трепло.

Я бы неплохо смотрелся в могиле Но я бессмертен, увы. Ведь вся моя жизнь - это ультранасилие, Вся моя жизнь - это ёбаный цирк! Я мотался по людям, сердцам, и рукам. Посмотри сколько боли, Смотри сколько ран. Я пытался быть лучшим Для всех и для каждого. После я сдался И стал сущим злом. Дома у Киры тепло, в холодильнике всегда есть еда, обои приятного желто-оранжевого цвета, на подоконниках стоят дивизии горшков с цветами, даже кот есть, но все равно квартира выглядит нежилой и неуютной. Цветы - искусственные, некогда на них ещё время свое тратить. На цветок жизни, по аналогии, тут тоже времени пожалели, вот и выросло черт пойми что. То ли из-за того, что мать почти всегда в ночную смену уходит,  то ли из-за отсутствия любви в семье. Одета, обута, накормлена – а дальше разбирайся сама, и, будь добра, не посвящай в это мать, и так на работе устала. Отец есть, но, если смотреть по российской типологии людей, он типичный представитель рода "инвалид бытовой". Пиво, растянутая футболка с логотипом компании двухтысячных, телевизор, подработка грузчиком и типичное "кто в доме мужик". Когда-то он был вполне перспективным юношей, что испугался брать на себя ответственность и строить карьеру, да и затушил весь свой потенциал в непрерывной зоне комфорта, выход из которой он даже не начинал искать - зачем? Вероятно, именно из-за него уважения к мужчинам дочь и не питает. На появление в своей квартире незнакомок он не реагирует – по телевизору крутят "Бригаду". Юлю сажают за стол на кухне – она здесь впервые, и наверняка последний раз. Кира все глаза прячет, даже в сторону Юли не смотрит. Роется в холодильнике, достает кастрюлю вермишелевого супа, и, не спрашивая, греет в микроволновке порцию. - Ты про Лизу рассказать обещала, – обращается к Кристине Юля, к ногам которой жмется большой рыжий кот Винсент, у которого, как и у его тёзки, повреждено одно ухо. Та, вздохнув, пускается в экспрессивный рассказ. От того, что мы с вами уже знаем, он отличается лишь одной подробностью - причиной отсутствия Кристины в школе. Алкоголь в дом Захаровых пришел после похорон деда, что от онкологии за считанные месяцы сгорел. Мать, что извратила свою любовь то ли из-за спирта, то ли из-за побоев отца, что в белой горячке и вовсе облик человеческий терял, сорвала все на дочери, мотивировав все страхом за ее жизнь, и в методах воспитания не скупилась, да так, что ребенку дышать тяжело было. После, чтобы и сплетен соседей, и вопросов социальных служб избежать, Кристину заперли дома. Брат, что до этого всегда вступался, да и в тот раз в школе возможную предательницу прижал, от постоянного присутствия сестры тоже устал, из-за чего домой старался еще реже приходить. А маленькая девочка с внешностью ангела сидела дома, пропитываясь парами спирта и родительскими ссорами, и начинала ненавидеть – искренне. Маленькое сердце черствело с каждой рюмкой на кухне, с каждой тяжелой оплеухой, с кажой отмашкой брата. То, кем Кристина стала за то время, она себе простить бы не смогла, а родителей обвинить не решалась – любила таки глубоко в душе. Вот и оказалась Лиза крайняя в ее глазах. Отвращение к себе накрывает - виновато трепло, что ее такой стать вынудила, вот пусть и огребает. Взрослея, конечно, Крис всю неправильность поступков своих понимала, но признать вину родителей все равно не могла – вот и продолжала на нее всех собак спускать. Да и странно, от боли Лизы удовольствия она получала больше,  чем от чьей-то чужой, но другим боль ей причинить позволить не могла - выбила дверь, даже не из-за криков, а из-за того,  что их причиной была не она. А вот тогда, в туалете, когда все издевательства были позади, и Лиза уже лежала на кафеле, ей вдруг невероятно захотелось ее приласкать, обнять, отдать ей все тепло, что в ее сердце осталось. Но это тоже признать она пока не могла, тем более – озвучить. Юля все сама поняла, с грустью осознав, что все они переломаны взрослыми, и ни шанса у них на спасение без вмешательства хорошего психиатра нету. Суп, что ей молча передала Медведева, на удивление вкусный для такой картонной семьи. По ухмылке Крис догадывается – готовила не мать, а сама Кира. - Хозяюшка, цены б не было, если б ещё и человеком нормальным была, – Шума язвит горько, понимая, что ни на каплю ее совесть не чище. Юля игнорирует Киру в упор, у Кристины спрашивает, где ванная, какое полотенце взять. Молча берет одежду, что пропахла духами насквозь. Моется,  пытаясь холодной водой смыть всю грязь. Грязь семьи, грязь последних дней, грязь ужасных червей, что изнутри прожирают черепушку своими доводами. Спать ее укладывают на диван в гостиной. В коридоре Кира прощается с подругой, что обязана ночевать сегодня дома - возвращается на пару дней мать, отцу стало легче, и она отлипла хоть немного от больничной койки. Мысленно Юля умоляет ее не уходить, не оставлять их наедине, но вслух ни слова не говорит, лишь грустно пялится в закрывшуюся дверь. В воздухе такое напряжение,  что вот-вот шаровая молния шибанет. Молчание гробовое нарушает лишь тикание старых советских часов, да шум телевизора из комнаты. - Ну, спокойной ночи, получается? - Кира