кошмар, именуемый реальностью

*****

Следующие несколько дней прошли для Чонина как в тумане. Он много спал, мало ел, практически не контактировал ни с кем из группы. Лишь Минхо изредка заглядывал к нему в комнату, спрашивал его о самочувствии, мог тихо сидеть рядом с ним на кровати, перебирать его волосы… Но он не осмеливался заговорить с ним. Да и сам Чонин не горел желанием завязывать диалог. Вся группа взяла перерыв. Компания заявила о переносе камбэка. Все фанаты расстроились и забили тревогу, пытаясь понять истинную причину переноса и так затянувшегося возвращения. Однако никто не подозревал, что во всём виноват был именно Чонин. За всё время пребывания в одиночестве он смог многое осознать. Если бы он изначально рассказал о домогательствах со стороны Давона, то всего этого можно было бы избежать. Его хёны не волновались бы за него. Хёнджин бы не плакал, Минхо бы не нервничал, Чан бы не был погружён в лишнюю работу. А если бы Давон завершил начатое… Если бы Хёнджин с Минхо не влетели бы в танцевальную комнату, то что бы было тогда? Как бы Чонин это пережил? Он и так уже чувствовал себя грязным. Сколько бы времени он не проводил в душе, как бы сильно не растирал свою кожу, он не мог отмыться от этой грязи, мерзости, отвращения и ненависти к себе. Ему было невыносимо находиться в собственном теле. Казалось бы… Давона больше нет в твоей жизни — так живи дальше! Радуйся спокойствию, отсутствию страха и напряжения, наличию контроля над собственными телом. Но Чонин просто не мог… Вся группа узнала об унизительных подробностях его личной жизни, о всех мерзостях, что делал с ним Давон. Изначально Ян думал, что смирился с этим, но как оказалось — нет. У него больше не было чести и достоинства. Ему было стыдно смотреть в глаза окружающим, потому что он теперь грязный… Он, как маленький мальчик, не смог постоять за себя. Оказался бы на его месте кто-нибудь другой, такого бы никогда не произошло. Сколько бы Чонин не твердил себе, что он больше не ребёнок, на деле он всё же им являлся. Беспомощным ребёнком, который не смог отстоять свою честь. А теперь у него больше не было чести, которую нужно было защищать. А если Стэй узнают обо всём? Если это просочится в СМИ? Это будет сокрушительным позором… Их фанаты и так ссыпали соль ему на рану. Недавно выложили фотографии с их последней фотосессии. Чонин там выглядел просто ужасно. Эти облегающие брюки, укороченная рубашка, бледное лицо, острые скулы… Стэй не скупились на комментарии по поводу его внешнего вида. Он стал главным объектом обсуждения, хотя раньше всегда оставался в тени других участников. И почему его замечали только по таким поводам?.. Чонин ведь так старался. Он рвал и метал, чтобы похудеть, а в результате получил лишь осуждение и беспокойство. На кой чёрт он так старался? Неужели всего его попытки похудеть были бессмысленными? Внезапно дверь в его комнату тихо открылась, послышались неспешные шаги в его сторону. А вскоре кровать слегка прогнулась под весом другого человека. — Йен-а, ты как? — ласково спросил Минхо. Ли редко обращался к окружающим таким тоном, но в последнее время рядом с Чонином он использовал только его. Он не прикасался к младшему, не пытался его обнять — просто сидел рядом, дыша в такт с его неровным, прерывистым дыханием. Глаза Ли были прикованы к острым лопаткам, выпирающим под тканью его футболки. Он помнил, какими хрупкими они ощущались под его ладонями всего несколько ночей назад. Макнэ выключил телефон и отложил его в сторону, пытаясь выкинуть из головы все комментарии фанатов, чтобы в очередной раз не показать свою слабость перед Минхо. — Всё хорошо, — тихо ответил Чонин, на секунду взглянув на старшего, потому что дольше не мог поддерживать зрительного контакта. Минхо тихо вздохнул. Он очень сильно хотел поговорить с младшим, но не мог подобрать слов. Ли никогда не забудет тот день, когда они с Хёнджином увидели Чонина в его самом уязвимом состоянии. Наверное, эта картина ещё несколько лет будет преследовать его по ночам перед сном. — Чонин-а, мы можем поговорить? — спросил он, и его голос прозвучал почти умоляюще. Чонин сжался сильнее. Казалось, он