кошмар, именуемый реальностью

*****

Чонин снова остался на дополнительную тренировку с Давоном. Это уже стало традицией… Ну, не очень хорошей традицией. Выпроводить мемберов из зала Давону сегодня далось сложнее. Минхо буквально настаивал на том, чтобы Чонин остался с ним, дабы они вместе исправили все недочёты в хореографии, а Чан же и вовсе был против второй тренировки, смотря на состояние младшего. Он ещё не забыл, как Чонин чуть не потерял сознание пару часов назад. Как он мог позволить ему остаться после такого? Но Чан всё же позволил. Давон мастерски навешал ему лапши на уши, уверяя, что с их драгоценным макнэ ничего не случится. Он заверил, что не будет изнурять Чонина прогонами, а просто поможет ему разобраться с проблемными связками в хореографии. Чан колебался, но в итоге разрешил макнэ остаться. Хотя сам Чонин отчаянно надеялся, что лидер скажет «нет» и он сможет спокойно уйти в общежитие вместе со всеми. Увы, реальность оказалась слишком жестокой. Как только остальные ушли, Давона тут же стал холодным и пугающим. Чонин всё же вставал на прогоны, выжимая из себя последние силы. Он двигался чисто на автомате, не в силах добавить выразительности в свои движения. И в середине, наверное, тысячного прогона, его ноги окончательно подкосились, и он рухнул на прохладный пол, едва успев выставить руки вперёд. Удар отозвался в запястьях и локтях. Он зажмурился, прижимаясь лбом к паркету, пытаясь хоть как-то скрыть наворачивающиеся на глаза предательские слёзы. Он не должен плакать. Не сейчас. Только не при нём. Но тихие всхлипы выдали его. Он слышал, как его собственное дыхание прерывается, чувствовал, как по щекам катятся горячие капли. Он был так унизительно слаб. Тут послышались медленные шаги. Давон подошёл и сел на корточки прямо перед ним. Чонин не поднял голову, а лишь сильнее сжался. — Что случилось? — голос хореографа прозвучал сверху, притворно-сочувственно. Сильные пальцы вцепились в его волосы на затылке. Резким, болезненным движением Давон задрал голову Чонина вверх, заставив того открыть глаза. Их взгляды встретились. Давон смотрел на него с каким-то любопытствующим интересом, а на его губах играла лёгкая улыбка. — Ну что ты, Чонин-а, — Давон медленно смахнул рукой слезу, покатившуюся по щеке макнэ. — Не смотри так испуганно, я же не насилую тебя. Хореограф усмехнулся, не отводя глаз от Чонина. Ян же мелко задрожал. Если Давон пытался пошутить, то у него это явно не получилось. Чонину просто хотелось встать и убежать к чертям отсюда, но его словно приклеили к этому грёбаному полу. Он не мог пошевелиться. Страх сковывал всё его тело. Рука хореографа опустилась на бедро Чонина. Сначала это было просто тяжелое прикосновение. Потом — нажим. Сильный, целенаправленный. Острая боль пронзила тело Яна. Он невольно зашипел, пытаясь отодвинуться, но Давон лишь сильнее вдавил пальцы в его плоть, прямо поверх свежих, незаживших шрамов, которые горели под этим прикосновением. — Что у тебя там? — Давон нарочито удивленно поднял бровь. — Болит?