кошмар, именуемый реальностью

*****

Танцевальный зал казался просторнее без присутствия Давона, но для Чонина он всë же был наполнен призраками прошлого. Остальные мемберы были уже в зале и разминались в тишине. Разговоров не было — слышался только тихий звук дыхания и шорох ткани тренировочной формы. Все понимали, что промоушен неизбежен, и сопротивляться решению Чонина участвовать в продвижении было бессмысленно. Но принятие этого не означало одобрение. Чан стоял у колонок, подключая к ним свой телефон, его лицо было сосредоточенным и усталым. Он бросил короткий взгляд на Чонина, который неуверенно стоял в конце зала, сжимая руки в кулаки. Лидер ничего не сказал, лишь кивнул Минхо, взявшему на себя роль хореографа на все последующие тренировки. Ли кивнул в ответ, но его взгляд был твёрдым и холодным, особенно когда он скользнул по Яну. — Начнём с разминки, а потом прогоним Back Door, — голос Минхо прозвучал резко. В обычные дни Ли, в целом, не отличался мягкостью характера, но когда он принимал на себя роль хореографа, то становился ещё строже. — У нас мало времени. Ошибок быть не должно. Чонин кивнул, не глядя ни на кого. Он чувствовал, как на него все смотрят. Он каждой частью тела ощущал на себе взгляды Сынмина, Феликса, Джисона, Чанбина… и Хёнджина. Хёнджин стоял в самом углу спиной к зеркалу, уставившись в пол. С того самого вечера они не обменялись ни словом. Каждый раз, когда их взгляды случайно пересекались, Хёнджин тут же отводил глаза, а в горле Чонина вставал горький ком. Разминка прошла в напряжённой тишине. Чонин старался повторять движения автоматически, но его тело было тяжёлым и непослушным. Мышцы ныли от недосыпа и постоянного напряжения, а в голове пульсировала тупая боль. Когда Минхо дал команду начинать прогон, Чонин внутренне сжался. Знакомый бит ударил по барабанным перепонкам. Первый куплет Чонин ещё как-то держался, но потом он почувствовал, как мысли начинают путаться. Движения должны были быть чёткими и резкими, но его тело реагировало с опозданием на долю секунды — этого было достаточно, чтобы выбиться из строя. — Чонин, ты опаздываешь! — крикнул Минхо, не останавливая музыку. — Соберись! Двигайся быстрее. Чонин попытался ускориться, но от этого только сильнее запутался в шагах. Краем глаза он видел, как Хёнджин, танцующий рядом, резко дёрнул головой в его сторону, но не сбавил темпа, его движения оставались чёткими, почти идеальными. Контраст был унизительным. А потом Минхо подошёл ближе. Он двигался по залу, следя за каждым, и его рука неожиданно легла на плечо Чонина, чтобы скорректировать положение корпуса. — Спину прямее, — коротко бросил он, и его пальцы крепко впились ему в мышцу. — Не горбись. Прикосновение было нейтральным, без намёка на что-то иное. Но для Яна это было словно удар током. В моменте перед его глазами оказался не Минхо, а он. Давон. Чонин почувствовал на своей спине чужую, тяжёлую ладонь, скользящую чуть ниже, чем нужно… Он ощутил его дыхание, его шёпот в ухо, его руки, сжимающие талию, лезущие под ткань футболки… Голос Минхо слился с голосом Давона: — Почему так медленно, Чонин-а? Ты хочешь опозорить своих хёнов? Хочешь по время музыкальных шоу выставить всех на посмешище? Хочешь, чтобы Чан краснел за тебя, а остальные ещё сильнее тебя возненавидели? — Я, — Чонин попытался отшатнуться, но запнулся о собственные ноги. — Простите… Песня неумолимо неслась вперёд, а он замер посреди зала, пропустив целый привев. Остальные, стараясь не сбиться, обходили его, но синхронность была безнадёжно нарушена. Минхо выключил музыку одним резким движением. Звук оборвался, оставив после себя гулкую, давящую тишину. Все остановились, тяжело дыша. Чонин стоял, опустив голову, чувствуя, как жар стыда заливает его щёки и шею. — Что это было, Чонин? — голос Минхо был низким, ровным и от этого ещё более опасным. — Мы