пытается вжаться в матрас, провалиться сквозь него. Он медленно повернулся лицом к стене и молчал долгое время, стараясь игнорировать присутствие Минхо, но потом нашёл в себе силы вымолвить: — Я не хочу, хён. Минхо почувствовал, как в груди что-то защемило. — Чонин, ты ведь понимаешь, что это не дело? — начал он снова, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но настойчиво. — Ты не можешь вечно сидеть взаперти и заниматься самобичеванием. Ты же знаешь, Йен-а, что… — Я грязный, хён, — перебил его Ян дрожащим голосом. Эти слова разбили Минхо сердце. Он увидел, как плечи Чонина задрожали, как его пальцы впились в ткань простыни. Ли крепко сжал челюсти, мысленно ненавидя Давона, который заставил Чонина думать так о себе. Ян был самым светлым, милым и невинным человеком, и никой урод-хореограф не мог этого изменить. — Это не так, Чонин, — быстро, почти автоматически ответил Минхо. Чонин резко повернулся. Его глаза были огромными, блестящими от невыплаканных слёз. От этого зрелища старшему стало только хуже. — Это так, хён, — повторил он, и его голос окреп. — Я раз за разом оставался на дополнительные тренировки. Я смотрел ему в глаза, видел, что он хочет… и просто стоял. Я мог уйти. Мог отбиться. Но я не сделал ничего. Ни-че-го. Он сделал паузу, глотая воздух, будто ему не хватало кислорода. — Я прекрасно знал, что будет дальше. Каждый раз, когда он просил остаться, меня тошнило от страха… но я всë равно оставался. Как будто я… как будто я ждал этого. Стимулировал на дальнейшие действия. — Чонин, нет, это… — попытался возразить Минхо, но младший его не слышал. — А в тот день… — голос Чонина дрогнул. — В тот день, когда вы вошли… я просто лежал. Лежал под ним. Я чувствовал каждое его прикосновение… и я даже не пытался вырваться в конце. Я позволил этому случиться. Я грязный, хëн. Слёзы, наконец, прорвались. Они не текли ручьями, а просто выступили на глазах, делая его взгляд мутным и потерянным. Минхо не мог больше это слышать. Его буквально выворачивало наизнанку от слов Чонина. Теперь он жалел, что не позволил Хёнджину разукрасить лицо Давона в тот день. Чонин не должен был говорить так о себе. Ему даже думать об этом было непозволительно. Поэтому Минхо, охваченный порывом отчаяния и желанием любыми способоми достучаться до Чонина, резко двинулся вперёд и схватил его за плечи, забыв про всю осторожность. — Слушай меня — ты не виноват. Понял? Его действия — преступление. Ты не «стимулировал» и не провоцировал его. Ты боялся. Ты думал, что будет ещë хуже, если начнёшь сопротивляться. Но это не делает тебя виноватым. Он сдегка потряс Чонина, пытаясь дозваться до того, кто, казалось, ушёл глубоко внутрь себя. — Ты — наш макнэ. Мы всегда будем на твоей стороне, что бы ни случилось. Никакое прикосновение не способно сделать тебя «грязным». Оно не меняет тебя внутри. Ты понимаешь? Чонин слушал. Сначала в его глазах мелькнула искра — что-то похожее на отчаянное желание вцепиться в эти слова, как в спасательный круг. Его губы дрогнули, он даже сделал судорожный вдох, будто собираясь согласиться с Минхо. Но это длилось лишь долю секунды. Потому что сразу за этим накатила вторая, более сильная волна. Волна стыда, ещё более невыносимого от того, что перед ним сейчас сидел человек, который видел эту его слабость и жажду утешения. Минхо видел его «грязным» и теперь пытался это залатать словами, которые звучали как красивая, но далёкая от реальности сказка. «Он просто жалеет меня, — пронеслось в голове у Чонина. — Он говорит то, что должен сказать старший. Но он же видел. Он видел всё. И после этого… как можно не чувствовать отвращения?» Взгляд Яна вдруг остекленел. Его тело, которое на мгновение обмякло в хватке Минхо, вдруг стало напряжённым, как струна. — Не трогай меня, — выдохнул он. Его голос был тихим, но в нём звучала такая сталь, которой Минхо никогда раньше от него не слышал. Ли не сразу осознал, что происходит. — Йен-а… Но Чонин уже действовал. Его руки резко взметнулись. Это не было сильным ударом — в его истощённом теле почти не осталось сил. Но это был резкий толчок, направленный в грудь Минхо. Старший отшатнулся от