кошмар, именуемый реальностью

*****

После генеральной репетиции в раздевалке стояла гробовая тишина. Каждый был погружен в себя: Чан молча складывал вещи в спортивную сумку; Феликс сидел на скамейке, уставившись в стену, будто она была самой интересной вещью на свете; Сынмин переодевался, резкими движениями стягивая мокрую от пота футболку. Никто не разговаривал. Лишь Джисон что-то тихо напевал себе под нос, бездумно смотря в экран телефона. Чонин стоял у своего шкафчика, медленно переодеваясь. Каждое движение давалось с трудом — мышцы горели, а в висках пульсировала тупая боль. Он чувствовал на себе взгляды остальных, но не поднимал глаз. Ему было стыдно. Стыдно за свой провал в начале, за ту панику, из-за которой его едва не отстранили от выступлений на шоу. И за ту отчаянную ярость, с которой он потом танцевал, — ярость, которая, возможно, и спасла ситуацию, но опустошила его изнутри. Он потянулся за своим свитером, и в этот момент в его поле зрения попала чья-то фигура. Чонин поднял глаза и замер. Прямо напротив, через узкий проход между скамейками, стоял Хёнджин. Он уже был одет, руки засунуты в карманы чëрных тренировочных штанов. Его волосы, всë ещë влажные от пота, тëмными прядями падали на лоб. Он смотрел на Чонина. Не сквозь него и не мимо, а прямо в глаза. И в этом взгляде была смесь усталости, боли, невысказанных слов и чего-то такого, от чего у Яна внутри всë перевернулось. Глаза Хвана начали бесстыдно скользить во всему его телу, задерживаясь на его всё ещë влажном от пота виске, на слишком резко выпирающих ключицах, на руках, которые инстинктивно сжимали свитер. Так прошла секунда. Другая. Третья. Тишина в раздевалке стала абсолютной — даже Хан перестал напевать себе под нос. Все чувствовали это напряжение между ними. Хёнджин слегка приоткрыл рот. Его губы дрогнули, будто он пытался сформировать первое слово. Чонин застыл, затаив дыхание, его сердце начало колотиться где-то в горле. Он ждал. Ждал хотя бы одного слова, которое могло бы разрушить невидимую стену, выросшую между ними после той роковой фразы. Но слов так и не последовало. Хёнджин лишь сжал губы так сильно, что они побелели. Его челюсть напряглась. Он медленно покачал головой, а затем его взгляд опустился в пол. Хван резко развернулся, направившись к выходу из раздевалки. Его шаги были быстрыми и тяжëлыми, отдаваясь эхом в почти беззвучной комнате. Чонин остался стоять со свитером в руках, чувствуя, как только что на миг ожившая надежда снова умирает.

*****

Коридор, ведущий к служебному выходу из здания, был длинным и полутëмным. Аварийное освещение отбрасывало бледные желтые круги на стены. Здесь было прохладно и пахло пылью. В самом конце коридора, прислонившись к стене, стоял Минхо. Он не двигался, его фигура сливалась с темнотой, и только слабое красное пятнышко в его руке выдавало его присутствие. Электронная сигарета. Чонин почти забыл, что у Минхо иногда бывают эти моменты — редкие, почти тайные возвращения к забытой привычке. Это знак того, что его внутреннее напряжение перешло все мыслимые границы. Дым, почти невидимый в полумраке, медленно растворялся в воздухе. Он пах ментолом и чем-то горьким. Чонин, опустив голову, попытался пройти мимо, сделав вид, что не заметил Ли. Он был слишком измотан и уязвим для любого разговора, особенно с Минхо, чья строгость в последние дни ощущалась как физическая боль. — Йен-а. Его голос был тихим, но суровым. Он остановил Чонина на месте эффективнее любого крика. Минхо сделал