не можем тратить время на такие срывы. Ты либо танцуешь, либо нет. Решай. — Я… Я просто споткнулся, — пробормотал Чонин, его голос дрожал. — Споткнулся? — Минхо резко повернулся к нему, и Чонин невольно сделал шаг назад. — Ты стоял как вкопанный весь припев. Мы все видим, что ты не в форме. Зачем ты тогда настоял на участии? Чтобы всех нас подвести? В этих словах не было злобы. Была лишь жестокая правда, которая резала глубже любой насмешки Давона. Чонин сжал губы, чтобы они не задрожали. Он видел, как Сынмин тихо вздохнул и отвернулся, как Феликс смотрел на него с нескрываемой болью. И Хёнджин… Хёнджин всё так же смотрел в пол, но его кулаки были сжаты так, что костяшки пальцев побелели. — Давай ещё раз, — безжалостно продолжил Минхо. — С начала. И если снова ошибёшься, будешь отрабатывать эту часть один, пока не добьёшься чистоты. У нас нет времени на твои капризы. Минхо мысленно корёжился от собственных слов. Каждое резкое замечание отдавалось в его груди тупой болью. Он видел, как бледнеет Чонин, как его глаза наполняются не слезами, а каким-то стеклянным отчаянием. Однако Ли делал это специально… Если Чонин выйдет на сцену в таком состоянии и облажается на глазах у тысячи людей, то никогда себе этого не простит. Он сломается окончательно. Минхо предпочёл бы быть тем, кого Чонин возненавидит сейчас. И тем, кто убережёт его от куда большей ненависти к себе в будущем. Если для этого нужно стать холодным хореографом — так тому и быть. Даже если Чонин оттолкнёт его навсегда. Пусть эта мысль вызывала леденящую пустоту в груди, но Минхо гнал её прочь. Если это удержит макнэ от сцены, пока он не готов… то пусть будет так. Чонин же кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Когда музыка началась снова, он заставил своё тело двигаться, но оно было деревянным, а разум витал где-то далеко, в том тёмном углу зала, где его прижимали к дивану и где не было спасения. На этот раз он достоял до конца, но каждое его движение было чуть медленнее, чуть менее уверенным, чем у остальных. Когда музыка стихла, никто не спешил расслабляться. Минхо прошёлся перед всеми парнями. Его взгляд скользил по лицам всех мемберов, задерживаясь на Чонине дольше, чем на других. — Приемлемо, — наконец сказал он. — Но недостаточно, чтобы можно было сказать «хорошо». Чонин, тебе нужно поработать над второй половиной первого куплета и связкой перед припевом. Все остальные — разойдитесь. Чонин лишь кивнул. Остальные стали расходиться, тихо переговариваясь между собой. Чан подошёл к Минхо и что-то сказал ему на ухо, бросив беспокойный взгляд на Яна. Минхо ответил коротким кивком. Хёнджин прошёл мимо Чонина, не глядя на него. Их плечи почти соприкоснулись, и Чонин почувствовал, как всё его тело напряглось в ожидании хоть слова, взгляда, чего угодно… Но Хёнджин просто прошёл мимо и сел рядом с Феликсом спиной к зеркалу. Минхо не стал включать музыку и жестом показал Чонину начинать. И снова, под пристальными взглядами остальных, Ян начал танцевать. Каждое движение давалось с трудом. Каждое касание Минхо, когда тот вставал, чтобы поправить руку или положение корпуса, заставляло его внутренне содрогаться. Он заставлял себя не дёргаться, не отстраняться, но его дыхание сбивалось, а в глазах темнело. — Ты меня вообще слышишь, Чонин? — голос Минхо прозвучал прямо у его уха, когда тот снова подошёл, чтобы выпрямить спину. — Да, — хрипло ответил Чонин. — Я стараюсь. — Просто стараться мало, — отрезал Минхо. — Нужен результат. Давай ещё раз. И, в конце концов, во время танца смотри в зеркало, а не в пол! Ян вздрогнул. Фраза «смотри в зеркало» вновь вернула его в недалёкое прошлое. В нос ударил запах дорогого ненавистного парфюма, которым пользовался Давон. Перед собой он видел уже не Минхо, указывающего на зеркало, а горячую ладонь, которая стремительно приближалась к нему, ложилась