кошмар, именуемый реальностью

*****

Менеджер, тот самый мужчина с налитыми кровью глазами, был в ярости. Его лицо побагровело, жилки на висках пульсировали. — Что это было?! — он сорвался на крик. Менеджер не обращался ни к кому конкретно, его бешеный взгляд метался по всем членам группы, но в итоге остановился на Чонине, который стоял возле стула, съёжившись, будто пытаясь стать невидимым. — Ты, Чонин! Ты вообще понимаешь, что такое прямой эфир? Ты что, решил устроить тут выставку своей депрессии на весь мир? Сидишь как истукан, лицо будто на похоронах! Я там из-за тебя чуть инфаркт не схватил! Чонин вздрогнул и опустил голову ещë ниже. Его плечи напряглись. — И ты, Хёнджин! — менеджер развернулся к нему. Хван стоял неподвижно, уставившись в пол, его руки были сжаты в кулаки. — Что это за дикие манеры? Ты его что, за шкирку трясти собрался? Ещë и на камеру! Это же не ваша общага, где вы можете хоть поубивать друг друга! Вы — публичные лица! Идиоты! — Хëнним, — начал Чан, делая шаг вперëд, пытаясь вставить свой лидерский голос, но менеджер отмахнулся от него. — Молчи, Чан! Ты свою группу вообще не контролируешь! Из-за них, — он снова ткнул пальцем в сторону Чонина и Хёнджина. — сейчас по всем новостям пойдут разборки! Ты представляешь, какой это урон для репутации? Контракты, промоушен, всё под угрозой! Другой менеджер группы, женщина по имени Чхве Сохëн, стоявшая у двери, попыталась вмешаться. Её голос дрожал от напряжения: — Давайте успокоимся, обсудим всë без эмоций… — Какие эмоции?! — заорал мужчина. — Это бизнес! А они своими руками этот бизнес гробят! Если хотят, пусть идут и разбираются со своими детскими проблемами у себя дома. Но не перед камерой! С этими словами он швырнул на пол папку с расписанием, громко выругался и вылетел из студии, хлопнув дверью так, что зазвенела посуда на столике с водой. Наступила тягостная пауза. Минхо молча подошëл к Чонину, встав между ним и дверью, около которой только что бушевал менеджер. Он ничего не сказал, просто стоял, словно защищая макнэ, однако его спина была напряжена, а взгляд, брошенный на госпожу Чхве, говорил: «хватит». Чан тяжело вздохнул и подошëл к Хёнджину. Тот всë ещë смотрел в пол, но по его скуле пробежала нервная дрожь. — Хёнджин… — тихо начал Чан. — Не надо, — хрипло прервал его Хван. Он резко поднял голову, и в его глазах бушевала буря из ярости, стыда и отчаяния. — Я всё понял. Я облажался. Он развернулся, оттолкнув плечом Сынмина, который хотел что-то сказать, и вышел из студии в коридор, оставив за собой тяжёлое молчание. Чонин стоял, не двигаясь. Казалось, он даже не дышит. Вся эта сцена — крики, обвинения, уход Хёнджина — прошла мимо него, как сквозь туман. Единственное, что он чувствовал — это жгучее, сжимающее горло ощущение, что он, своим существованием, своим «неправильным» видом и поведением, снова всё разрушил. Он был ядром скандала. Позорным пятном на репутации группы, как однажды сказал Давон.

