кошмар, именуемый реальностью

*****

После интенсивной совместной работы в танцевальном зале Чонин и Хёнджин сидели на прохладном полу, прислонившись спинами друг к другу. В зале царила глубокая, умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь их синхронизированным, постепенно успокаивающимся дыханием. Чонин провёл рукой по влажным от пота волосам, чувствуя усталость в мышцах — ту самую, которая знаменует честно проделанную работу, а не ту, что сковывает от переутомления. На его лице, вопреки усталости, играла лёгкая, почти неуловимая улыбка. Это была тренировка, кардинально отличавшаяся от всех тех, что он проводил с Давоном. Здесь не было страха, унизительных прикосновений, язвительных комментариев. Было только терпение, чёткие объяснения и поддержка. Хёнджин не гнался за количеством прогонов. Он ловил суть. «Вот здесь, Инни, ты слишком зажимаешь плечо, оттого движение получается коротким. Посмотри, как делаю я». И он показывал — не прикасаясь, а просто двигаясь рядом. И они разбирали все ошибки. Без раздражения и без спешки. Хотя Хёнджин тоже иногда поправлял его физически — лёгким касанием к локтю, чтобы выпрямить руку, или мягким нажатием на лопатку, чтобы раскрыть грудную клетку. Но это были иные прикосновения. Они не заставляли Чонина сжиматься в комок, не вызывали волны тошноты. Они были… безопасными. И оттого невероятно ценными. Чонин чувствовал прогресс. Не головокружительный, но осязаемый. Он ловил себя на том, что начинает чувствовать музыку. Что сложная связка, над которой он бился два дня, наконец поддалась и вышла не коряво, а… почти правильно. А когда получалось «почти правильно», лицо Хёнджина озарялось такой искренней радостью, будто он сам только что выиграл чемпионат мира. Эта радость была заразительнее любой похвалы. И сейчас, сидя на полу, чувствуя спиной тепло Хёнджина, Чонин позволил себе на миг забыть о голоде, о ночных кошмарах, о холодных глазах Давона. Он почувствовал, как тяжесть на его плече увеличилась. Хёнджин откинул голову назад, и она мягко упала на его плечо. Чонин приоткрыл глаза и скосил взгляд. Хёнджин сидел, полуприкрыв веки. Его лицо было спокойным. На висках блестел пот, волосы прилипли ко лбу. Он дышал ровно, и в этой расслабленной позе Чонин вдруг увидел не просто своего шумного, навязчивого хёна, а человека. Уставшего, доброго, потратившего свой выходной вечер, чтобы помочь ему, жалкому, выбраться из трясины неуверенности. И не просившего за это ничего. — Йен-а, — голос Хёнджина был чуть хрипловатым от усталости, но в нём слышалось глубокое удовлетворение. — Ты сегодня хорошо поработал, — не отрываясь от плеча Яна, он протянул руку и нежно взъерошил волосы младшего. — Спасибо, хëн, — Чонин перехватил руку Хвана, которая всë ещё лежала у него на волосах. Он не стал её снимать, а просто сжал в своей. «Спасибо, хён» — эти два слова значили сейчас гораздо больше, чем просто вежливость. Они значили «спасибо, что остался», «спасибо, что не злишься», «спасибо, что веришь в меня, даже когда я сам в себя не верю». — Ох, чёрт, — через пару минут пробормотал Хёнджин. — Уже почти одиннадцать. Чонин с лёгким удивлением повернул голову к большим часам на стене. 22:50. Четыре часа пролетели как одно мгновение. Время с Давоном тянулось мучительно, каждая минута была испытанием. А здесь… здесь оно просто текло, наполненное смыслом и сосредоточенным старанием. — Ладно, тогда давай сворачиваться, — с неохотой сказал Хёнджин, наконец поднимая голову с его плеча. Он потянулся, и его суставы хрустнули. — Нам стоит скорее вернуться домой, пока Чан-хён не развесил по району листовки о пропавших без вести, — он хмыкнул, и в его голосе снова зазвучали знакомые шутливые нотки.