на бедро, скользила чуть выше… Чонин даже не понял, что не дышал всë это время. Его тело стало ватными, он споткнулся. Буквально споткнулся на ровном месте. Ноги переплелись, и он едва удержался от падения лицом в пол, резко выставив руки вперëд. В зале снова воцарилась тишина. — Чёрт возьми, Чонин, — это был голос Сынмина, усталый и слегка раздражëнный. — Мы уже третий час здесь из-за тебя торчим. Ян не ответил. Он сглотнул ком, подступивший к горлу, и поднялся, отряхивая ладони. Глаза снова упëрлись в пол. Он не мог поднять их. Боялся увидеть в зеркале не своë отражение, а отражение того, кого больше не должно было быть здесь. — Всё, — сказал Минхо тихо, но так, что услышали все. — Хватит. Чонин, иди отдохни. Даю тебе перерыв десять минут. Ян не стал спорить. Он молча побрёл к стене и опустился на пол, прислонившись спиной к прохладному зеркалу. Его глаза жгли слёзы, но он не давал им выйти. «Жалкий. Бесполезный. Ты всем мешаешь». Чонин небольшими глотками начал пить воду. Его руки дрожали. Перед глазами снова заплясали чëрные точки. Он зажмурился, пытаясь прогнать всю свою усталость. Вдруг он почувствовал чье-то присутствие рядом. Открыв глаза, он увидел, что прямо перед ним на корточках сидит Хёнджин. Так близко, что Ян мог разглядеть мельчайшие ранки на его пересохших губах. Хёнджин же смотрел на почти пустую бутылку с водой в руках Чонина, а не на его лицо. — Ты… мало пьëшь, — голос Хвана был хриплым, едва ли слышным. — А должен больше. Иначе… обезвоживание. Он протянул свою недопитую бутылку. Это был простой жест, но его рука слегка дрожала. Чонин замер. В груди что-то болезненно сжалось. «Почему от Давона ты не отбивался?» — эхом отдалось у него в голове. В моменте Ян почувствовал грубо засунутую в рот оторванную часть футболки. Он ощутил привкус крови на губах и лёгкую панику. Его собственные руки рефлекторно сжались, ногти впились в пластик его бутылки с тихим хрустом. Он не взял бутылку у Хвана. Просто не смог. Он лишь уставился на протянутую руку, будто это была змея. Лицо Хёнджина исказилось от мимолетной вспышки боли, но затем он снова надел маску отстраненности. Хван медленно опустил руку, поднялся и, не сказав больше ни слова, ушëл обратно в свой угол рядом с Феликсом. Минхо, стоя в нескольких метрах и делая вид, что проверяет что-то на телефоне, видел эту сцену краем глаза. У него сжалось сердце. Он видел этот жест — жест отчаяния Хёнджина и жест отвержения Чонина. И он почувствовал, как в его жёсткой решимости появилась трещина. Он вдруг с болезненной ясностью осознал: его строгость, его прикосновения во время танца — всё это тоже триггеры. После Давона любое жёсткое касание, любой повышенный голос мог отбрасывать Чонина назад, в тот кошмар. Он не мог больше трогать его. Это было слишком жестоко. Минхо медленно подошёл к центру зала: — Давайте теперь все вместе с самого начала, — сказал Ли уже без прежней суровости, и его взгляд скользнул по макнэ. — И Чонин, смотри во время прогона на меня. Только на меня. Чонин вздохнул. Видимо, Минхо понял, что смотреть в зеркало для него тяжело, поэтому предложил такую альтернативу. За это он был ему благодарен. Музыка заиграла. Во время прогона Чонин и в самом деле начал смотреть на Минхо, на его лицо, на движение губ, отсчитывающих ритм. Он игнорировал зеркало. Игнорировал тень рядом с ним, которая принадлежала Хёнджину. Движения Чонину давались тяжело. Мышцы горели, координация была сбита. Но он не спотыкался. Он не терял ритм. Он просто делал то, что то него требовалось. Шаг за шагом. Движение за движением. Не думая о прошлом, просто пытаясь удержаться в настоящем. И на этот раз, когда песня закончилась, тишину в зале нарушил не раздражëнный вздох, а короткое, нейтральное: — Лучше. Продолжаем. Это была не похвала. Это — просто факт. Но для Чонина в тот момент это прозвучало как спасение.