неожиданности. Его руки разжались, отпустив тонкие плечи Чонина. Он не упал, просто отодвинулся, и в его широко раскрытых глазах отразилась сначала боль от этого отталкивания, а затем — горькое понимание. Чонин же, оттолкнув его, тут же съёжился, словно раскаиваясь в своей вспышке, но не в силах её забрать назад. Он отполз к изголовью кровати, прижавшись спиной к стене, и обхватил свои колени руками, пытаясь сделал себя как можно меньше. Его взгляд был прикован к одеялу, он больше не смотрел на Минхо. Дрожь, пробежавшая по его телу, была олицетворением страха — страха перед тем, что он только что сделал, перед тем, что теперь Минхо точно уйдёт, подтвердив все его худшие опасения. Между ними повисло тяжёлое молчание. Минхо медленно поднялся с края кровати. Его руки сжались в кулаки. — Хорошо, — тихо сказал Минхо. — Я оставлю тебя. Отдыхай, Чонин. Он развернулся и направился к двери. Его шаги были бесшумными по мягкому ковру, но каждый из них отдавался в тишине комнаты, как удар колокола. Чонин сидел, не двигаясь, слушая, как дверь за ним закрывается. Он не видел, как Минхо замер на секунду в коридоре, прислонившись лбом к косяку двери и сжав челюсти от чувства полного поражения. Отталкивание принесло Яну не облегчение, а тяжёлую волну одиночества. Он понимал, что этим поступком только подтвердил: он недостоин этой руки помощи. Он слишком омерзителен для этого.

*****

Чан стоял посреди студии, отбросив свою обычную сдержанность. Его лицо было искажено небывалой яростью. — Это полный обосрамс! — его голос ударил по стенам, заглушив даже тихое гудение оборудования. — Руководство заставляет нас вернуться к подготовке к камбэку с понедельника! А промоушен, между прочим, они уже втихую запланировали в этом месяце! Джисон, который до этого молча ходил кругами, резко остановился. Его глаза пылали. — Но ты же понимаешь, что это невозможно, Чан! — выкрикнул он. — У нас вся группа еле держится. А Чонин… — его голос дрогнул. — Чонин так тем более. Какой, нахрен, камбэк? Какой промоушен?! — Думаешь, я этого не понимаю?! — Чан взорвался в ответ, повернувшись к нему. Его кулаки были сжаты так, что побелели костяшки пальцев. — Я уже трижды пытался до них достучаться! Я приводил всевозможные аргументы, но… — он заколебался. — Но мои слова для них — пустой звук! Компанию интересуют лишь цифры, деньги да репутация! А на состояние артистов им глубоко фиолетово! Чанбин, до этого момента молча сидевший в углу и агрессивно раскачивающийся на вращающемся стуле, резко встал. Стул с грохотом откатился и ударился о стену. — А Чонин что? — спросил он, его голос был низким. — Или они собираются вытащить его на сцену в полуобморочном состоянии? Чан провёл рукой по лицу, и в этом жесте была вся его беспомощность. — Они «великодушно» предлагают уйти ему в рест. Официально — «по состоянию здоровья». Но и так понятно… пойдут слухи, — он бросил тяжёлый взгляд на Джисона и Чанбина. — А всем остальным так или иначе придётся продвигаться. Даже если без одного участника. — Да это же бред! — Чанбин не выдержал, его сдержанность лопнула. Он шагнул вперёд. — Как мы можем продвигаться без Чонина? Он, чёрт возьми, больше всех пахал перед этим возвращением! А теперь он будет вынужден торчать дома один, со своими демонами, из-за того, что какая-то тварь… — он не договорил, сжав челюсти. — И как мы вообще можем оставить его одного сейчас? Это предательство! — Да не знаю я! — закричал Чан, теряя последние остатки самообладания. Он схватил со стола папку с расписанием и швырнул её на пол. Бумаги разлетелись по всей комнате. — Это шляпа! Они уже выложили в соцсети первые тизеры с нашими фотографиями! А скоро пойдут концепт-видео, тогда отступать точно будет поздно! Нас окончательно прижмут к стенке! Джисон смотрел на разбросанные бумаги, и его гнев сменился леденящей яростью. — Почему они всё это делают за нашей спиной? — прорычал он почти шёпотом. — Кто бы знал… — Чан тяжело сел на диван, опустив голову на руки. Его плечи сгорбились под невидимым грузом. — Но слушайте… Если мы будем косячить на репетициях, если будем выглядеть на промоушене как зомби — пусть руководство пеняет на себя.