медленную затяжку. Красное пятно вспыхнуло ярче, осветив на секунду его усталое лицо, резкие скулы и тени под глазами. Затем он выдохнул, и дым заклубился в луче света от далëкой лампы. — Подойди, — сказал Минхо, и это прозвучало почти как приказ. Чонин повиновался. Он подошëл, остановившись в шаге, всë ещë глядя на свои кроссовки. Наступила пауза. Минхо, казалось, изучал его — эту сжатую фигуру, дрожащие от усталости руки, бледное лицо, скрытое падающими прядями волос. — Сегодня ты сделал то, что должен был, — наконец начал Минхо. — Не идеально. Далеко не идеально. Первый прогон был… ужасным. Ты чуть не провалил всё. Чонин сглотнул. Он знал. Он и так это знал. — Но ты собрался, — продолжил Минхо. — Выдавил из себя всё, что осталось. И этого хватило, но… только для них, — он кивком головы указал в сторону, откуда ушли продюсеры. — Хватило, возможно, и для Чана. Думаю, даже для меня на какую-то секунду. Он снова затянулся, и свет от сигареты осветил его серьёзные глаза. — Я не буду извиняться за то, как вëл себя на репетициях, — сказал Минхо чëтко, глядя прямо на Чонина. — За крики, за грубость, за то, что называл твою панику «капризами». У меня не было другого выбора. Нам нужно было выжать из тебя результат. И я это сделал так, как считал нужным в тот момент. Чонин по-прежнему молчал. Он и не ждал извинений от Минхо. Ему даже извиняться было не за что. Ян знал, что старший делал это только на пользу группе. — Частично, — Минхо сделал паузу, выбирая слова. — я всë ещë не хочу, чтобы ты участвовал в этом промоушене. Я вижу, как ты еле держишься. И я знаю, что каждое прикосновение — это триггер для тебя. Знаю, что ты до сих пор видишь его в зеркалах. Каждое слово было как игла, вонзающаяся в самое сердце Чонина. Он сжал кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Но ты выбрал другой путь, — голос Минхо стал ещë тише. — Идиотский, опасный, упрямый до безумия. Ты посмотрел в лицо всему этому дерьму — и решил идти напролом. И сегодня… у тебя это получилось. Но я знаю, что тебя надолго не хватит. Очередная затяжка. Минхо медленно выдохнул струйку пара, следя за тем, как она растворяется в темноте. А затем он выпрямился и снова посмотрел на Чонина. Его взгляд стал ещё пронзительнее. — Завтра первое музыкальное шоу. Там не будет продюсера, который даст второй шанс. Там не будет Чана, который сможет остановить выступление в любой момент. Там будут десятки камер, которые ловят каждый сбитый шаг. Там будут зрители с телефонами, готовые запечатлеть любой твой косяк. Ты будешь стоять на сцене со всей этой дрянью в голове. И ты будешь в каждом зрителе видеть его. Он сделал шаг ближе. Теперь между ними было не больше полуметра расстояния. Чонин почувствовал запах ментола, исходящий от Минхо. — И там не будет меня рядом, чтобы кричать на тебя, — Минхо говорил медленно, вдавливая каждое слово в его сознание. — Там будешь только ты, музыка и эти чертовы камеры. И если ты оступишься там… это увидят все. Это останется в записи навсегда. Он замолчал, дав словам повиснуть в тишине. Потом, уже совсем тихо, продолжил: — Поэтому я спрошу тебя в последний раз, Йен-а. Отбрось свою гордость и упрямство. Посмотри правде в глаза. Ты действительно готов выйти на сцену? Чонин поднял голову. Впервые за этот разговор он встретился взглядом с Минхо. В глазах старшего не было ни насмешки, ни сомнения. Была лишь предельная серьëзность и… что-то похожее на страх. Страх за него. Ян вдохнул. Воздух словно обжег ему легкие. Внутри