*****

Утро следующего дня не началось с тихого пробуждения. Оно ворвалось в комнату Чонина и Джисона с грохотом. Первым тревожным звоночком был крик Джисона — не просто недовольный стон, а испуганно-возмущённый вопль. Чонин, погружённый в глубокий сон после вчерашней физической и эмоциональной разрядки, резко открыл глаза. Он ещё не успел сообразить, что происходит, как вдруг увидел, что на его кровать с громким «Уф» плюхнулся Чанбин. — Знаете, до этого момента я думал, что вас ничего не объединяет, кроме одной комнаты, — с наигранной серьёзностью проговорил Чанбин. — Но безграничная любовь ко сну у вас общая. Вас совсем не добудишься нормальными методами! В этот момент из-за спины Чанбина показалась фигура Джисона. Тот был мокрым с головы до ног. Его волосы липли ко лбу, а простая белая футболка промокла насквозь, обрисовывая контуры тела. На его лице читалось чистейшее возмущение. — Лучше бы вообще не будил, чем так!— проревел Хан, с разбегу налетая на кровать, пытаясь повалить Чанбина. — Я тебе это припомню! Зубную пасту с острым соусом поменяю! — Боюсь, боюсь, — усмехнулся Чанбин, ловко уворачиваясь от мокрых объятий, слегка отталкивая разъярённого Джисона. — На кой чёрт вы вообще ставите по пятьсот будильников, если их даже за километр слышат все, кроме вас? Это какая-то сверхспособность — спать под сирену. — Ну, чтоб было! — отмахнулся Джисон. — Да и вообще, знал бы ты, с каким трудом я бужу Чонина обычно! Сегодня я впервые так проснулся, благодаря тебе! При упоминании младшего они оба повернули к нему головы. Чонин в этот момент как раз неуверенно поднялся на локтях, его волосы торчали в разные стороны, а взгляд был мутным и непонимающим. Он всё ещё пытался осознать, почему Джисон похож на утопленника, а на его кровати сидит довольный собой Чанбин. — Видишь! — торжествующе воскликнул Джисон, указывая на Чонина пальцем. — Он даже сейчас спит! Ян, пошатываясь, встал с кровати, пытаясь привести в порядок спутанные мысли и отойти после внезапного пробуждения. — Что вы так разорались с утра пораньше?! — раздался новый голос, громкий и слегка раздражённый. В дверь, без стука, влетел Сынмин. Его обычно идеально уложенные волосы сегодня напоминали гнездо, глаза были прищурены от сна, а на лице красовалось выражение человека, которого разбудили посреди самого сладкого сновидения. При виде троицы он замер, переводя взгляд с мокрого Джисона на самодовольного Чанбина и на окончательно сбитого с толку Чонина. — Это всё он, — Джисон тут же ткнул локтем в бок Чанбина, получив в ответ недовольное ворчание. — Он вылил на меня стакан ледяной воды! — О, — лицо Сынмина вдруг прояснилось, и он громко рассмеялся. — С Хёнджином случилось то же самое! Минхо-хён, кажись, литр на него вылил из кувшина. Чанбин присоединился к его смеху: — Поэтому, Ханни, не выделывайся, — сказал он, подмигивая мокрому другу. — Стаканчик — это ещё цветочки. — Если вы, четверо болванов, хотите до обеда ходить голодными и опоздать на занятия, то продолжайте в том же духе страдать фигнёй, — за спиной у Сынмина, в дверном проёме, возникла фигура Минхо. Он стоял, скрестив на груди руки, и всем видом старался изобразить сурового надзирателя, но уголки его губ предательски дёргались. В руках он небрежно держал пустой пластиковый кувшин. — У меня нет времени ждать, когда вы наконец соизволите выйти из комнаты. — Не будь таким грубым, хён, — простонал Джисон, наконец смирившись со своей участью и поднимаясь с кровати. Вода с него всë ещё капала на пол. — В любом случае во всём виноват Чанбин. Это он начал! — Да иди ты, — беззлобно огрызнулся Чанбин, тоже поднимаясь и потягиваясь.