*****

Вечером об этой новости узнали все остальные члены группы, за исключением Чонина. Гостиная превратилась в поле боя. Воздух звенел от возмущённых голосов, перебивающих друг друга. — После всего, что случилось? — кричал Сынмин, вскакивая с дивана. — Они что, думают, мы роботы? Феликс сидел, сгорбившись, в кресле, зарывшись пальцами в волосы. Он не кричал, но каждое его слово было наполнено ледяной горечью: — Значит, так. Кого-то чуть не изн… —он закусил губу, не сумев договорить это слово. — А они ставят нам дедлайны. Занавес. Хёнджин, который до этого мрачно молчал у окна, резко обернулся. Его глаза были красными — то ли от недосыпа, то ли от сдерживаемых слёз. — А что будет с Чонином? — его голос прозвучал неестественно тихо на фоне общего шума. Все на секунду замолчали, посмотрев на него. — Его отправят на рест, — устало ответил Чан. — Официально — по здоровью. — А если он откажется? — продолжил Хёнджин. — Ты же знаешь его, Чан. Он упрям, как я не знаю кто. Он будет считать, что подводит группу. Что отстаёт. Его не так просто будет заставить сидеть дома сложа руки. — Хёнджин-а, — вмешался Минхо, совсем недавно вернувшийся из комнаты Чонина. — Сейчас ему явно не до камбэка. Он сам на себя не похож. Он… — Минхо замялся, вспоминая, как тот оттолкнул его. — Он не в состоянии. — Хорошо, — пробормотал Хёнджин, и его брови нахмурились. — Но если Чонин выйдет в рест… то тогда и я вместе с ним. Наступила оглушительная тишина. Все взгляды, полные шока и непонимания, прилипли к Хёнджину. — Хёнджин, это безрассудно, — осторожно начал Сынмин. — Что безрассудно? — голос Хёнджина взорвал тишину. — Чонин рвал и метал, готовясь к этому возвращению! А теперь из-за какого-то ублюдка всё рухнуло, и его ещё и в сторонку отодвинут? Нет! Если он не будет на сцене — то и я тоже. Мне плевать, что скажет руководство. К нашему мнению они всё равно никогда не прислушивались. — Хёнджин, ты понимаешь, на какие риски ты себя обрекаешь? — Чан включил свой лидерский голос. — Мне всё равно! — закричал Хёнджин, и в его крике вырвалась вся накопленная боль и беспомощность последних недель. — Я не могу! Я не могу сидеть здесь, зная, что он лежит один в своей комнате и разлагается! Мы так и дальше будем делать вид, что всё нормально? Я уже заколебался от этого! Сказав это, он резко развернулся и, не глядя ни на кого яростными шагами направился к своей комнате. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что задрожали стены. В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание Чана и тихий, подавленный всхлип Феликса, который наконец позволил себе заплакать, уткнувшись лицом в колени. — И что нам теперь делать? — безнадёжно прошептал Феликс. Чанбин, всё ещё стоявший посреди комнаты, медленно опустил взгляд на пол, где лежала разбитая чашка, уроненная кем-то во время спора. — Просто ждать, Ликс, — глухо ответил он. — Ждать, что скажет руководство.