всë кричало сказать «нет», признать своë поражение и сдаться. Но где-то глубже, под грудой стыда, страха и боли, тлела крошечная искра. Искра того самого Чонина, который часами отрабатывал движения в пустом зале. Который мечтал об этой сцене. Который не хотел быть обузой. — Я выйду на сцену, — сказал он. Чонин попытался вложить в эти слова всю серьёзность и убедительность, которые у него только были. Минхо долго смотрел на него. Казалось, он искал в его глазах хоть тень неуверенности. Хоть один намёк на ложь. Но он этого не нашëл. Ли медленно выдохнул, и его плечи, до этого напряженные, слегка опустились. — Хорошо, тогда запомни, — Минхо снова сделал шаг вперëд, теперь они стояли почти вплотную друг к другу. — На сцене, если вдруг почувствуешь, что земля уходит из-под ног. Если в глазах потемнеет, если в голове снова начнет звучать его голос… Не ищи камеры. Не смотри в зал, — он положил руку на плечо Чонина. — Ищи меня. Я всегда буду в твоем поле зрения, если ты захочешь меня найти. Смотри на меня, только на меня, как я говорил тебе на репетициях. Я буду орать на тебя своими глазами и приводить в чувства. Понял? Чонин кивнул. Он не мог вымолвить ни слова, потому что ком в горле грозил прорваться рыданиями. Эти слова Минхо не прощали его тупость. Они… были страховкой. Несмотря ни на что. Несмотря на его дебилизм, упрямство и слабость, Ли всë ещë пытался защитить его. Минхо тоже кивнул, сжал его плечо ещë на секунду, а потом отпустил. Он отошёл обратно к стене и спрятал электронную сигарету в кармане. — Тогда пошли. И дома попробуй запихнуть в себя хоть что-нибудь, хотя бы бульон. Иначе я позову Сынмина — он тебя к стулу привяжет и будет кормить с ложки, пока ты не захлебнёшься. А я буду ему в этом помогать, мне несложно, — в его голосе на долю секунды проскользнул старый, сухой юмор. Хриплый, уставший, но узнаваемый.

*****

Обратная дорога прошла в почти полной тишине. Микроавтобус был погружен в темноту, нарушаемую только мелькающими за окном огнями ночного города. Чонин сидел у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Он не спал. В ушах всë ещë стоял гул от громкой музыки, а в теле ощущалась почти болезненная усталость после адреналина. Он чувствовал на себе взгляд. Это был Хёнджин, сидевший неподалёку. Ян не поворачивался к нему, но видел его отражение в тëмном стекле — он смотрел в его сторону с тем же немым вопросом на лице, что и в раздевалке. Но слов по-прежнему не было. Между ними была пропасть, вырытая одной фразой, и ни один из них, кажется, не знал, как через неë перешагнуть. Рядом с Чонином сидел Феликс, уже дремавший на его плече. С другой стороны от Ëнбока был Минхо, который, казалось, тоже спал, но его поза была слишком напряженной для этого. Чан, сидевший впереди, время от времени оборачивался, проверяя всех, и его взгляд, останавливаясь на Чонине, был полон беспокойства. Они подъехали к общежитию, когда город уже окончательно погрузился в ночь. Выйдя из машины, все молча потянулись ко входу. Плечи каждого мембера были сгорблены под тяжестью прожитого дня и предстоящего завтра. Чонин шëл последним, отставая от всех. Он смотрел на спины своих хёнов — на широкие плечи Чана, на стройную фигуру Феликса, на ссутулившегося Джисона, на Хёнджина, который шëл, засунув руки глубоко в карманы штанов, не оглядываясь. Он чувствовал себя одновременно частью этой группы и бесконечно далеким от нее. Завтра им предстояло выйти на сцену. Ввосьмером. И он будет среди них. Несмотря ни на что.