*****

До первого музыкального шоу оставалось три дня. Шёл второй час непрерывной работы над хореографией для заглавного трека. Казалось, они уже отточили её до автоматизма, но каждый прогон выявлял новые пробелы, а взгляды, украдкой бросаемые на Чонина, становились всё тяжелее. Последние дни были чередой тревожных ночей, глотков воды вместо еды и мучительных подсчётов несуществующих калорий в воздухе. Чувство пустоты в желудке стало для него спутником — оно притупляло остроту паники, давало иллюзию контроля над телом, которое всё больше отказывалось его слушаться. Он ловил на себе понимающий взгляд Феликса. Видел, как Сынмин, сжав губы, отворачивался, когда Чонин в очередной раз отказывался от перекуса. Но самое тяжёлое было даже не это. Самым тяжёлым было молчание Хёнджина. Они не пересекались взглядами, не оказывались рядом даже случайно. Это отстранение было намеренным, и это ранило сильнее любой ссоры. Чонин ловил себя на том, что в редкие моменты его взгляд сам искал знакомое лицо, а когда находил — тут же отворачивался, обожжённый ледяным безразличием. — Стоп! Музыка оборвалась на партии Сынмина. Чан сам подошёл к колонке и выключил её. Он стоял в центре зала, дыша чуть тяжелее обычного, но не от усталости. Все замерли, чувствуя смену атмосферы. Даже Минхо, обычно тут же бросавшийся делать замечания, замолчал, скрестив руки на груди. Чан обвёл взглядом всех, но остановился на Чонине: — Йен-а. Подойди сюда, пожалуйста. Голос был спокойным, но в нём звучала сталь. Чонин почувствовал, как ноги наливаются свинцом, но заставил себя сделать несколько шагов вперёд. Он стоял теперь лицом к лицу с лидером, чувствуя, как на него смотрят со всех сторон. — Скоро генеральная репетиция, — начал Чан, не повышая тона. — Та, на которую приедет режиссёр и продюсер. Та, после которой уже ничего нельзя будет изменить. Она послезавтра, — он сделал паузу, давая Яну переварить сказанное. — Я наблюдаю за тобой последние недели, Чонин. И последние дни особенно. Ты не в форме. Ты еле держишься на ногах, хотя мы занимаемся всего два часа. Чонин молчал, глядя куда-то в район груди Чана. Горечь подкатывала к горлу. — Я понимаю твоё упрямство, — продолжил Чан. — Понимаю, почему ты хочешь быть с нами. Но быть с нами — это не просто стоять на сцене. Это выкладываться на полную, как и остальные, — он перевёл дух. — Поэтому я ставлю тебе условие. Послезавтра, на генеральной репетиции, ты показываешь результат. Не «приемлемо» и не «старался». А чистый, уверенный прогон. От и до. Без ошибок. Если ты покажешь, что можешь — то выступаешь с нами на первом шоу. Если нет… — лидер замолчал, и тишина в зале стала оглушительной. — Если нет — ты официально уходишь на рест. Без обсуждений и споров. До тех пор, пока врачи и я лично не будем уверены, что ты можешь справляться со всей нагрузкой. Это не наказание, Чонин. Это моя ответственность. Я не хочу, чтобы ты покалечил себя на сцене перед тысячей зрителей. Слова повисли в воздухе. Чонин видел, как Минхо кивнул, сжав губы. Видел, как Феликс закрыл глаза. Видел, как Сынмин потёр ладонью лоб. И краем глаза он видел Хёнджина. Тот стоял, отвернувшись к зеркалу, но его плечи были неестественно напряжены, а в отражении лицо было искажено какой-то мучительной гримасой. — Ты понял? — спросил Чан. Чонин заставил себя кивнуть. Его голова гудела. — Хорошо, — Чан отступил на шаг, снимая напряжение. — Тогда на сегодня всё. Идите отдохните. Послезавтра — решающий день.