*****

Прохладный пластик двери кабинки туалета упирался Чонину в спину. Он сидел на полу, сильно обхватив колени руками. В ушах стоял звон — не от громкой музыки, а от той тишины, что наступила внутри после очередной тренировки, проведённой наедине с Давоном. Он не понимал. Совершенно не понимал. Сегодня на основной тренировке у него всё получалось хорошо. Движения были чёткими, прыжок — выше, связка перед припевом наконец перестала выглядеть как судорожная попытка удержаться на ногах. Он видел одобрительные кивки Минхо, ловил ободряющую улыбку Хёнджина в зеркале. Он чувствовал прогресс, пусть и крошечный, но он всë равно за него отчаянно цеплялся. Но для Давона этого словно не существовало. Чонин с силой прижал ладони к глазам, пытаясь стереть ощущения рук хореографа на себе. Но они въелись под кожу — воспоминание о чужих пальцах, о навязчивой близости, о том, как его собственное тело предательски дрожало. Он снова чувствовал себя грязным. И в то же время — жалким слабаком. Может, он всё преувеличивает? Может, Давон и правда просто пытается помочь, а Чонин, со своей тревожностью и недосыпом, накручивает себя? Но тогда почему… почему помощь должна ощущаться именно так? Почему от помощи Хёнджина хотелось плакать от облегчения, а от «помощи» Давона — сгореть на месте от стыда? Он обхватил свои плечи руками, ногтями впиваясь в кожу через ткань футболки. Боль была острой, ясной, отрезвляющей. Лучше эта боль, чем тот тошнотворный ужас. «Ты должен справиться сам, — шипел внутренний голос. — Ты не можешь ничего рассказать хëнам. Не имеешь права обременять их. Они устали. У них свои проблемы. Ты и так уже обуза. Просто терпи. Просто стань лучше, и, может, он отстанет». Но как стать лучше, когда каждая тренировка высасывает не только силы, но и последние остатки уверенности? Когда прогресс, добытый вчера с Хёнджином, сегодня в глазах Давона будто обнуляется, превращаясь в прах? Чонин тяжело дышал, его грудь болезненно вздымалась. Слёз не было. Он слишком выгорел, чтобы плакать. Осталась только тягучая, всепроникающая усталость. Как же ему хотелось, чтобы всё это просто прекратилось. Чонин мечтал, чтобы всё, что сейчас с ним происходило, оказалось каким-то обычным страшным сном. Кошмаром. Но почему-то этот кошмар всё никак не заканчивался.

*****

На следующий день всë повторилось снова. Ян старался изо всех сил. Каждое движение он продумывал заранее, мысленно повторяя подсказки Хёнджина. Первые прогоны прошли… нормально. Не идеально, но без явных косяков. Чонин даже позволил себе надеяться на то, что Давон не докопается до него. Но надежда разбилась в момент первой же остановки песни. — Стоп, — голос Давона прозвучал резко. Музыка умолкла. Все замерли. — Чонин. Ты что делаешь? Ян замер, чувствуя, как кровь отливает от лица. — В этой связке ты снова заваливаешь корпус. Мы вчера тридцать минут над этим работали. Тридцать, — Давон медленно поднялся и пошёл к нему. Его шаги отдавались гулко в внезапной тишине. — Давай, попробуй снова. Сердце Чонина колотилось так, что, казалось, его слышно во всём зале. Он поймал встревоженный взгляд Хёнджина, который тут же сделал шаг вперёд, но Минхо, стоявший рядом, почти незаметно положил руку ему на локоть, удерживая. Чонин принял позицию, его руки дрожали. Он начал движение, но почувствовал, как равновесие подводит его. Не успел он закончить, как Давон оказался прямо за его спиной. — Вот видишь, — прошептал он так, что слышно было только Чонину. — Бездарность, — И его руки легли на бока Яна, пальцы впились в рёбра, чтобы «выпрямить корпус». Прикосновение было жёстким, почти болезненным, но длилось оно всего секунду, чтобы