*****

Яркий свет в гримëрке буквально выжигал глаза. Стены, увешанные зеркалами с подсветкой, отражали всю суету: визажисты с кистями, стилисты с вешалками, менеджеры, шëпотом обсуждающие последние изменения в расписании. И в центре этого водоворота — они. Stray Kids, готовившиеся к первому живому выступлению после долгого перерыва. Настроение было не таким, как перед предыдущими шоу. Не было громкого смеха, шуток, криков «Fighting!». Все были до ужаса сосредоточены. Чан тихо напевал про себя партию, сидя с закрытыми глазами. Чанбин ритмично постукивал пальцами по колену. Феликс, уже одетый в сценический костюм, нервно перебирал бахрому на рукаве. А Чонин сидел на стуле перед большим, ярко освещенным зеркалом, пытаясь стать как можно меньше. Визажистка, которая работала с группой уже несколько лет, наносила ему тон. Сегодня она была молчаливой, чему Ян был чрезвычайно рад. Но потом она взяла консилер и наклонилась ближе, чтобы пройтись под его глазами. И тут она замерла. Кисть зависла в воздухе. — Чонин-а, — её голос прозвучал тихо, но в натянутой тишине гимëрки его услышали все. — Что это? Она кончиком кисти осторожно провела под его глазом, там, где синева была особенно густой, почти фиолетовой. — Это даже хуже, чем в прошлый раз. Это не недосып. Это… — она недоговорила, но её взгляд, полный профессиональной тревоги, сказал всё за неё. Это следы истощения. Чонин почувствовал, как его уши начинают гореть. Он не ответил, лишь опустил взгляд на свои колени. Он знал, как он выглядит. Зеркало не лгало: бледная, почти прозрачная кожа, на которой проступали синеватые прожилки сосудов на висках, неестественно острые скулы, впалые щеки. Глаза, казалось, стали ещё больше от худобы лица. — Консилер тут бессилен, — вздохнула визажистка, и в её голосе прозвучала искренняя досада, смешанная с заботой. — Я сделаю, что смогу, но… Чонин-а, ты должен больше спать. И есть. Я тебе уже говорила это перед фотосессией, но ты, видимо, пропустил мои слова мимо ушей. Она взяла его за подбородок, аккуратно повернув его лицо к свету. Под яркими лампами все его недостатки, вся его болезненная худоба вышли на первый план. Он видел, как в зеркале отразились лица некоторых членов группы, которые перестали заниматься своими делами и теперь смотрели на эту сцену. Минхо, стоявший у стойки с водой, замер с бутылкой в руке. Хёнджин, которому поправляли прическу, резко отвëл глаза, но его плечи напряглись. — Нуна, — тихо пробормотал Чонин. — Я просто… плохо спал этой ночью. Волнуюсь. — Это не волнение, милый, — покачала головой визажистка, снова принимаясь за работу, но её движения стали ещё более резкими от напряжения. — Это что-то другое. И если так пойдет дальше, скоро мне будет нечего скрывать. Её слова, сказанные чуть громче, чем планировалось, повисли в воздухе. Наступила неловкая пауза, нарушаемая только жужжанием фена у другого конца комнаты. И тут вмешался главный стилист, подошедший с вешалкой, на которой висел сценический костюм Чонина. Ян прикусил губу, разглядывая комплект — узкие чëрные брюки с высокой талией и полупрозрачная чëрная рубашка с длинными рукавами и открытыми плечами, скрепленными тонкими цепочками. — Давай примерим, Чонин-а, — сказал стилист, но в его голосе уже слышалась предчувствующая досада. Чонин молча встал и начал переодеваться за ширмой. Когда он вышел, снова наступила тишина, но на этот раз ошеломлëнная. Костюм, который должен был сидеть по фигуре, облегая и подчеркивая линии тела, на нём висел. Ремень на брюках был затянут на последнюю дырку, но это мало помогало. А рубашка… Полупрозрачная ткань обнажала не мускулистый торс, а резко очерченные рëбра, впалый живот и ключицы, выпирающие так, будто вот-вот пробьют кожу. Цепочки на плечах лежали не на округлости мышц, а на острых костях. — Кошмар какой, — тихо выдохнула одна из помощниц, не удержавшись. — Это же… он совсем… Она замолчала, поймав ледяной взгляд Чана, но сказанного было уже не вернуть. — Мы сняли новые мерки после той фотосессии. Этот костюм должен был сесть по фигуре, — пробормотал главный стилист больше себе, чем кому-либо. Он обвëл взглядом Чонина с головы до ног, и в его глазах читалась растерянность. — Что случилось, Чонин-а? Ты похудел ещë сильнее. Ты что, на жёсткой диете сидишь? Ты ведь понимаешь, что так нельзя… Ты же артист, публика испугается, когда увидит твой внешний вид. Чонин стоял, чувствуя, как по его спине и рукам бегут мурашки стыда. Он хотел провалиться сквозь землю. Он видел, как в зеркале отражаются лица остальных. Все уставились на него: хëны, визажисты, стилисты, менеджеры и остальные из стаффа. Даже Хëнджин больше не отводил взгляда от него. Его лицо было бледным, а глаза — огромными, полными такой смеси боли, гнева и беспомощности, что Чонину стало тошно от этого. Взгляд Хвана скользнул по болтающейся ткани