*****

Тьма в комнате была нагнетающей. Чонин лежал на спине, уставившись в потолок. Спать он даже не пытался. Каждый раз, едва смыкая веки, он видел разочарованный взгляд Чана, сжатую челюсть Минхо, напряжëнную спину Хёнджина. И цифры — время, которое осталось до генеральной репетиции, калории употреблённой еды. Его пустой желудок сжимался, но не от голода. Вернее… от смеси голода, страха и нервов. Он ворочался на кровати. Мысли кружились в голове, с каждой секундой набирая скорость. «Бесполезный. Слабый. Обуза». Голос в голове звучал то как его собственный, то с язвительной интонацией Давона. Все эти месяцы практик, все эти часы в зале были потрачены на что? Чонин был зол на себя и на свою слабость, которая пыталась его сломать. Он сжал кулаки под одеялом. Все эти бессонные ночи, все пропущенные приёмы пищи, всë его упорство… это не могло быть напрасным. Он должен доказать это себе, хëнам и даже этому призраку Давона, который, казалось, всё ещё дышал ему в затылок. Ян должен был показать, что он вовсе не обуза и не лишний в группе. Он такой же участник Stray Kids, как и остальные.

*****

Зал для генеральной репетиции казался бездушным. Вместо привычных зеркал — камеры на штативах, провода под ногами, суетящиеся техники. В зале, в полумраке, сидели продюсер и режиссёр, их лица освещались голубым светом их планшетов. Их присутствие только лишь сильнее нагнетало атмосферу. Члены группы разминались в почти полной тишине. Обычные шутки, подбадривающие хлопки — всё это куда-то испарилось. Даже Чан был необычно молчалив, его взгляд был прикован к схеме сцены. Минхо ходил взад-вперёд, отрывисто отдавая последние указания по поводу хореографии. Его взгляд, скользнув по Чонину, стал в разы серьёзнее. Руки макнэ были ледяными, во рту пересохло. Каждый нерв был натянут как струна. Он пытался дышать глубже, но воздух будто не доходил до лёгких. — Давайте начнём, — раздался голос режиссёра через колонки. Музыка заиграла слишком внезапно. Чонин двинулся, заставляя тело работать. Первые секунды всё шло… хорошо. Он был максимально сконцентрирован на движениях ног, рук, на положении корпуса и на счëте в голове. Вся группа двигались синхронно, как единый механизм. Но с каждой секундой напряжение внутри Чонина росло. Он слишком много думал даже о минимальных движениях, пытаясь контролировать то, что должно было выходить само собой. Камера, проезжающая на рельсах слева, мельком поймала его в объектив — и ему вдруг показалось, что за ней, в пустом зале, стоит фигура, размытая в полумраке, но… до ужаса знакомая. Высокий рост, идеальная осанка, подбородок, уверенно поднятый вверх, характерная поза со скрещёнными руками. Чонина пронзило парализующее ощущение, что этот человек смотрит прямо на него. Это был Давон. Давон был здесь. Кровь отхлынула от лица Чонина. Хотя в этом не было никакой логики. Этот чëртов хореограф не мог быть здесь. Но у Яна не было времени подумать, что это невозможно. В его глазах зарябило, в висках застучало, а в ушах возник громкий звон, заглушающий музыку. Весь его мир сузился до этого места, где стоял Давон. Он почувствовал леденящий страх, будто он снова лежит полураздетый под чужими руками. Чонин на секунду потерял ритм. Его нога, которая должна была чётко шагнуть вправо, зависла в воздухе на долю секунды. Он сделал шаг короче, чем нужно было, и едва ли не столкнулся с Чанбином, идущим сзади. Рэпер резко дёрнулся в сторону, чтобы избежать столкновения. Его движение было резким, сбившим общий рисунок связки. Синхронность дала трещину именно на этом моменте. Липкая паника залила Чонина с головой. Он рванулся вперёд, пытаясь нагнать упущенный темп, но теперь он уже бежал за музыкой, а не танцевал под