не привлекать внимание других парней. Но Чонин всë равно застыл, не дыша, глядя в зеркало на своё искажённое от напряжения отражение и на лицо Давона над его плечом. В зеркале хореограф улыбался. — Всё, — громко сказал Давон, отпуская его так же внезапно, как и схватил. — Продолжаем. Чонин, с тобой разберёмся отдельно позже. Это «позже» повисло в воздухе ледяной угрозой. Чонин едва слышал, как заиграла музыка снова. Он двигался на автомате, его тело выполняло команды, но разум был парализован. Он видел, как Хёнджин пытается поймать его взгляд, чтобы мысленно передать поддержку. Но Чонин не обращал на это внимания. Он мог только чувствовать на себе жгучие отпечатки чужих пальцев. Тренировка превратилась в пытку. А к еë концу Чонин был морально раздавлен. Его физическая усталость меркла перед чувством полнейшей беспомощности. Когда Давон объявил об окончании основной части, все потянулись за бутылками с водой, а хореограф, поймав взгляд Чонина, лишь едва заметно кивнул в сторону пустующего теперь угла зала. — Останься. Чонин стоял, глядя в пол, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Рядом возник Хёнджин, сунув ему в руку бутылку. — Всё в порядке? — тихо спросил он, и в его голосе была не просто забота, а настороженность. Чонин лишь беззвучно кивнул, не в силах поднять голову. Он боялся, что если откроет рот, то выдаст всё — и страх, и отвращение, и эту всепоглощающую ярость на самого себя за то, что не может дать отпор. Он просто взял воду и отошёл в сторону, готовясь к тому, что его ждёт «позже». — Ну что, начнем? — произнëс Давон, когда в зале они остались вдоëм. — Покажи мне, что все наши тренировки не прошли зря. Чонин молча принял начальную позицию. Он сделал глубокий вдох, пытаясь собрать в кулак всю свою волю, все обрывки уверенности, оставшиеся после основной тренировки. «Просто сделай всë правильно. Просто покажи, что ты не настолько никчëмный. Покажи, что Хëнджин не зря потратил на тебя время». Первый прогон прошёл на адреналине. Движения выходили резкими, может, даже черезчур резкими, но вроде бы чистыми. Он не смотрел в зеркало, не смотрел на Давона. Он смотрел в точку на стене перед собой и танцевал для неё. Музыка оборвалась на середине припева. — Слишком жёстко, — произнёс Давон. — Я тебе уже говорил, что тебе не хватает пластичности. Ты хоть пытался это исправить? И где эмоции?Ты робот, что ли? Думаешь, зрителям будет приятно смотреть на твоë кривое лицо? Второй прогон был хуже. Усталость начала брать своё, дрожь в руках передалась ногам. И снова — резкая остановка. — Опять проблемы с корпусом. Ты весь зажат. Ты вообще дышишь? — Давон приблизился. Он встал сзади. — Расслабь плечи. И его руки легли на плечи Чонина. Они не просто легли — они начали разминать мышцы, грубо, с силой, будто замешивая тесто. Чонин вздрогнул всем телом, едва сдержав вскрик. — Видишь, какие зажимы, — шёпот прямо в ухо был сладковато-ядовитым. — Всё из-за неправильной техники. И из-за лени. Пальцы сползли вниз, вдоль позвоночника, потом обхватили рёбра. Чонин замер, не дыша. Его сердце колотилось так бешено, что темнело в глазах. — Дыши, я же тебе сказал, — Давон усмехнулся, и его руки вдруг скользнули вперёд, обхватывая торс Чонина спереди, прижимая его спину к своей груди. — Вот, чувствуешь, как должно быть? Раскрытая грудная клетка. Это длилось вечность. Чонин чувствовал каждый палец, каждый импульс, идущий от этих чужих рук. Он хотел вырваться, но тело, как всегда, не слушалось. Оно было парализовано страхом и омерзением. Потом хватка ослабла. Давон отошёл на шаг. — Продолжай. Чонин продолжил. Его движения теперь были робкими. Он боялся сделать