брюк, по выпирающим ключицам, и он резко зажмурился, как будто ему было физически больно смотреть на него. Минхо покашлял, нарушая тягостное молчание: — Можно что-то сделать с этим? — спросил он у стилиста. Мужчина вздохнул, пожимая плечами. — Можно заменить рубашку на другую. Но не гарантирую, что она сядет лучше. Мы попробуем аккуратно заколоть одежду, чтобы во время выступления ничего не слетело. Началась лихорадочная работа. Чонин надел другую рубашку, которая болталась на нëм чуть меньше. Стилист и его помощники подкалывали ткань на спине, на боках, на рукавах, стягивали пояс на брюках дополнительной резинкой. Они работали быстро, но каждое прикосновение заставляло Чонина вздрагивать. Он стоял, уставившись в одну точку на стене над зеркалом, пытаясь отключиться от внешнего мира, мысленно повторяя слова Минхо: «Смотри на меня, только на меня». Но атмосфера в комнате была уже отравлена. Шёпот за его спиной стал чуть громче: — Как он вообще будет танцевать? Его же ноги не выдержат… — Рубашка всë ещë висит на нём, как на вешалке… — Руководство что, слепые? Надо было на рест его отправить… Чан резко обернулся к источнику шёпота — группе ассистентов в углу. — Всё в порядке? — его голос, тихий, но пассивно-агрессивный, заставил их мгновенно замолчать и потупить взгляды. — Сосредоточьтесь на своей работе. Когда стилисты наконец отступили, кивнув с видом «сделали, что могли», Чонин посмотрел в зеркало. Отражение было чуть лучше — одежда сидела более-менее, не болталась. Но оно всё ещё было отражением призрака. Визажистка на секунду опустила руку ему на плечо. Её прикосновение было неожиданно мягким. — Удачи там, Йен-а, — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Держись. Чонин кивнул, не в силах вымолвить слова благодарности. Его взгляд встретился в зеркале с взглядом Минхо. Тот стоял уже полностью готовый. В его глазах не было жалости, а читалось лишь «не забывай смотреть на меня». Ян на это медленно кивнул. За дверью гимëрки послышались шаги и голос главного менеджера: — Stray Kids, через пять минут на выход. Приготовьтесь. Напряжение в комнате достигло пика, превратившись в странное спокойствие перед неизбежным. Чан поднялся, обвёл взглядом всех — каждого по очереди, задерживаясь на Чонине на долю секунды дольше. — Пора, — просто сказал он. И в этом слове было всё: и ответственность, и вера, и страх, и безумная надежда. Чонин сделал последний глубокий вдох, чувствуя, как булавки впиваются ему в кожу при движении грудной клетки. Он был готов. Или делал всё возможное, чтобы казаться готовым. Он был частью этой группы. И сейчас им предстояло выйти на сцену. Всем восьмерым.

*****

Выход на сцену был похож на погружение в ледяную воду. Овации фанатов, грохочущая музыка заставки, ослепительный свет — всё это достигло его ушей и глаз приглушённо. Чонин стоял на сцене и смотрел в тёмную бездну зала, где мерцали светящиеся лайтстики и телефоны. Там было полно людей, но он не видел их лиц. Он видел только тени. И в каждой движущейся тени ему чудилась одна конкретная — высокая, с прямой спиной. Музыка их заглавного трека зазвучала с чудовищной громкостью. И всë началось. Чонин старался ни о чëм не думать. Он двигался быстро, не отставая от остальных. Даже его движения на удивление были выразительными и чëткими. Краем зрения он видел, как рядом, в идеальном ритме, двигался Хёнджин. Его танец был поразительным. Каждый бросок тела в пространство был заряжен такой сконцентрированной энергией, что это было почти страшно видеть. Хван не танцевал для зрителей. Он танцевал против чего-то. Против боли, против вины, против собственного молчания. И он делал это безупречно. А Чонин просто существовал внутри ритма. Он не ловил камеру. Не искал глазами фанатов. Его взгляд был прикован либо к полу сцены, либо к спине Минхо. Эта спина была его единственной точкой ориентации в этом ослепляющем хаосе. Каждый раз, когда липкая паника пыталась подобраться к горлу Чонина — когда в шуме музыке ему слышался знакомый, ненавистный голос, когда свет на мгновение слепил так, что в глазах темнело, — он находил Минхо. И снова обретал почву под ногами. Ян не был идеален. Его прыжок в восьмисекундной связке был на сантиметр ниже, чем у Хёнджина рядом. Движения рук в быстрой последовательности чуть менее отточенные, чем у Чана. Но он не ошибался. Он не сбивался. Он был частью этого выступления. Когда музыка оборвалась, они замерли в финальной позе. Зал взорвался аплодисментами и криками. Чан первым зашевелился. Он повернулся к залу с широкой, сияющей улыбкой и начал махать рукой. Остальные тоже расслабились, начали улыбаться и кланяться. Чонин стоял на своём месте, его руки были опущены, а пальцы дрожали от остаточного адреналина. Он сделал это. Он прошёл через это. Не идеально. Но всë же прошёл. И этого пока было достаточно.