неë. Его движения стали судорожными и деревянными. Он видел, как Минхо, танцующий через одного человека, резко повернул голову в его сторону, и на его лице было не просто раздражение, а что-то вроде ярости. И тут, отчаянно ища хоть какую-то точку опоры, Чонин поднял взгляд. Прямо перед собой, в момент синхронного поворота, он встретился глазами с Хёнджином. Хван танцевал безупречно. Каждое его движение было как с иголочки. Он излучал уверенность, которой так не хватало Чонину. И его взгляд… был как приговор для Яна. Глаза Хёнджина, которые обычно с теплотой смотрели на него, сейчас были сухими, широко раскрытыми и полными концентрации. В них не было ни тени понимания. Было только жгучее послание, которое Чонин прочитал с первой же миллисекунды: «Двигайся, идиот! Не останавливайся!» Это было как удар хлыстом. Больно, но отрезвляюще. Этот взгляд выдернул его из кошмара про Давона и швырнул в реальность, где он стоит на сцене и подводит семерых человек. Музыка приближалась к концу. Оставшиеся секунды Чонин танцевал на чистом адреналине и стыде, механически повторяя движения, но трещина в их хореографии была видна уже всем. Когда музыка стихла, в зале повисла неловкая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием парней. Чонин стоял, опустив голову, чувствуя на себе вес чужих взглядов. Из темноты зала послышался сухой кашель, и шаги режиссёра застучали по полу, когда он начал приближаться к сцене. — Хорошо, — сухо сказал режиссёр. — Хотя, нет… не хорошо. Это не уровень для живой трансляции и не то, что мы хотим показать зрителям. Продюсер, оставаясь в кресле, покачала головой, скрестив руки: — Особенно вы, — она сделала рукой жест в сторону Чонина и Чанбина. — У вас случилась полная рассинхронизация перед припевом. Это бросается в глаза. К тому же… хотя неважно, — она недоговорила, но её взгляд, упавший на бледное лицо Чонина, сказал всё за неё: «Среди вас есть слабое звено». Ян почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это был конец. Ультиматум Чана, поставленный два дня назад, оказался не просто словами. И его вердикт, увы, был очевиден. Но тут вперёд шагнул Минхо. Он стоял рядом с Чонином, его плечи были напряжены, а челюсть сжата. Гнев, который он испытывал, был виден в каждом мускуле. Но когда он заговорил, его голос, хоть и резкий, звучал в защиту Чонина. — С ним всё в порядке, — начал Минхо, глядя прямо на режиссёра, избегая смотреть на макнэ. — Это был первый прогон в новой обстановке. Он просто нервничал. Он… — Минхо на секунду замялся, подбирая слова, которые не звучали бы как полная ложь. — Он знает хореографию лучше всех и отрабатывал её больше всех. Просто дайте ему ещё время собраться. Слова звучали неубедительно. Даже Минхо, казалось, не верил в них до конца. Но он всë же это сказал. Чонин видел, как Ли нахмурился, когда продюсер лишь скептически подняла бровь. — И сколько ещё времени ему потребуется? — холодно спросила она. — У нас есть график. Мы не можем целый день просидеть тут в ожидании не пойми чего. Я думаю, мы вынуждены пересмотреть состав на первое выступление. Для вашего же блага и блага шоу. Внутри Минхо всё кипело. Каждая клетка его тела протестовала против того, что он сейчас делал. Он ведь сам считал, что Чонину нельзя выходить на сцену. Этот провал — лучший аргумент, чтобы отстранить его от участия в промоушене. Он будет в безопасности. Он не сломается перед тысячей зрителей. Мысль о том, что Чонин может упасть в обморок на сцене, ошибиться так, что это станет вирусным клипом в интернете, возненавидеть себя за это до конца жизни — эта мысль сводила Минхо с ума. И ради предотвращения этого он готов был стать хоть тираном. Но глядя на Чонина сейчас — на его