Или… есть что скрывать? Чонин замер. Ему хотелось кричать, вырваться, но тело не слушалось. Оно было обмякшим, предательски слабым. — Всё, хватит лениться, — Давон вдруг убрал руку, встал и отряхнулся, будто прикоснулся к чему-то грязному. — Вставай. Чонин тихо захныкал. Он не хотел вставать. Он хотел просто уйти домой. — Я сказал — встань! — воскликнул Давон. Не дождавшись действий со стороны Чонина, он рывком потянул его за руку, заставив подняться на ноги. Ян едва устоял, мир перед его глазами поплыл. — А теперь вставай на прогон. Не выводи меня из себя. Не в силах препираться, Чонин с горем пополам занял исходную позицию, чувствуя, как под взглядом Давона его тело коченеет. Музыка резко началась. Он двигался механически и бездушно. Каждый прыжок, каждый поворот давался невыносимо тяжело. Не прошло и тридцати секунд, как музыка оборвалась. — Стоп! — Давон вырубил музыку с таким раздражением, что колонки задрожали. — Это что вообще такое? Бревно, ей богу. Он быстрыми шагами подошёл к Чонину. Ян замер, ожидая нового унижения. — Ты вообще когда-нибудь растягивался? — Давон схватил его за руку выше локтя и резко потянул за спину. Боль пронзила его плечо. Не дожидаясь ответа, хореограф одной рукой прижал его руку к лопатке, а другой обхватил Яна за талию, притянув к себе так близко, что Чонин почувствовал каждую складку на его одежде. Пальцы Давона впились в его бок, прощупывая рёбра, затем скользнули ниже, к бедру, и снова задержались там. — Ногу выше, — прошипел Давон ему в ухо, одновременно толкая его колено, чтобы сделать выпад шире. Его другая рука теперь лежала на внутренней стороне бедра Чонина, опасно высоко, почти у самого паха, и медленно, будто невзначай, двигалась вверх-вниз. — Ты должен быть пластичным, а ты сжимаешься. Расслабься. От этого прикосновения по телу Чонина пробежала судорожная дрожь. В горле встал ком. Он пытался дышать, но не мог. Слёзы, которые он так отчаянно сдерживал, снова хлынули градом из его глаз. Давон это заметил. Он ослабил хватку и отстранился на шаг, оглядывая Чонина с явным презрением. — Опять плачешь? — в его голосе зазвучала ледяная насмешка. — Совсем как ребёнок. Ты же айдол, Чонин-а, публичное лицо. Должен уметь терпеть. А ты ноёшь от каждого прикосновения. Он покачал головой, показывая, что разочарован. — И как с таким, как ты, работать? Ни пластики, ни выносливости — вообще ничего. Одна эмоциональная нестабильность. Его взгляд снова скользнул по Чонину, будто оценивая бракованный товар. — Я просто не понимаю… Я трачу на тебя своё личное время. И вместо благодарности я получаю слëзы? Чонин молчал, опустив глаза. Его губы были плотно сжаты. — Ты отстаешь от остальных настолько, что это бросается в глаза даже слепому. Знаешь, на фоне своих хëнов ты выглядишь как… любитель, которого случайно занесли на сцену к профессионалам. Каждое слово било точно в цель, в самое больное место. Чонин почувствовал, как на его щеках загорается стыдливый румянец. — И знаешь, что самое обидное? — Давон понизил голос, перейдя на язвительный шëпот. — Они, твои любимые хёны, закрывают на это глаза, чтобы не расстроить тебя. А я — единственный, кто готов говорить тебе правду. Я пытаюсь помочь тебе, понимаешь? А ты… Ты сопротивляешься! — Давон резко повысил голос, и эхо отозвалось по залу. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Чонина, и наклонился, чтобы быть на одном уровне с его лицом. — Ты позоришь Stray Kids. Все они пашут как проклятые, а ты… ты выставляешь их на посмешище! Ты — их слабое место, Чонин. И если ты сейчас не возьмешь себя в руки и не примешь мою помощь, то так и останешься позорным пятном на репутации группы. Чонин стоял, не в силах пошевелиться. Слова хореографа вонзались в него, прожигая насквозь. В ушах гудело, а в груди расцветала знакомая, удушающая тяжесть вины перед группой. — Так что давай договоримся, — Давон выпрямился, и его голос вновь стал нейтральным. — Ты перестанешь реветь и сопротивляться. Ты будешь делать то, что я говорю, и так, как я говорю. Без вопросов и без этих дурацких взглядов испуганного кролика. Ты понял меня? Чонин, поборов спазм в горле, кивнул. Едва заметно. Это было все, на что его хватило. — Отлично, — удовлетворенно произнес Давон. — Тогда начнем снова. С самого начала. И я хочу видеть прогресс. Если я увижу хоть одну слезу, мы задержимся здесь до утра. А теперь — вставай на прогон. Чонину ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

*****

Из всех тренировок эта, наверное, была самой отвратительной. Когда Давон ушëл, Чонин рухнул на прохладный пол, чувствуя, как дрожь, которую он сдерживал последний час, наконец прорвалась наружу и сотрясает всё его тело. Он лежал на спине, уставившись в ослепительно белые панели потолка. Слова Давона, как заезженная пластинка, крутились у него в голове. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Всë, что сказал хореограф, было правдой. Он — самый слабый участник группы. Он тянет их вниз. Каждый его промах на сцене, — это не его личная неудача, это пятно на всей группе. На всех семерых, которые работают не покладая рук, в то время как он… едва может справиться с базовой хореографией. От стыда внутри все сжималось. Ему хотелось провалиться сквозь этот пол, исчезнуть, чтобы они наконец могли сиять по-настоящему — без его неуклюжего присутствия где-то с краю. А потом в памяти всплыли чужие горячие руки, «исправляющие позу». Те, что слишком долго лежали на пояснице. Те, что сжимали бедро, надавливая на свежие шрамы, пока по телу не пробегала волна тошнотворной боли. Те, что скользили по ребрам, по бокам, задерживаясь там, где не должны были. Каждое такое прикосновение оставляло на коже невидимый, но жгучий след. Он зажмурился, пытаясь стереть эти ощущения. «Это просто тренировка, — пытался он убедить себя. — Хореограф имеет право поправлять». Но в глубине души другой голос подсказывал, что так быть не должно. А потом этот же голос шептал самое страшное: «А что, если ты всё выдумал? Что, если ты просто такой… озабоченный? Что, если ты просто неправильно всё воспринимаешь?» Мысль рассказать об этом кому-то из хёнов вызывала у него приступ леденящего ужаса. Он представлял их лица — сначала недоумение, потом неловкость, а затем, возможно, раздражение или даже отвращение. «Не позорь нас и не выдумывай глупостей», — это то, что он больше всего боялся услышать. Поэтому лучше молчать и терпеть. Это его наказание за то, что он такой никчемный. За то, что позорит хëнов своим существованием. Может, даже справедливо, что кто-то заставляет его чувствовать себя так грязно и беспомощно. Может, он этого заслуживает. Чонин лежал, пока тело постепенно не начало остывать, а дрожь — стихать, сменившись всепоглощающей апатией. Медленно, будто против собственной воли, он повернул голову и взглянул на большие часы на стене. 23:47 Чёрт. Паника кольнула под рëбра. Он задержался слишком надолго. Чан уже наверняка начал волноваться. Ещë одна причина для разочарования. И ещë один повод для упрëков. Ему предстоял долгий путь до общежития. И еще более долгая ночь впереди.