цепляется за последнюю соломинку  надеясь хоть слово в свою сторону услышать,  пусть даже брань или оскорбление. Юля молча разворачивается, уходя в комнату. Отцу Киры, кажется,  абсолютно все равно, он из спальни и головы не высовывает. Сама же девушка, тяжело вздохнув,  направляется на кухню. Спать, зная, что за стеной лежит ее ангел, которому она крылья переломала и хребет вырвала, явно не получится. Глубокой ночью лишь она встаёт из-за стола, открывает форточку, вытаскивает из кармана брюк пачку мальбро. Как бы грязно и клишированно это не выглядело, но сама Кира видит в этом эстетику. Нелепая тяга к романтизации собственной жизни спасает от осознание серости, безрадостности собственной жизни. Наверное, именно поэтому эстетика русреала столь популярна на постсоветском пространстве. Докуривает, выкидывая в окно фильтр, направляется в комнату. Проходя через гостиную, замечает, что Юля калачиком свернулась на диване, а одеяло почти сползло на пол, закрывая лишь худые ноги. Порывается было поправить, но не решается даже дотронуться, и проходит мимо. Уже собираясь закрыть дверь, оборачивается, замечая, что Винсент уютно устроился в районе Юлиной груди. Вспомнив примету, предполагает, что тот пытается вылечить душу девушки, забрав ее боль себе. Ей кажется, что она слышит всхлипывания, но она предпочитает списать все на обман подсознания, нежели ещё раз осознать, насколько низко пала. Проваливаясь в полудрёму, она видит перед собой глаза, которые горят, светятся любовью и лаской, и вдруг, натыкаясь на Кирино лицо, заполняются слезами. Сначала это просто слезы, чистые,  кристальные, но с каждой секундой они темнеют, превращаясь в алые ручьи, что текут по такому красивому юному лицу. Губы начинают двигаться, сначала медленно и беззвучно, а потом все быстрее и громче, переходя на истошный крик: - НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ!... Вся ночь - нон-стоп из кошмаров, в которых она, в прямом и переносном смысле убивает Юлю. Просыпается она вся в слезах и с головной болью. Выходит - Юли нет, как и ее куртки с кроссовками. Видимо, та ушла,  едва проснувшись. Винсент грустно сидит на кухонном столе, зелеными глазами глядя в окно. Смотрит так серьёзно, будто все понимает, но помочь ничем не может. Поворачивается, и в душу заглядывает с сочувствием, как-будто единственный ее не осуждает. Потягивается в лучах первого солнца, с лёгкостью спрыгивает на пол и сам подходит к девушке. Фоном уже звучит телевизор - значит, отец проснулся. Накатывает волна отчаяния, мол, никогда не выбраться с этого дна, все ошибки не исправить, а всем вокруг на нее плевать, кроме кота, который впервые за долгое время сам на руки просится. Но сначала - ещё один ритуал. Натягивая куртку, в домашних тапках спускается на улицу курить, на самом деле - бежит от этого фонового равнодушия, от этого бесконечного дня сурка. Скоро, как всегда, вернется уставшая мать, съест тарелку супа, кинет сухое "спасибо" и ляжет спать, часам к двенадцати уйдет разгружать продукты для ближайшего магазина отец, вернётся вечером, и снова начнут вести следстве советские менты, и снова мать начнет жаловаться, что он, дармоед, даже выспаться ей не дает. Снова начнет про лучшие годы, снова прозвучит извечный вопрос: - Кто в доме мужик? Но мать же его любит, и уже через пол часа Киру выставят за дверь "погулять". Да, неплохо, когда драки влюбленных кончаются оргиями, но плохо, когда шестилетняя девочка в минус пятнадцать на улице одна в десять вечера, и плохо, когда совсем некуда идти - дома даже дверь до одиннадцати не откроют. Взрослея, дома и самой находится хотелось все меньше, и вот уже она уходит ночевать к подругам, уходит на всю ночь в клуб, а с утра в школу - главное, не домой. Сжимая в кармане пачку, мысленно обещает, что станет взрослой и навсегда из этой атмосферы сбежит, купит однушку в другом городе,  сделает ее в чёрно-серых тонах и никогда не купит телевизор. Вытаскивает из куртки наушники, и, затягиваясь, включает первую попавшуюся песню из избранного. Здесь меня никто не удержит, Не заставит с собою быть рядом. Тут покоится чья-то надежда - Мне такого исхода не надо. А пока - наплевать на жалость. Задыхаюсь вновь от удушья. Не смотри, опусти глаза вниз, Не слушай. Открывает телеграм, заходит в беседу класса и впервые за все одиннадцать лет пишет Лизе, надеясь хотя бы убедиться, что сейчас Юля цела. Прочитано. Была недавно. * * * Лизе бы самой знать, нормально ли все с Юлей. Мобильный у той то ли разряжен, то ли в режиме полета со вчерашней ночи, на сообщения не отвечает, даже не читает. Нехило перепугавшись из-за сообщения Киры, Лиза начинает судорожно вспоминать адрес квартиры Чикиной, планируя отправиться туда. Вспоминая все рассказы Юли об ужасах ее семейки, принимает здравое решение - не идти туда одной. И вот, через час они с Виолеттой уже стоят перед дверями квартиры. Обивка порвана - то ли случайно задели чем-то острым, то ли в пьяном бреду сочли это веселым развлечением. Может, это предупреждение от неравнодушных соседей. Заходить страшно, но волнение за подругу пересиливает, и Лиза аккуратно стучится.