*****

Дорога домой прошла в абсолютной тишине. В микроавтобусе не было слышно даже привычного перешёптывания или шуршания пакетиков с едой. Все уставились в окна на мелькающие огни ночного города, но никто ничего не видел. Именно в этой тишине телефоны начали взрываться. Сначала тихо — одиночными вибрациями. Потом чаще. Затем завибрировал телефон менеджера. Её лицо стало бледным, пока она читала сообщения. Первым не выдержал Чанбин. Он достал телефон и открыл Twitter. Его глаза расширились. — О, господи… — вырвалось у него шёпотом. Все, кроме Чонина, который, казалось, отключил все внешние раздражители, потянулись за своими устройствами. То, что они увидели, было страшнее любых худших ожиданий. Хэштег #Инни_напуган_в_эфире уже был в топе обсуждений. Клип с моментом его «отсутствия» и последующей реакцией Хёнджина был вырезан, замедлен и поставлен на повтор. Этот кадр растащили на скриншоты. На первом — пустой взгляд Чонина. На втором — рука Хёнджина, впивающаяся ему в шею, и напуганное лицо младшего. На третьем — шокированная реакция остальной группы. Комментарии были адом. Нетизены разделились на три лагеря. Первый из них был самым громким и эмоциональным, он набирал бешеную популярность: — Я в шоке! Вы видели этот взгляд Чонина? Он же просто в ужасе! Хёнджин, что ты себе позволяешь?! — Хёнджин всегда был вспыльчивым, но это уже переходит все границы. Хёнджин, объяснись! — Это не просто «дружеские объятия». Это самая настоящая агрессия! #Hyunjin_apologize — Мы месяцами наблюдаем, как Чонин угасает. Он молчит, избегает взглядов, выглядит несчастным. А теперь это. Вы всë ещë верите, что это «просто усталость»? Над ним систематически издеваются в группе, а главный агрессор — Хёнджин. — Вы видели, как все парни посмотрели за кадр? Наверняка ещё и стафф унижает Инни! А они сами являются соучастниками! Под фото Хёнджина в соцсетях группы начали сыпаться гневные комментарии: «Проваливай из Stray Kids!», «Извинись перед Инни!», «Мы тебя раскусили, чëртов лицемер». Второй лагерь — лагерь защитников Хëнджина и группы. Они пытались высмеять хейтеров и объяснить произошедшее: — Нашлись тут «защитники». Вы всё вырываете из контекста! Они всегда так дурачатся! Хёнджин просто хотел его развеселить! — Инни просто устал! У них же бешеный график! Не надо раздувать из мухи слона! — Это их динамика! Хёнджин всегда так заботится об Инни! Вы просто не понимаете их отношений! — Позор всем, кто обвиняет Хёнджина в буллинге! Он самый заботливый хён! Вы что, забыли, как он всегда ухаживал за самыми младшими в группе? Третий лагерь — наблюдатели, которые сеяли ещë больше паники: — Ребята, дело не в том, буллинг это или нет. Чонин выглядит больным. Это не обычная усталость. Ему нужна помощь, а не осуждение! — Я врач, и могу сказать, что вид этого парня вызывает серьёзные опасения. Это признаки истощения, возможного расстройства пищевого поведения и глубокого эмоционального выгорания или депрессии. Компания должна обеспечить ему медицинскую помощь, а не гонять по промоушену. — Атмосфера в этой комнате была напряжённой ещё до того, как Хёнджин его тронул. Просто остальные пытались это скрыть. Я уверена, за кадром происходит что-то очень плохое. И этот инцидент — лишь верхушка айсберга. — Компания молчит — а это самое страшное. Значит, они признают проблему. Джисон, читая комментарии, тихо выругался и швырнул телефон на сиденье. Сынмин закрыл глаза, а его лицо исказила гримаса отчаяния. Феликс тихо плакал, уткнувшись лицом в спинку переднего кресла. Чан сидел, сжав телефон так, что вот-вот треснет экран. Он читал слова «буллинг», «соучастники», «главный агрессор». Каждое слово било в самое сердце его лидерской ответственности.