*****

Чонин остановился перед знакомой дверью общежития, его рука непроизвольно сжала лямку спортивной сумки так, что костяшки побелели. Он не спешил заходить во внутрь. Он лишь упёрся лбом в дверь и закрыл глаза. Она приятно охлаждала кожу головы Чонина, из-за чего тому всё меньше хотелось входить во внутрь. Когда он оторвался от двери, то посмотрел на экран телефона, который держал в другой руке. Дисплей показал яркие цифры «0:23» и над ними — два пропущенных вызова от Чана. Ян закусил губу. Чан, наверное, ещë не спал. Встречаться с ним сейчас, смотреть в эти уставшие, но всё понимающие глаза, выслушивать спокойные, но полные разочарования вопросы… Нет. Он не мог. Не сегодня. Чонин вдохнул полной грудью, набравшись ледяного воздуха, и резко толкнул дверь. Она открылась с тихим щелчком. Внутри царила непривычная тишина, нарушаемая лишь мерным гудением холодильника из кухни. Свет в коридоре был приглушен. «Спят, наверное», — мелькнула слабая надежда. Он прислушался, затаив дыхание. Ни голосов, ни шагов. С облегчением, граничащим с головокружением, Чонин присел на корточки, чтобы разуться в темноте, нащупывая шнурки дрожащими пальцами. Он чувствовал себя по-дурацки. Каждый скрип половицы под его носком заставлял его вздрагивать. «Просто дойти до комнаты. Просто лечь. Никого не будить. Ни с кем не говорить», — эта мысль стала его мантрой. Он прополз мимо приоткрытой двери гостиной. Сердце заколотилось сильнее, но внутри никого не было. Еще несколько шагов — и вот его дверь. Он осторожно надавил на ручку, затаив дыхание, и вошëл. На своей кровати, уткнувшись в телефон, сидел Джисон, закутанный в огромный худи. А рядом с ним лежал Минхо, что-то оживленно показывая на экране своего айпада. Конечно. Это было почти очевидно. Минхо и Джисон были неразлучны в эти свободные вечерние часы. Их тихое присутствие в комнате, которое обычно было бы приятным фоном, сейчас обрушилось на Чонина новой волной усталости и неловкости. Он просто хотел лечь спать. Хотел избежать лишних разговоров. Поэтому Чонин попытался пройти к своей кровати как можно незаметнее, бросив сумку на пол у шкафа. Но это движение привлекло внимание. — Йен-а, ты вернулся, — раздался спокойный голос Минхо. Чонин вздрогнул всем телом. Он замер на месте, не поворачиваясь, чувствуя, как по спине пробежали ледяные мурашки. Эта его реакция была глупой. Это же Минхо. Его хён. В тишине комнаты его вздох прозвучал оглушительно громко. Он медленно, через силу, развернулся. Минхо уже встал с кровати Джисона. На его лице мелькнула тень растерянности — недоумение от такой резкой реакции. Он на секунду замер, его глаза изучали Чонина, считывая напряжение в каждой его мышце и во взгляде, упершемся куда-то в пол у его ног. Без лишних слов Минхо медленно протянул руку вперëд, давая тому время отпрянуть. Чонин видел эту руку краем глаза. Внутри всё кричало, чтобы он отшатнулся. Прикосновения. Он не мог выносить прикосновений. Но это был Минхо. И если он отпрянет сейчас, после своей истерики на тренировке, после того как накричал на Хёнджина… они точно подумают, что он окончательно сошëл с ума. Что он их ненавидит. Что он… отвратителен. Он впился ногтями в ладони и стоял, как истукан, заставляя себя не шевелиться, когда рука Минхо легла ему сначала на плечо, а потом обвила его в легком объятии. Чонин не ответил на объятие. Его тело оставалось таким же напряженным. Но он и не вырывался. Он просто стоял, чувствуя тепло другого человека. И этот простой жест вызвал в его груди такое болезненное сжатие, что он едва не задохнулся. Минхо не ненавидел его. Они не ненавидели его. Эта мысль была невероятной. Типа… Как они могут не ненавидеть его? Он видел себя со стороны — жалкого, вечно ноющего, срывающегося на тех, кто к нему добр. Он облажался сегодня на тренировке. Он — обуза, «пятно на репутации группы», как сказал Давон. А они… Минхо просто обнял его. Это не укладывалось в голове. От этой незаслуженной доброты внутри