лишний взмах, боялся повернуться не так, боялся снова заставить Давона его «исправить». Но, естественно, он ошибался. Снова и снова. И каждая ошибка исправлялась не только словами. И вот, после очередного проваленного прыжка, когда Чонин, согнувшись, уже почти рухнул на колени от усталости и морального истощения, Давон подошёл вплотную. Он не сказал ни слова. Просто встал сзади, и его руки скользнули под низ футболки Чонина. Ян пискнул, резко выпрямившись. Непосредственное прикосновение кожи к коже было шоком. Сильные ладони прижались к его животу, к рёбрам, к нижней части грудной клетки. — Зажим диафрагмы, — проговорил Давон голосом, полным фальшивого профессионального интереса. Его руки двигались, прощупывая мышцы. — Вот отсюда идёт вся твоя скованность. Не можешь дышать — не можешь двигаться. Очень распространённая ошибка у… слабых танцоров. Его пальцы впивались в межрёберные промежутки, причиняя боль. Чонин зажмурился. Мир сузился до этого ужасного ощущения — чужие руки под его одеждой, на его коже, там, где никто не имеет права его трогать без его позволения. Он чувствовал, как по телу пробегают мурашки отвращения, как желудок сжимается спазмом. Он пытался отодвинуться, но Давон лишь сильнее прижал его к себе. — Расслабься, — шёпот снова был у самого уха. — Я же помогаю. Ты ведь хочешь перестать подводить своих хëнов? Так что терпи. Его рука на животе медленно поползла вниз, к линии пояса штанов. Чонин задохнулся. Панический ужас наконец прорвал паралич. — Нет, — вырвалось у него сдавленным шёпотом. — Прекратите… — Что? — Давон непонимающе наклонил голову, но руки не убрал. — Я всего лишь работаю с мышечными зажимами. Это часть работы хореографа. В этот момент его палец зацепился за резинку спортивных штанов младшего. Это было уже слишком. Чонин со всей силы дëрнулся вперёд и сумел вырваться из рук Давона. Он отошëл на несколько шагов от хореографа и обернулся, широко раскрыв глаза, в которых плескалась неконтролируемая паника. Его грудь вздымалась, а по спине струился холодный пот. Давон не пытался его удержать. Он просто стоял, опустив руки. На его лице играла та же тонкая улыбка. — С нервами тебе тоже нужно поработать, — усмехнулся он. — Ладно. На сегодня достаточно. Он развернулся и пошёл к своим вещам. Чонин стоял, дрожа всем телом. Место, где были те руки, горело, будто его ошпарили кипятком. Он чувствовал подоспевшую тошноту. Его выводило из себя, что Давон делал вид, что всë нормально. Он не выглядел ни раздражённым, ни смущённым. Лишь спокойно застёгивал свой спортивный рюкзак, словно не перешёл все мыслимые границы. Повернув голову, Давон встретился с взглядом Чонина. В его глазах что-то блеснуло, из-за чего младший напрягся ещё сильнее. — Зажимы, — внезапно повторил Давон, сделав шаг вперёд. Чонин инстинктивно отступил, наткнувшись спиной на стену. Бежать было некуда. — Они не только в теле. Они — здесь, — Давон медленно поднял руку, указывая на своё собственное лицо. — В челюсти. В лицевых мышцах. Скованность на лице видна во время выступлений и отталкивает зрителей. Он приблизился ещё на шаг, сократив дистанцию до минимума. Чонин зажмурился, отвернув голову в сторону, вжимаясь в стену, пытаясь стать меньше. Он слышал собственное сердцебиение в ушах. — Расслабь челюсть, Чонин-а, — голос Давона стал тише. Ян почувствовал, как его пальцы легли ему на подбородок. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка была твёрдой. Давон мягко повернул его лицо к себе, заставив смотреть прямо на него. Чонин не мог отвести взгляд, загипнотизированный этим абсолютным вторжением в его личное пространство. — Видишь? У тебя всë напряжено, — прошептал Давон. Его большой палец легонько провёл по напряжённой линии скулы Чонина, затем скользнул вниз, к уголку его рта. — Даже губы. Ты их так часто закусываешь во время сложных движений, что они кровоточат. Ты думаешь, кому-то понравится такое зрелище? Его палец остановился у самой линии губ. Чонин не дышал. «Просто оттолкни его. Просто убеги. Почему ты не двигаешься? Почему ты не двигаешься?! Почему ты стоишь, тупой баран!» И тогда Давон сделал это. Его большой палец намеренно, недвусмысленно провёл по нижней губе Чонина. Медленно. Очень медленно. Это было не случайное касание, не попытка что-то поправить. Это было нарушение последней, интимной границы. Кожа губы была сухой и чувствительной. Чонин почувствовал каждую позорную деталь этого прикосновения. Волна стыда, смешанного с невыразимым отвращением, накатила на него с такой силой, что он едва стоял на ногах. — Вот, видишь, какая напряжённость, — произнёс Давон, как ни в чём не бывало, убирая палец. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он отступил на шаг, наконец освобождая Чонина. Потом повернулся, взял рюкзак и направился к выходу. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Словно всё так и должно было быть.

*****

«Что это было?» Этот вопрос не давал Чонину покоя несколько часов подряд. Он сидел в общей комнате вместе со всеми остальными мемберами и не сводил глаз с телевизора. Он слышал смех Чанбина над чьей-то шуткой, голос Джисона, комментирующего что-то на экране телевизора, лекцию Сынмина Хëнджину, чтобы тот не налегал на чипсы на ночь глядя. Атмосфера в комнате была привычной для их совместных вечерних посиделок, но Чонин не мог расслабиться. Внутри него бушевал ад. Его разум снова и снова прокручивал те самые моменты: руки под футболкой, горячие на его коже; собственное тело, парализованное страхом и отвращением; палец, медленно проведённый по нижней губе. Каждый раз, когда картинка доходила до этого последнего жеста, Чонин непроизвольно сжимал челюсть. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, но ощущение не исчезло. Оно словно въелось. Он смотрел на экран телевизора, где мелькали какие-то кадры, но не видел их. Его руки лежали на коленях, пальцы судорожно цеплялись за ткань спортивных штанов. Кто-то тронул его за плечо — вероятно, Хёнджин, пытаясь привлечь внимание к чему-то смешному. Чонин вздрогнул так сильно, что чуть не упал с дивана. Он отшатнулся, широко раскрыв глаза, и увидел на лице Хвана сначала удивление, а потом настороженную озабоченность. — Йен-а? Ты как? — спросил Хёнджин, его голос пробился сквозь шум в голове. — Нормально, — выдавил Чонин и отвернулся, делая вид, что снова уставился в телевизор. Он чувствовал на себе взгляд — не только Хёнджина, но и, кажется, Минхо, который притих в кресле поблизости. Они видели его панику. Это было невыносимо. И тут вмешался Чан. — Чонин. Чан стоял рядом с диваном, его взгляд был пристальным. Он смотрел прямо в глаза Чонину, словно вытаскивая его из трясины собственных мыслей. Ян же моргнул, медленно фокусируясь на лице лидера. Мир вокруг снова приобрёл чёткость. —Хён? — его собственный голос прозвучал отдалённо. — Ты ещё с нами? — мягко спросил Чан. Он положил руку ему на голову, коротко и ободряюще потрепав волосы. Со стороны лидера это обычно означало «я здесь, всё под контролем». Потом Чан обернулся к остальным, привлекая всеобщее внимание: — Ребята, отвлекитесь на секунду, — разговоры моментально стихли. Все взгляды устремились на лидера. — Завтра вечером, после основной танцевальной практики, мы проводëм трансляцию на канале. Давно мы не выходили в полном составе в прямой