*****

Промоушен набирал обороты, превращаясь в бесконечный марафон. Музыкальные шоу сменялись интервью, интервью — записями для развлекательных программ, а те — автограф-сессиями. График был расписан по минутам, сон сократился до жалких урывков в машине, а еда… еда не переставала быть для Чонина главным врагом. Он ел ровно столько, сколько могли заставить его хёны, особенно Сынмин и Минхо, которые установили негласное дежурство. Но каждый кусок был пыткой, каждое ощущение сытости — паникой. Он всë чаще прибегал к своим таблеткам, скрывая их в самом дальнем кармане рюкзака. Напряжение росло, как снежный ком. Чонин функционировал на автопилоте: улыбался, когда нужно было улыбаться, кивал, когда нужно было кивать, повторял заученные ответы. Но внутри он был пуст. И эта пустота начала просачиваться наружу. Особенно ярко это проявилось во время обязательной прямой трансляции для фанатов. Студия, в которой они проводили эфир, была небольшой, уютной, оформленной в мягких бежевых и пастельных тонах. Все мемберы сидели полукругом на широком светло-сером диване. Перед ними был телефон на штативе и несколько человек из стаффа, притаившихся в тени за кадром. Сначала всё шло как по сценарию. Чан, как всегда, старался держать нить разговора, подкидывая вопросы то одному, то другому парню. Минхо и Чанбин отпускали дурацкие шутки, заставляя остальных смеяться. Феликс, сияя своей солнечной улыбкой, пытался вовлечь в разговор Чонина, мягко обращаясь к нему: — Йен-а, а что ты думаешь о хореографии Back Door? Сложно было еë учить? Чонин моргнул, будто выныривая из глубокой воды. Он кивнул, губы растянулись в знакомую, вымученную улыбку. — Да, хён, было сложно… но весëло, — его голос прозвучал тихо, почти безжизненно. В чате мелькнуло несколько комментариев: — Инни выглядит усталым. — Он такой тихий сегодня. — Stray Kids срочно нужен отдых. Шло время. Чонин всë больше уходил в себя. Он сидел, сгорбившись, руки лежали на коленях, пальцы нервно теребили ткань штанов. Он отвечал на прямые вопросы односложно: «Да», «Нет», «Спасибо». Его смех, когда все вокруг хохотали над какой-то нелепостью, был запаздывающим и неестественным, словно включëнным по команде. И вот наступил тот самый момент. Сынмин только что закончил разыгрывать целую мини-сценку про то, как Чанбин забыл слова во время репетиции. Все валились со смеху. Чанбин, красный от смущения и смеха, толкал Сынмина плечом. В кадре была живая, радостная картина. Только Чонин в неë не вписывался. На его лице не было ни тени улыбки. Его глаза, широко открытые, были устремлены куда-то в никуда. В них не было ни веселья, ни даже простого присутствия. Была только пустота, разбавленная глубокой усталостью. Чонин сидел совершенно неподвижно. И он не был «просто тихим». Он выглядел отсутствующим. Как будто его сознание отключилось, оставив на диване только оболочку. Это длилось пять, шесть, семь секунд. Одним словом — вечность в прямом эфире. За кадром один из менеджеров, мужчина средних лет с налитыми кровью глазами от недосыпа и стресса, увидел это. Его лицо исказилось от ярости. Он резко вскочил с кресла и начал отчаянно жестикулировать, стараясь попасть в поле зрения Чонина. Сначала он яростно указал пальцем прямо на младшего. Затем, схватившись обеими руками за свои щеки, он с силой растянул уголки рта в жутковатую улыбку, держа её несколько секунд. После этого он снова ткнул пальцем в сторону Чонина и, сжав кулак, сделал резкий жест — «соберись, придурок!». Его