*****

Машина довезла их до общежития в гробовой тишине. Давление извне просочилось вовнутрь сквозь экраны телефонов, которые они теперь боялись даже включать. Никто не говорил ни слова. Чонин первым выскользнул из машины и почти побежал к своей комнате в общежитии, не глядя ни на кого. Он захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Тишина комнаты, обычно дававшая призрачное утешение, теперь давила на уши, оглушая его. Чувство вины накатило на него такой тяжёлой волной, что он едва мог дышать. Это всë было из-за него. Собственное тело предало его. Его собственная слабость, его неспособность контролировать свой разум и лицо, стали достоянием общественности. Он спровоцировал менеджера на те уродливые жесты. Он заставил хёнов впасть в панику. Он вынудил Хёнджина наброситься на него. Он стал причиной скандала, причиной позора для группы, причиной новых дурацких, неправдивых слухов. Он был обузой не только на сцене, но и в самом святом — в их публичном образе и репутации. Он снова всë испортил. Уже в тысячный раз за эту неделю, за этот месяц, за всю их карьеру он облажался. Чонин обхватил голову руками, ногтями впившись в кожу висков. Внутри него всë горело. Горело от всепоглощающего стыда. Он желал, чтобы пол раскололся и поглотил его. Чтобы его просто не было. В соседней комнате, за тонкой стеной, Хёнджин не сдерживался. Как только дверь за ним закрылась, из него вырвалось всë то, что копилось неделями. Он не рыдал громко. Это были сдавленные, удушающие звуки, прорывавшиеся сквозь стиснутые зубы. Он бил кулаком по матрасу, по подушке, пытаясь выплеснуть ярость, направленную исключительно на самого себя. Слёзы текли по его лицу горячими, обильными потоками, смешиваясь со следами макияжа, который он в порыве отчаяния даже не стал смывать. Он видел это лицо. Испуганное лицо Чонина в тех клипах, которые теперь гуляли по всему интернету. И свой собственный грубый жест, который заставил макнэ испугаться. Но ведь… он просто хотел вернуть его. Вытащить из той тëмной ямы его мыслей. Но вместо этого он толкнул его туда ещë глубже. Его самая большая боль — невозможность помочь, страх потерять его — вырвалась наружу в самой уродливой форме. И теперь весь мир видел не его боль, а его жестокость. Теперь весь мир считал его обидчиком того, кого он больше всего на свете хотел защитить. И самое страшное — он понимал, что они в чëм-то правы. В тот момент он был обидчиком. Его любовь и страх превратились в насилие. И от осознания этого его сердце разрывалось. Минхо не стал заходить в свою комнату. Он остановился в пустом коридоре, ровно посередине между дверью Чонина и своей, где сейчас убивался Хëнджин. Он прислонился лбом к холодной поверхности стены. Прохлада бетона едва ощущалась сквозь пылающий жар собственной ярости и бессилия. Ли закрыл глаза. Он выстраивал оборону. Месяцами. Он всего лишь хотел защитить Чонина от внешних угроз: хореографа-насильника, алчного руководства, безумного графика, голода, язвительного стаффа. Он был вынужден грубить, требовать невозможного, быть жестким, лишь бы создать хоть какую-то крепость между хрупким макнэ и этим миром, который хотел его уничтожить. И что в итоге? Крепость пала не от внешнего штурма. Она дала трещину изнутри. Угроза вырвалась из самого сердца их группы. Из человека, который был главной опорой и защитой макнэ. Из того, кого Чонин, возможно, любил больше всех. Минхо стоял, зажатый между двумя комнатами, в каждой из которых бушевала своя буря вины и отчаяния. Он пытался защитить Чонина от всего мира. А теперь этот мир обвинял в страданиях Чонина одного из членов их группы. Минхо больше не знал, как ему защитить своих друзей.