него что-то надломилось. В моменте он почувствовал себя опустошëнныи и обмяк в руках старшего. — Чонин-а, — голос Минхо прозвучал прямо у его уха, тихо, чтобы не будить, кажется, уже задремавшего Джисона. — Пойдём поедим? Объятие ослабло, но Минхо не отпускал его полностью, слегка придерживая за плечо. Чонин, наконец, мотнул головой, выныривая из оцепенения. — Я… я не голоден, — прошептал он. — Не голоден? — Минхо приподнял бровь, и в его взгляде появилась непоколебимая твердость. — Ты тренировался чёрт знает сколько часов, Чонин, поэтому возражения не принимаются, — он закончил фразу легкой ухмылкой и, не дав Яну опомниться, взял его за запястье и повëл к двери. Их путь на кухню был коротким, но Чонину он казался бесконечным. Он плëлся следом, чувствуя, как каждая мышца ноет в унисон с беспорядочным стуком в висках. Когда они уже почти дошли до кухни, дверь распахнулась, и на пороге возник Чан. Он держал под мышкой ноутбук, а на лице его застыло выражение глубокой усталости. Чонин мысленно заорал. Конечно, у него и двадцати минут не получилось продержаться, не попавшись Чану на глаза. — О, — тихо произнес лидер, его взгляд скользнул по макнэ. — Чонин, как давно ты вернулся? — Недавно, — ответил за него Минхо, слегка подталкивая младшего вперëд и входя на кухню. Чан проследовал за ними, его взгляд упал на время на микроволновке. Уже была половина первого ночи. — Инни, — Чан вздохнул, проведя рукой по лицу. — В следующий раз, если снова останешься заниматься, не задерживайся так долго. Отдых тоже важен. Понимаешь? И тут Чонин и Минхо, как по команде, синхронно склонили головы набок, уставившись на Чана. На их лицах читалось примерно одно и то же: «Это говорит он? Сам Бан Чан, король ночных посиделок в студии и забытых перекусов?» Ирония ситуации витала в воздухе настолько плотно, что Чонин на секунду забыл о своëм стыде. — И кстати, Чонин, — снова послышался голос Чана. — Поставь уже звук на телефоне. — А… — Чонин неловко почесал затылок, чувствуя, как уши наливаются жаром. — Точно. Извини, хён. Взгляд Чана смягчился. Он сделал шаг ближе, сокращая дистанцию между ними. — Инни, мне также нужно извиниться перед тобой. Чонин замер. Его глаза расширились от шока. Он тупо уставился на Чана, не веря своим ушам. Он хотел… извиниться? Перед ним? — Я не должен был так резко говорить с тобой на тренировке, — продолжил Чан, его голос был тихим. — Я знаю, что ты стараешься. Я знаю, что ты много работаешь дополнительно. Мне не стоило вымещать на тебе своë раздражение. Ты просто устал. Завтра у нас выходной — отдохни как следует. Чонин стоял, не в силах вымолвить ни слова. В его голове царил хаос. Чан извинялся. За правду, которую сказал. За то, что указал на его ошибки, которые были налицо. Это было так несправедливо по отношению к Чану и так… так неправильно. Но он лишь кивнул, выдавив из себя хриплое «хорошо, хён». Больше он ничего не мог сказать. Слова благодарности или принятия извинений застряли комом в горле, перемешавшись со стыдом. Минхо, наблюдавший за этой сценой, легонько подтолкнул Чонина к столу. — Садись. Я разогрею тебе суп. Поздний ужин стал для Чонина новым испытанием. Он сидел, скрючившись над тарелкой с миёккуком, который разогрел Минхо, и механически отправлял ложку за ложкой в рот. Каждый глоток отдавался тяжестью в и без того переполненном тревогой желудке. А через стол на него был устремлëн пристальный, изучающий взгляд Минхо. Чтобы разрядить тишину, старший завëл непринуждëнную беседу. О новом меме, который увидел в интернете. О глупом видео с кошкой, которое прислала менеджер. О планах на завтрашний ленивый день. Его голос был спокойным. Он не требовал ответа, просто заполнял пространство успокаивающим фоном. Чонин лишь кивал или односложно мычал что-то в ответ, уставившись в тарелку. Когда тарелка наполовину опустела, Минхо сделал паузу. Он облокотился на стол, подперев подбородок рукой. — Йен-а, — начал он, и его тон стал чуть более