*****

Тишина в комнате после ухода Минхо давила на Чонина. Он так и сидел, прижавшись к стене, обхватив колени руками. Отпечатки пальцев старшего остались на коже его плеч. Казалось, эхо от закрывшейся двери всё ещё вибрировало в воздухе. Он не слышал ни собственного дыхания, ни тиканья часов, ни криков хëнов, которые из-за чего-то спорили в гостинной. Зато голос в его голове звучал отчётливо. «Вот и всё. Ты оттолкнул его. Снова. Как и всегда. Теперь он точно знает, какой ты отвратительный. Он больше никогда к тебе не вернётся. И правильно сделает». Но дверь снова открылась. Без стука. Минхо снова стоял в дверном проёме. Чонин не поверил своим глазам. На лице старшего не было ни обиды, ни укора, которые ожидал увидеть Ян. Была лишь усталая решимость, похожая на ту, что бывает у человека, который готов бороться до конца. Минхо действительно был очень настойчивым. — Йен-а, — его голос был лишён эмоций. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Чонин медленно поднял голову. В его взгляде читался страх. Он промолчал, давая Минхо говорить. — Я не хочу с тобой ругаться и обсуждать то, что произошло. Просто отпусти эту ситуацию. Чонин замер. Он в сотый раз оттолкнул от себя Минхо, а тому было словно всë равно. Ян никогда не поймëт, что им движет. Он никогда не почувствует такой же внутренний стрежень, который был у его хëна. — Руководство дало указ, — продолжил Ли. — Подготовка к камбэку возобновляется с понедельника. Промоушен запланирован в этом месяце. Минхо следил за его лицом, ожидая реакции. Любой. Паники, истерики, гнева. Чонин лишь медленно моргнул. Казалось, информация проваливалась куда-то глубоко, не находя отклика. Потом его взгляд стал сосредоточенным. И Минхо буквально прочитал по его глазам то, что он ожидал и боялся услышать. — Хорошо, хён, — тихо сказал он. Минхо сделал шаг вперёд, уже предвкушая, как младший снова забушует. — Но, Чонин-а, в продвижении ты участвовать не будешь. Наступила пауза. — Почему?.. — спросил он, и в его голосе впервые за долгие дни появились нотки чего-то, кроме апатии. — Ты ещё и спрашиваешь? — Минхо не сдержался, в его тоне прорвалось возмущение. — Ты сейчас явно не в том состоянии, чтобы выйти на сцену!Ты думаешь, что сможешь выдержать репетиции, съёмки, интервью? Компания уже готовит заявление о твоём ресте. — Но я не хочу, хён! — в голосе Чонина снова прозвучала так же сталь. — Я не хочу снова оставаться позади! Я не для того столько работал, чтобы сейчас лежать здесь взаперти! — Я всё понимаю, — Минхо попытался взять себя в руки, но его челюсть была напряжена. — Но тебе никто не позволит. Ни я, ни Чан, ни здравый смысл. Тебе нужно время. Да и к тому же… Ты ведь даже из комнаты не выходил всё это время. Ни с кем не разговаривал и ничего не ел. Очевидно, что ты не готов к промоушену. — Нет, хён, я буду участвовать с вами, — заявил Чонин. — Мне всё равно, что вы там решили. Это было слишком. После всех переживаний, после того разговора, который недавно состоялся у них — это слепое упрямство переполнило чашу терпения Минхо. В нём вспыхнула отчаянная злость — и не только на самого Чонина, но и на всю ситуацию в целом. Участвовать в продвижении без кого-то одного — всегда было большим ударом для группы. Как там говорится? Восемь минус один — равно ноль. Но Минхо всë равно понимал, что у него нет выбора. Здоровье макнэ превыше всего. — Чонин, перестань упрямиться, — его голос стал низким. — Если потребуется, я тебя к кровати привяжу. Ты никуда не пойдёшь. И ни в каком промоушене участвовать не будешь. Это не обсуждается. Он больше не мог находиться здесь, глядя в эти глаза, полные боли. Не дожидаясь ответа, не слыша возможных протестов, Минхо резко развернулся и вышел из комнаты.