*****

Промоушен Stray Kids превратился не в триумфальное возвращение, а в прогулку по минному полю. Музыкальные шоу шли своим чередом, но атмосфера была отравлена. Последние события особенно сильно сказались на их и так напряжённых взаимодействиях. Раньше Хёнджин был тем, кто заполнял любое молчание — дурачился, лез к кому-то с объятиями, громко смеялся. Теперь он был тих. Не просто задумчив, а намеренно тяжело тих. Он стоял в углу гримëрки, уставившись в телефон, но его взгляд был пустым — он не читал комментарии нетизенов, а просто смотрел на яркий экран, за которым бушевал ад, в основном направленный на него. Он избегал взглядов. Особенно взгляда Чонина. А Чонин… Чонин был в состоянии глубокого шока. События последних дней — провал на генеральной репетиции, разговор с Минхо, этот кошмарный эфир и его последствия — слились в одно сплошное пятно травмы. Он функционировал на каком-то базовом уровне: приходил, переодевался, выходил на сцену, исполнял свою часть, уходил. Его тело двигалось, его голос звучал, но внутри был вакуум. Вакуум, который иногда заполнялся одним навязчивым осознанием. Он разрушил Хёнджина. Не нарочно. Он просто существовал. Со своей слабостью, дибилизмом и неумением скрывать боль. И этот человек, который всегда был его самым громким защитником, его «прилипалой», который душил его в объятиях даже когда это не нужно было… Этот человек теперь был монстром в глазах всего мира. Ирония была настолько горькой, что Чонина физически тошнило. Хёнджин, который рыдал в гостиной, виня себя за то, что не защитил его. Хёнджин, который горел яростью, готовый разорвать Давона. Хëнджин, который ещё до их дебюта всегда защищал его от других трейни. Хёнджин, который теперь из-за него сам стал жертвой — жертвой сплетен, ненависти, превратного толкования одного отчаянного жеста. Ян видел, как Хван вздрагивал, когда кто-то из стаффа громко смеялся, принимая это на свой счет. Видел, как тот напрягался, когда мимо проходили ассистенты с камерами, готовые в любой момент поймать «новую улику». Хёнджин, всегда такой уверенный, смелый и неудержимый, теперь сжимался, стараясь занять как можно меньше места в пространстве. И Чонин знал, что должен что-то сказать. Одно простое «Прости». Или «Я докажу всему миру, что слухи о тебе — это грязная ложь». Или «Я защищу тебя так же, как ты защищал меня всë это время». Но эти слова предательски застревали в горле. Каждый раз, когда он собирался с духом, подходил ближе, его охватывал парализующий страх. Страх, что Хёнджин оттолкнет его. Страх, что в его глазах он увидит ту самую злость, в которой его теперь обвиняли. Страх, что его извинения — жалкие, неубедительные — только усугубят всё. И он отступал снова и снова, чувствуя себя ещë более жалким, виноватым и отвратительным. А в это время в интернете бушевал пожар. История обросла плотью и кровью, превратившись из одного инцидента в целую сагу о токсичности и буллинге. Фанаты с маниакальным усердием пересматривали все старые видео, клипы и эфиры, выискивая моменты, где Хёнджин мог показаться «грубым» по отношению к Чонину или кому-то ещë. — Смотрите, на этом фанмитинге Хёнджин резко забрал микрофон у Чонина, когда тот начал говорить! — А помните тот самый стрим на V Live, где Чонин сидел весь тихий, а Хёнджин всё время перебивал его и говорил за него? Он же полностью контролирует его действия! — На этих закулисных фото Хёнджин всегда стоит слишком близко к Чонину, а тот съёживается. Мне кажется, это не только по тому, что Чонин не тактильный. Любое поддразнивание, любая резкая — но в контексте дружеская — шутка, любое мгновение, когда Чонин выглядел смущëнным, — всё это теперь переосмысливалось через призму «буллинга». Хотя это было до ужаса абсурдно и вырвано из контекста. Но люди верили. Им лишь бы причину дать, чтобы разрушить жизнь очередного популярного айдола. Затем старые «факты» всплыли на поверхность, как трупы. Самые ярые хейтеры и сомнительные паблики вытащили на свет давние, никогда не подтверждённые сплетни, ходившие ещё в ранние годы Stray Kids. Комментарии с ненавистью, направленной на Хëнджина, набирали тысячи лайков: — Все забыли? Он ведь ещё даже в школе издевался над своими одноклассниками. Такие, как он, не меняются. — Я всегда чувствовал, что с ним что-то не то. Он слишком высокомерный и навязчивый. Это классические признаки токсичности. — Ещё до дебюта ходили слухи, что Хёнджин был тем, кто травил других трейни! Говорили, что он агрессивный и заносчивый. — Те, кто травил в школе, редко меняются. Они просто находят новые способы и новых жертв. Чонин же — идеальная жертва: тихий, мягкий, не даст сдачи. Чонин, краем глаза видящий эти обсуждения на телефонах стаффа или слышащий шепот за кулисами, чувствовал, как реальность окончательно расползается. Хейт Хëнджина стал для него новой формой пыткой. Этот человек… этот вспыльчивый, немного грубоватый, но бесконечно добрый и искренний человек, который всегда, всегда был на его стороне, — теперь был демонизирован всей планетой. И он, Чонин, это спровоцировал. Он смотрел на фигуру Хёнджина, напряженную и одинокую в углу комнаты, и тихая мысль пронзила его шок: «Ты — причина всех его бед. С самого дебюта ты приносил ему лишь неприятности. Хëнджин всë это время страдал из-за тебя. А теперь ты белый и пушистый в глазах у всего мира. И никто не подозревает, что на самом деле в этой истории ты главный агрессор, а не Хëнджин».