побелевшее, потерянное лицо, на дрожь в плечах, которую тот отчаянно пытался скрыть, — Минхо понимал и другое. Если сейчас при всех Чонину скажут, что он отстранён из-за своей слабости, это не просто отправит его на рест. Это добьёт его. Он и так висит на волоске от саморазрушения. Такой публичный вердикт может стать последней каплей. Кроме того, где-то в самой глубине души, под всеми слоями страха, теплилась крошечная искра надежды. Искра, которая верила в Чонина. Минхо видел, сколько сил тот вложил. Видел, как он боролся с собой каждый день. Может быть, просто может быть, если дать ему этот последний шанс, у него всë получится. Пусть это и было абсурдно. Пусть Минхо сам хотел, чтобы у Чонина ничего не получилось, ради его же блага. — Он справится, — сказал Минхо, и на этот раз в его голосе прозвучал вызов. Он бросал вызов не только продюсеру, но и судьбе, и страхам Чонина, и своему собственему пессимизму. — Дайте ему ещё один прогон. Продюсер обменялась с режиссёром долгим взглядом. Потом она вздохнула: — Хорошо. Последний прогон. Но… — её взгляд стал острым. — это на твоей ответственности. Минхо коротко кивнул и повернулся назад, к группе. Его взгляд скользнул по Чану, который смотрел на него с немой благодарностью и тревогой. По Хёнджину, в чьих глазах мелькнуло что-то сложное — облегчение, смешанное с новой порцией боли. И наконец, он посмотрел на Чонина. Ян смотрел на него, и в его глазах было столько всего — шок, непонимание, слабая надежда и бездонный страх. Минхо не стал ничего говорить и не стал подбадривать. Он просто медленно кивнул, как бы говоря «я здесь». Для Чонина это стало толчком. Чувство обречённости, достигнув пика, вдруг переломилось. Ян понимал, что это его последний шанс, поэтому он просто обязан выложиться на полную. Он не хотел подставлять Минхо, который был вынужден оправдывать его, хотя по старшему было видно, что он не хотел этого делать. Музыка началась снова. И на этот раз каждое движение Чонина было заряжено отчаянием. Каждый поворот был попыткой стряхнуть с кожи память о чужих прикосновениях. Каждый взмах рукой — желанием всë-таки суметь отбиться от Давона. Он уже не думал о шагах. Тело, замученное сотнями часов повторений, помнило всё само. Пот стекал по вискам, смешиваясь с солёным вкусом на губах. Дыхание стало неровным уже после первого куплета, в груди кололо, ноги горели. Но он не останавливался. Казалось, воздух трещал вокруг него. Он видел, как синхронно с ним двигаются остальные. И в один момент его взгляд снова на миг встретился с Хёнджином. На этот раз в глазах старшего не было ни злости, ни презрения. Это дало Чонину ещё большую мотивацию не останавливаться. Когда музыка закончилась, и они замерли в финальной позе, тишина в зале была иной. Не осуждающей, а впечатлённой. Первым нарушил её режиссёр: — Вот, это другое дело, — сказал он, и в его голосе прозвучало одобрение. — Именно это мы и хотим увидеть в эфире. Продюсер, на планшете которой были уже другие заметки, подняла глаза и кивнула: — Да. Намного лучше. Готовьтесь к выступлению. Чан выдохнул так, будто задерживал дыхание всë это время. Он подошёл и похлопал Чонина по спине: — Молодец, Йен-а, — прошептал он так, чтобы слышал только он. — Хорошая работа. Минхо, стоявший рядом, ничего не сказал. Он просто смотрел на Чонина, его гнев куда-то испарился, оставив после себя усталость и невысказанную мысль. Затем он резко развернулся и молча пошёл за кулисы. Чонин стоял на месте, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя пустоту и лёгкую дрожь в коленях. Ему разрешили выйти на сцену. Однако, глядя на спину уходящего Минхо и ощущая на себе тяжёлый взгляд Хёнджина, он почему-то не мог почувствовать облегчение.