*****

Минхо вернулся к себе, чувствуя себя так, словно его прокрутили через мясорубку. Он с силой провёл руками по лицу, пытаясь стереть из головы образ поникшего Чонина и звук собственных резких слов. В комнате были Хёнджин, мрачно уставившийся в стену, и Сынмин, тихо сидевший на своей кровати, листая что-то в телефоне без особого интереса. — Ну что? — без предисловий спросил Хёнджин, не отводя взгляда от стены. — Он согласился на рест? Минхо тяжело опустился на свою кровать. — Согласился? — он коротко усмехнулся. — Он заявил, что будет участвовать в промоушене. Что ему «всё равно, что мы решили». Сынмин поднял голову, на его лице отразилось негодование. Хёнджин же медленно повернулся. Его взгляд стал пристальным. — Что? — тихо произнёс Хван. — Он что, с ума сошёл? — Я ему так и сказал, — устало ответил Минхо, уже начиная жалеть, что завёл эту тему. — Сказал, что ему нужно остаться дома. Но он не слышит. Всё равно продолжает настаивать на участии в промоушене. — И что ты ответил? — спросил Сынмин, отложив телефон. — Сказал, что привяжу его к кровати. На секунду в комнате повисла тишина. А потом Хёнджин взорвался. Он вскочил с кровати с такой силой, что она скрипнула. — Он что, реально тронулся?! — это был не вопрос, а рычащее утверждение. — После всего того, что произошло, он думает о сцене? Он ведь даже танцевать нормально не сможет, из-за воспоминаний об этом… Об этом… — имя хореографа застряло в горле Хвана, и он яростно покачал головой. — Хёнджин, успокойся. Он явно не в себе. Он… Но Хёнджин его уже не слушал. В его глазах пылал тот самый огонь, который Минхо видел в танцевальном зале, когда они ворвались спасать Чонина. Смесь ярости, беспомощности и неимоверного желания защитить. — Я не позволю ему это сделать! Ни за что! Я сейчас же пойду и вбью это ему в голову! — Оставь его, Хёнджин! — Минхо схватил его за запястье, когда тот уже направился к двери. Его хватка была железной. — Если ты сейчас ворвёшься к нему в таком состоянии, понятное дело, он не станет тебя слушать! Ты только всё усугубишь! Хёнджин попытался вырваться. Его мышцы напряглись. — И что ты предлагаешь? Сидеть сложа руки и ждать, пока он самовольно явится на репетицию, еле держась на ногах? Минхо почувствовал, как сам уже закипает. Он буквально… Буквально рвал жопу все эти дни, пытаясь не спугнуть Чонина, пытаясь наконец заговорить с ним по-человечески, но обвинения всë равно ссыпались на него со всех сторон. — Да, Хëнджин, намного лучше ворваться к нему в комнату и устроить очередной скандал! — Минхо заорал так громко, что его крик, наверное, услышали даже в Пусане. Хëнджин и Сынмин одновременно вздрогнули. — Разве не ты громче всех орал, что Чонин слишком упрямый, что он ни за что не останется сидеть дома. Так какие теперь ко мне претензии? Хван опешил. Крик старшего до сих пор стоял у него в ушах. Но он тут же пришëл в себя, снова нахмурившись. — Ну да, я это сказал! Но ты всë равно мог бы быть более настойчивым! В конце концов, ты единственный, кого он подпускал к себе все эти дни! — Хëнджин почувствовал, как его сердце сжалось от ревности. А потом он ощутил невероятную боль в запястье. — Да я и так сделал всë, что мог! — воскликнул Минхо, впившись пальцами в руку Хвана. Его глаза горели от сдерживаемой все эти долгие дни ярости. — Он и так сегодня меня оттолкнул, я не хотел, чтобы это повторилось снова. Внезапно хватка на руке Хëнджина ослабла, и она безвольно опустилась вниз. Он зажмурился, пытаясь прийти в себя, но… Он просто не мог. Как бы Чонин ни рвался выступать, Хван не мог этого допустить. Он был уверен, что во время выступлений макнэ будет ловить воспоминания, связанные с этим сраным хореографом. Будет чувствовать его руки на всëм своëм теле. Будет чувствовать панический страх. Будет ошибаться через каждое движение. А потом и вовсе потеряет сознание на сцене и разобьëт себе голову. Хëнджин просто не мог этого допустить… — Хëнджин, — голос Минхо прозвучал уже спокойнее, хотя всë ещё дрожал от гнева. — Дай ему время переварить информацию. Долго упрямиться он не будет. И тут внутри Хвана снова что-то оборвалось. Страх за макнэ перевешивал весь здравый смысл. Он знал, что если продолжит орать на Минхо, то потом получит чайником по голове, но он не мог сдерживаться. — Да конечно! — взвыл Хёнджин — С ним это никогда не работало! Ты же сам его знаешь! Он сто процентов притащится на репетицию! — Хёнджин, этого не случится! — Минхо встал, блокируя ему путь к двери. — Ни ты, ни я, ни Чан — мы все не допустим этого. Не надо сейчас снова доводить Чонина. Ему и так хватило. — Нет, как раз таки надо! — в глазах Хвана уже стояли слёзы бешенства. — Если ему сейчас же не вбить это в голову, пока он ещё хоть что-то соображает — потом будет поздно! Он посмотрел на Минхо с таким отчаянием и