эфир, пора напомнить о себе, — он обвёл взглядом комнату, встречаясь глазами с каждым. — Поэтому завтрашний график: утренний вокал, потом танцы до пяти, небольшой перерыв, и в семь собираемся в студии на эфир. Всё ясно? Послышались кивки и одобрительные возгласы. Затем Чан снова посмотрел на макнэ. — И, Чонин, — он сделал небольшую паузу. — Завтра тебе придётся пропустить дополнительную практику после основных занятий. В комнате на секунду воцарилась тишина. Чонин почувствовал, как у него замирает сердце, а потом начинает биться с новой, бешеной силой. Пропустить? Не оставаться с Давоном? Не… не переживать это снова? — Ты в любом случае много работал последнее время, — продолжил Чан. — И перед эфиром нужна свежая голова, а не переутомлённое тело. Ты заслуживаешь этот перерыв. Давон-хён, я думаю, поймёт. Чан уже всё решил. И в его глазах, когда он снова мельком взглянул на Чонина, промелькнуло что-то большее — не просто забота лидера, а понимание. Будто он видел не просто усталость, а ту глубокую тревогу, которую Чонин пытался скрыть. Облегчение, хлынувшее на Яна, было таким сильным, что он едва сдержал вздох. Оно смешалось с неловкой радостью, едва заметная улыбка сама собой всплыла у него на лице. Он кивнул слишком резко, а затем опустил голову, чтобы скрыть, вероятно, читающуюся на лице бурю эмоций. — Хорошо, хён, — прошептал он. — Наш макнэ слишком много работает, — тут на Чонина набросился Хёнджин, в своём стиле растрепав ему все волосы. — Ага, а потом с утра не может подняться с кровати, — Джисон плюхнулся на Хвана, чтобы оказаться поближе к Яну, и несильно ущипнул его за бок. — Кто бы говорил, — рассмеялся Чанбин, кинув в Хана подушку. — Э-э, — наиграно возмутился Джисон. — Это было всего один раз. — Ну да, верю. Потом комната снова заполнилась шумом весёлых голосов. Чонин наконец почувствовал умиротворение. Он прижался поближе к Хвану и, закрыв глаза, быстро отключился от внешнего мира. Однако его странная реакция на пропуск дополнительной практики не осталась незамеченной.

*****

Чонин проснулся от собственного резкого движения, как будто отталкивая кого-то во сне. Он часто и неглубоко дышал. Его лицо покрывал холодный пот. Рядом с ним мирно посапывал Хëнджин. Кто-то — кажется, Чанбин — тихо храпел в кресле. Одеяло, наброшенное на него кем-то из хёнов, стало душить. Чонин сбросил его и медленно поднялся, чувствуя, как всё тело ноет от усталости. Он тихо прокрался в коридор и закрылся в туалете, щёлкнув замком с почти истерическим облегчением. Он прислонился лбом к прохладной поверхности зеркала над раковиной, закрыв глаза. Но стоило ему это сделать, как из темноты снова выплыли образы. Давон. Его руки. Его палец на его губе. «Расслабься. Я же помогаю». Голос хореографа звучал у него в ушах. Чонин резко распахнул глаза, отшатнувшись от зеркала, как от чего-то опасного, и встретился со своим мерзким отражением. Он ненавидел это лицо. Ненавидел это тело, которое было таким слабым, таким уязвимым, таким… доступным. Одним резким движением он стянул с себя футболку и швырнул её на пол. Потом повернулся к зеркалу, вновь вглядываясь в своё отражение. Рёбра проступали сквозь кожу, ключицы выпирали острыми углами. Живот, когда-то мягкий, теперь был плоским, почти впалым. Он провёл холодными пальцами по коже, чувствуя под ней твёрдую, напряжённую мышцу пресса и хрупкие рёбра. Но этого было мало. Его взгляд проскользил вниз. Бёдра. Они всё ещё казались ему массивными. Шрамы, которые прятались под тканью штанов, являлись напоминанием о его слабости. Он сжал кожу на бедре, и в голове всплыло отвратительное воспоминание: чужие пальцы, впивающиеся в это же