серьезным. — Тебе стоит завтра поговорить с Хёнджином. Хорошо? Чонин, не поднимая глаз, коротко кивнул: — Мне жаль, что так вышло, — пробормотал он в тарелку, чувствуя, как знакомый комок стыда подкатывает к горлу. — Я понимаю, — мягко сказал Минхо. — Но он не злится на тебя. Он помолчал, давая словам улечься, а потом продолжил, и его голос стал ещë тише: — Чонин… — он сделал небольшую паузу, привлекая внимание макнэ. — Если тебя что-то беспокоит… что угодно. Ты можешь рассказать нам. Ясно? Не обязательно всем сразу. Хоть мне, хоть Хёнджину, хоть Чану. Мы… одна команда. Не забывай это Эти слова, произнесëнные так просто и искренне, обожгли Чонина сильнее, чем любая язвительность Давона. В них была та самая доброта, которой он так боялся, поскольку считал незаслуженной. Его глаза снова предательски затуманились. Он резко опустил голову, уставившись в остатки супа, и лишь снова кивнул. — И знаешь, Йен-а, — вновь начал Минхо, его палец легонько постукивал по столу. — На тренировке… Хёнджин сказал, что видел тебя в туалете. Чонин замер. Он не поднял головы, всё его тело напряглось, как струна. — Он сказал, что ты был сам не свой, — продолжил Минхо, осторожно подбирая слова. — Стоял, не двигаясь, будто в другом мире. И выглядел ты… не очень. Тебе нездоровится, Йен-а? Сегодня на практике ты и правда был каким-то вялым, — он сделал паузу, давая Чонину время ответить, но тот молчал. — Ты же знаешь, что если что-то не так, лучше сказать. Скрывать плохое самочувствие — себе дороже. Внутри Чонина всё сжалось. Хёнджин рассказал. Ну, конечно, рассказал. Они всё обсуждают и всё видят. Если они заподозрят, что он болен, его отстранят от тренировок. Он отстанет ещё больше. — Нет, хён, — его голос прозвучал слишком резко. Он заставил себя смягчить тон, подняв на Минхо широко раскрытые, почти умоляющие глаза. — Я в порядке, правда. Честно. Я просто… э-э… не выспался прошлой ночью. Больше такого не повторится, обещаю. Он пытался вложить в слова как можно больше убедительности. Он видел, как Минхо недоверчиво смотрит на него. Эти тëмные глаза, казалось, видели его насквозь. Минхо долгих десять секунд молча изучал его. Его взгляд был тяжёлым. Затем он слегка прищурился. — Хорошо, — наконец сказал он. — Ладно, пусть будет «не выспался», — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Но если я в следующий раз увижу, что с тобой что-то не так, я тут же попрошу менеджеров или Чана отстранить тебя от тренировок. Понял? Это была ловушка. В его тоне не было злости, но звучал он очень серьёзно. — Я понял, хён, — тихо ответил Чонин. Он с силой сжал в кулаке под столом свою дрожащую правую руку. Больше они не говорили ни о чём важном. Минхо снова перевел разговор на что-то нейтральное, а Чонин, стиснув зубы, заставил себя доесть оставшийся в тарелке суп и несколько ложек риса, которого позже наложил ему Минхо.

*****

Два пальца надавливали на корень языка. Чонин снова провоцировал рвотный позыв. Он зажмурился, поскольку не хотел видеть отвратительную картину перед собой. Звуки, издаваемые им, перекрывала льющееся из крана вода. Чонин был идиотом. Чонин ненавидел рвоту. Но он не мог придумать ничего лучше, чем заниматься этим прямо сейчас. Он хотел завтра снова ощутить себя пустым, лёгким и невидимым. Чонин вытащил два пальца изо рта. У него не было сил подняться с пола. Голова невыносимо сильно трещала, а в конечностях ощущалась ужасная слабость. Одна рука по-прежнему «обнимала» унитаз, а вторая — та, которой он вызывал рвоту — слегка подрагивала. Его голова была низко опущена, из-за чего боль ощущалась ещё и в шее. Спустя время Чонин наконец открыл глаза, и тихая одинокая слеза медленно скатилась по его щеке. Но он тут же избавился от неё, раздражённо стерев рукавом своей кофты. Он сплюнул остатки рвоты в унитаз и нажал на кнопку смыва. Зашипела вода. И вместе с этой водой, в её монотонном гуле, растворились слова Минхо: «Если тебя что-то беспокоит, ты можешь рассказать нам».