яростью, что у того на мгновение перехватило дыхание. — Твою мать, Хёнджин, — с горечью выдохнул Минхо, понимая, что не остановит его. — Ничем хорошим это не закончится. Но Хёнджин уже не слышал. Он с силой оттолкнул Минхо в сторону — не со зла, а потому, что тот стоял у него на пути, — и стремительным шагом вылетел в коридор. Минхо обречённо посмотрел ему вслед. Он знал, что должен идти за ним. Поэтому, тяжело вздохнув, последовал за Хваном, чувствуя, как в воздухе сгущается предчувствие неминуемой бури. Шаги Хёнджина грохотали по пустому коридору. Ли едва поспевал за ним, проклиная себя за то, что вообще открыл рот. Хван не постучал в дверь макнэ. Он рывком распахнул еë, и та с грохотом ударилась о стену. Чонин сидел на кровати, всё в той же позе. Он вздрогнул от неожиданности, и его широко раскрытые глаза встретились с пылающим взором Хёнджина. — Чонин! Ты вообще понимаешь, что собираешься сделать?! Ян медленно поднялся с кровати. Сначала в его взгляде был шок, но он быстро сменился тем же упрямством, которое видел Минхо. — Конечно, понимаю! — его голос зазвучал хрипло, но громко. — Я же не тупой, в конце концов! — Я уже сомневаюсь в этом! — Хёнджин шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до полуметра. — После всего того дерьма, что с тобой произошло, как ты вообще можешь думать о промоушене? Ты что, не понял, что чуть… — он не смог договорить, сжав кулаки. — Если произошла та херня, это не значит, что я больше ни на что не способен! — выкрикнул Чонин. В его голосе была не только злость, но и отчаяние. — Ты даже не разговаривал ни с кем всё это время! — парировал Хёнджин, размахивая рукой. — Ты сидел здесь, как в склепе! Какой, к чёрту, промоушен?! — Мне нужно было время, чтобы прийти в себя! — заорал Чонин, и его лицо исказила гримаса боли и гнева. — Теперь я в порядке! Я готов! — Нет, ты ни хрена не готов! — Хёнджин, не выдержав, в порыве ярости схватил Чонина за ворот футболки и притянул к себе. Ткань натянулась, обвисшие плечи Яна дёрнулись. — Ты ни черта не ешь, на ногах-то еле стоишь, смотришь сквозь людей! Не веди себя как придурок! Тебе нахрен не всрался этот камбэк! — Хёнджин, успокойся! — Минхо попытался вклиниться, схватив Хвана за руку, пытаясь ослабить хватку на футболке Чонина. Но Хёнджин, ослеплённый гневом, с силой оттолкнул его. — Своим упрямством ты себе могилу роешь! — продолжил он, не сводя горящих глаз с бледного лица Чонина. — Можешь хоть ненавидеть меня, но я не дам тебе участвовать в продвижении! Ни за что! — Почему ты вообще за меня решаешь?! — крикнул Чонин, пытаясь вырваться, но хватка была мёртвой. — Я, наверное, сам лучше знаю, что мне делать! — Нет, не знаешь! — Хёнджин притянул его ещё ближе. Их лица были теперь в сантиметрах друг от друга. Ян чувствовал его горячее, прерывистое дыхание. — Все твои проблемы — из-за того, что ты ведёшь себя как последний дебил и не слушаешь никого! — Да заткнись ты уже! — Чонин из последних сил попытался оттолкнуть его, упираясь ладонями в его грудь. Но Хёнджин не двигался. — Ты сам ничем не лучше! В этот момент в комнату ворвались остальные. Первым в комнату влетел Чан, за ним — Сынмин, Джисон, Феликс и Чанбин. Картина, представшая перед ними, была ужасающей: Хёнджин, багровый от ярости, держал за ворот бледного Чонина, который пытался вырваться. Минхо стоял рядом, с лицом, полным предчувствия бедствия. — Что здесь происходит?! — голос Чана перекрыл все крики. — Хёнджин, немедленно отпусти его. — Нет! — Хёнджин повернул к нему озлоблëнное лицо, но Чонина не отпустил. — Этот упрямый идиот всё ещё планирует участвовать в промоушене! Хрена с два я ему это позволю! — Следи за языком и отпусти его, — голос Чана стал тише. — Сейчас же. И прекратите уже пререкаться. — Я прекращу, когда он наконец перестанет нести бред и поймёт, что он сейчас даже ходить нормально не может! — выпалил Хван, снова поворачиваясь к Чонину. Его терпение, его страх, его любовь — всё это слилось в слепую, разрушительную ярость. Чонин, зажатый между яростью Хёнджина и пристальными взглядами всей группы, чувствовал, как его собственный гнев достиг точки кипения. — Да ты за собой бы следил! — выкрикнул он. — Ходишь тут — дверями хлопаешь, в комнату без предупреждения врываешься. Орëшь как