самое место. Чонин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он видел в зеркале не просто своё тело — он видел на нём отпечатки тех рук. На талии, на бёдрах, на пояснице. Он начал тереть бока ладонью, сначала слабо, потом всё сильнее, пытаясь стереть воспоминания о нежеланных прикосновениях. Кожа покраснела, заныла, но ощущение чужих рук не покидало его. Потом пальцы Чонина сами потянулись к губам. К той самой нижней губе. Он прикоснулся к ней кончиками пальцев, но тут же отдёрнул руку прочь. В отражении его глаза были огромными, полными немого ужаса и самоотвращения. Он опустил голову, упираясь ладонями в холодную керамику раковины. Голова гудела. Щёки. Он снова посмотрел на своё лицо. Пухлые, детские, грёбаные щёки. Они никуда не делись. «Baby Bread», «милый макнэ», — эти слова звенели в ушах, смешиваясь с другим комментарием: «I.N поправился?». Да, поправился. Попытался похудеть, но остался таким же мерзким. Но если он толстый и уродливый, то что в нем есть хорошего? Что он вообще может? Его вокал — нестабильный. Одна нота могла сорваться, дрогнуть, выдать всю его неуверенность. А танцы… Он даже слов подобрать не мог, чтобы описать их. Танцы стали синонимом пытки. Каждый прогон — это унижение под холодным взглядом Давона, это ощущение деревянных конечностей, которые отказывались слушаться, это осознание, что он, как полный бездарь, портит безупречную картину, которую создавали семеро его хёнов. Он видел, как идеально двигались остальные — мощно, синхронно, с лёгкостью, которой, казалось, у них было в избытке. А он — кривое, спотыкающееся нечто. «Кошмарные» — это было самое точное слово, которое пришло ему в голову, думая о своих танцах. Его танцы были кошмаром наяву, из которого не было пробуждения. «Я обязан стать лучше» Но хотя… который раз за неделю он это уже говорит? Который раз обещает? Есть ли хоть какие-то изменения? Хоть что-то поменялось? Нет. Это выводило его из себя. Чонин был так зол. Он мечтал разбить зеркало перед собой, лишь бы только не видеть самого себя. Как, чёрт возьми, он вообще стал айдолом? По какой милости судьбы он — слабый, неуверенный, вечно отстающий — оказался на одной сцене с такими людьми? Как Чан его выбрал? Как JYP позволил ему дебютировать? Эта мысли бились в висках болезненным ритмом. Чонин схватился за голову. Если он не изменится — его карьере конец. Рано или поздно его выгонят из группы. Когда он окончательно достанет своих хëнов. Когда его бестолковость надоест руководству. Когда Стэй полностью в нëм разочаруются. Поэтому он должен… Просто должен сбросить ещё пару килограммов, чтобы эти чёртовы щёки наконец втянулись. Должен вымучить из своего тела идеальное исполнение хореографии, даже если кости будут скрипеть от усталости. Должен выжать из связок стабильные ноты, даже если горло будет рваться от напряжения. Он задолжал это Чану, который вложил в него время и веру. Хёнджину, который, несмотря ни на что, видел в нём что-то хорошее. Всем им, кто тащил его, как тяжëлый груз, на себе все эти годы. «Ты никогда не тянул никого вниз. Stray Kids без тебя — это не Stray Kids». Недавние слова Хëнджина звучали как красивая, но совершенно неправдоподобная сказка. Сладкая ложь, призванная утешить. Но… а что, если? Что, если в этих словах была не просто жалость или желание поддержать, а что-то настоящее? Хотя… нет, это слишком сюрреалистично. Но тогда Чонин должен был сделать так, чтобы эти слова стали правдой. Чтобы он перестал быть балластом для группы. Чтобы Чан не пожалел, что однажды выбрал его. Чтобы фанаты перестали оправдывать его бесконечные косяки перед хейтерами. Чтобы Хëнджин не перестал любить его.