движения были полны неподдельной злобы. Они были панической реакцией человека, который видит, как живой эфир катится в пропасть из-за одного участника. Чан заметил это первым. Его взгляд скользнул на истерично жестикулирующего менеджера, затем на застывшее лицо макнэ. Веселье мгновенно испарилось с лица лидера. В его глазах вспыхнула тревога, а затем стальная решимость что-то исправить. Он быстро перевëл взгляд на Минхо, сидевшего дальше по дивану. Их глаза встретились на долю секунды. В глазах Ли мелькнуло то же самое — мгновенное понимание опасности и ярость, направленная на менеджера. Но они оба знали: реагировать открыто — значит привлечь к ситуации ещë больше внимания. Феликс, сидевший рядом с Чонином, тоже заметил это. Его солнечная улыбка на миг дрогнула, сменившись маской беспокойства. Он инстинктивно потянулся, чтобы мягко коснуться руки Чонина, но замер, понимая, что этот жест тоже может быть прочитан неверно. Сынмин, уловив изменение атмосферы, громко фыркнул и нарочито беззаботно закинул руку за спину дивана, стараясь вернуть легкомысленное настроение. Но Хёнджин, сидевший слева от Яна, не выдержал. Вся эта картина — стеклянный взгляд Чонина, этот цирк с жестами за кадром, эта всеобщая игра во «всё хорошо», когда на его глазах их самый младший, его Инни, явно разваливался на части — стала последней каплей его терпения. На мгновение Хëнджин забыл о камерах. Забыл о чате и о стаффе. Он думал только о том, чтобы любой ценой вернуть этого человека. Хёнджин грубо обхватил Чонина за шею сзади. Это не было похоже на нежное или игривое объятие. Его рука легла тяжело, пальцы впились в тонкую ткань свитера и хрупкую ключицу под ней. Он с силой потянул Чонина к себе, заставив того неловко наклониться. — Йен-а! — его голос прозвучал слишком громко и резко, перекрыв общий гул. В нëм не было ласки, только отчаянное, злое нетерпение. — Ты где, а? Вернись к нам! Он со всей силой потряс его за плечо, будто встряхивая неодушевленный предмет, а затем так же резко отпустил. Чонин откинулся назад, на спинку дивана. Его глаза, до этого пустые, теперь расширились от шока и лëгкой боли. На его лице застыла гримаса, в которой смешалось недоумение и испуг. В студии наступила мертвая тишина. Даже чат, казалось, замер на секунду. Все взгляды были прикованы к ним двоим. Менеджер за кадром застыл с открытым ртом, осознав, что его попытка «исправить» ситуацию привела к ещё большей катастрофе. Первым очнулся Чан. Его лицо, на долю секунды потерявшее всякий цвет, снова обрело черты лидера. Он фальшиво рассмеялся. — Ой, Хёнджин, ну ты даешь! — воскликнул он, с силой хлопая Хвана по колену, одновременно бросая быстрый, приказной взгляд всем остальным. — Опять задушил в объятиях нашего макнэ! Инни, прости его, ты же знаешь, он не может контролировать свою любовь к тебе! Сказанное прозвучало как отчаянная попытка обелить происходящее. Минхо и Чанбин тут же подхватили и засмеялись, пытаясь создать шумовой заслон. Феликс снова потянулся к Чонину. Он опять же не прикасался к нему, а просто улыбнулся с тревогой в глазах. Джисон же что-то быстро затараторил про смысл их заглавной песни. Но камера предательски зафиксировала всë самое главное: шокированное, испуганное лицо Чонина и властный, агрессивный жест Хёнджина. Теперь чат разрывался, в попытках понять, что это было. И после этого злосчастного прямого эфира в интернете началось всë самое страшное. Это было даже страшнее того, если бы Чонин упал в обморок на сцене.