резаный. Целую драму здесь разыгрываешь! — А я из-за кого, по-твоему, себя так веду?! — заорал Хёнджин в ответ, и его голос сорвался. В нём прозвучала не только злость, но и та самая, непереносимая боль, которую он носил в себе всё это время. — Если бы ты только слушался старших! Если бы ты пришёл и сказал нам в самый первый день, что этот урод пристаёт к тебе! Если бы ты не молчал, делая вид, что всё в порядке! Если бы ты сейчас просто принял помощь, а не упрямился, как осёл! Ничего бы этого не было! Но нет! Ты всегда настаиваешь на своём! И этим ты меня добиваешься! Понимаешь?! Каждое слово било, как молоток. Чонин слушал, и его защитная оболочка из гнева трескалась, обнажая незажившее нутро. И тогда, потеряв всякий остаток самообладания, Хёнджин выпалил ту фразу. Ту самую фразу, которая вырвалась из отчаявшейся части его души, желающей ранить так же сильно, как ранило его самого. — И вообще, — прошипел он, впиваясь взглядом в широко раскрытые, наполненные ужасом глаза Чонина. — Почему от Давона ты так не отбивался? Повисла мёртвая тишина. Казалось, время остановилось. Минхо замер, будто его облили ледяной водой. Феликс тихо ахнул. А слова Чана, готовые остановить любую ссору, застряли у него в горле. Чонин не дёрнулся. Он не накричал на него в ответ. Он просто… застыл. Весь его гнев, всё упрямство, вся защита — испарились в одно мгновение. Его лицо стало абсолютно пустым. Только глаза его стали огромными, в них отразилась такая глубокая боль и предательство, что смотреть было невыносимо. Хёнджин сам понял, что натворил, ещё до того, как фраза окончательно отзвучала. Его собственный взгляд стал испуганным. Хватка на футболке Чонина ослабла, пальцы разжались сами собой. Он увидел в глазах младшего смерть доверия. Того самого доверия, которое он, Хёнджин, выстраивал годами, будучи его опорой, его защитником, тем, кто всегда верил в него до последнего. Чонин медленно отвел взгляд. Он смотрел куда-то сквозь Хёнджина, сквозь стену, в какую-то пустоту. Когда он заговорил, его голос был тихим. В нём не было ни капли эмоций. — Проваливай отсюда. Хёнджин попытался что-то сказать, хоть как-то оправдаться: — Чонин, я не это имел в виду… — Я сказал, — повторил Чонин, всё так же глядя в пустоту. — пошёл вон. Чан, пришедший в себя первым, резко шагнул вперёд: — Хëнджин, пошли, — он снова включил голос лидера, берущего на себя ответственность за остановку катастрофы. Хёнджин не сопротивлялся. Его тело обмякло, будто из него вынули позвоночник. Он позволил Чану развернуть его и оторвать от Чонина, позволил вывести себя из комнаты. Его взгляд был пустым, уставленным в пол. За ними потянулись остальные. Один за другим они выходили из комнаты, тихо извиняясь перед Чонином. Но Минхо остался. Он стоял у кровати в двух шагах от него. Ли чувствовал, как его собственное сердце колотится где-то в груди. — Йен-а… Взгляд младшего скользнул по лицу Минхо, но, казалось, не увидел его. Он смотрел сквозь него. — Всё нормально, хён, — ровно произнёс Чонин. — Просто передай остальным, что я всё равно буду участвовать в промоушене. Минхо смотрел на него, и у него не находилось слов. Он понял, что сейчас любое слово против этого будет просто бесполезным. Поэтому он просто кивнул, а потом развернулся и ушëл. Чонин остался один. Он не упал на кровать. Не заплакал. Он медленно опустился на пол, спиной к кровати, и обхватил колени руками. И только теперь, в полной тишине, слова Хёнджина снова обрушились на него. «Почему от Давона ты так не отбивался?» Это была мысль, которая сидела в голове у Хёнджина. Возможно, давно. Возможно, с того самого дня в танцевальном зале. Возможно, с первого же дня, когда в их жизни появился Давон. «Он так и думал. Всегда так думал». Чонин сжался сильнее. Хёнджин, который всегда душил его в объятиях, когда ему было плохо. Который везде таскал его за собой с улыбкой на лице. Который верил в него, даже когда он сам в себя не верил. Который, казалось, видел в нём что-то хорошее. А на самом деле… на самом деле он видел это. Видел его слабость и легкодоступность. И, наверное, в глубине души презирал его за это. Чонин знал, что кто-то из хëнов будет считать его таким же грязным, каким он видел сам себя. Но он не думал, что этим самым хëном окажется именно Хëнджин.