*****

За кулисами, в узком, затемненном проходе прямо за сценой, царила тишина. Ноги Чонина тряслись. Он слышал оглушительные крики фандома, видел спины своих хëнов, но ему казалось, словно это сон. Очередной кошмар. Чонин не выдержал. Его взгляд против воли скользнул поверх голов хёнов, в ослепительную темноту зала, освещëнную лишь огнями лайтстиков. И там, в этом мерцающем море, он увидел их. Сначала один. Потом ещë. И ещë. Яркие, неоново-розовые и кислотно-зеленые плакаты, выделяющиеся на общем фоне зала. «Hyunjin, tell the truth!» «Protect Innie» Мир для Чонина резко накренился. Гул в зале превратился в оглушительный звон в ушах. Дыхание перехватило. Он увидел не просто слова на картоне. Он увидел публичный суд. Увидел, как ненависть и непонимание, бушевавшие в интернете, материализовались здесь, в нескольких метрах от них, и тыкали пальцем в его хёна. Ему показалось, что все эти плакаты направлены не просто в пространство, а прямо на него. Они обвиняли Хёнджина, но их посыл бил по нему: «Посмотри, что ты натворил. Посмотри, во что ты превратил своего лучшего друга. Ты — причина этого позора. Ты — причина всей этой необоснованной ненависти». Ноги Чонина сами пошли назад. Он отступил от своего место, наткнувшись на жесткий кабельный канал, проложенный по полу. Он даже не почувствовал этого. В груди что-то дико сжалось, будто гигантская рука схватила его за легкие и выжимала воздух. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, но воздух не шëл. Были только короткие, судорожные всхлипы. Перед глазами поплыли чëрные пятна, а яркий свет прожекторов за сценой расплылся в ослепительное белое пятно. Он начал падать внутрь себя, в знакомую липкую панику, которая на этот раз пришла не из-за воспоминаний о Давоне, а из-за ужасающей действительности. Он не заметил, как одна из фигур в первом ряду резко обернулась. Минхо. Он не видел этих плакатов — его взгляд был прикован к Чонину. Ли увидел, как тот отступает, как его плечи начинают мелко, бешено трястись, как он поднимает руку к горлу — классический жест панической атаки. Не думая, не оглядываясь на стафф или остальных, Минхо в два шага пересëк расстояние между ними. Он не схватил макнэ и не начал трясти его. Он просто встал прямо перед ним, перекрыв весь обзор на зал, плакаты и даже остальных членов группы. Он стал непроницаемой стеной между Яном и этим жестоким миром. — Йен-а, — его голос был тихим, но не мягким. Твëрдым, скорее, даже стальным. — Посмотри на меня. Чонин не мог. Его взгляд метался по сторонам, а глаза были полны слëз ужаса. — Ян Чонин, — Минхо не повысил голос, но вложил в него всю свою железную волю. Он резко, но без жестокости, взял его за подбородок, заставив поднять голову. — Глаза. Посмотри мне в глаза. Сейчас же. Их взгляды встретились. В глазах Минхо не было ни паники, ни жалости. Там была только непоколебимая концентрация. — Дыши, — скомандовал Минхо. — Давай, Йен-а, вдохни вместе мной, — он сам сделал преувеличенно глубокий, шумный вдох носом, его грудь расширилась. — Потом выдохни. — он медленно выдохнул ртом, не открывая глаз от младшего. Чонин попытался. Получился лишь судорожный рывок грудной клетки. — Ещё раз, — не отступал Минхо. Его пальцы всë ещë держали подбородок Яна. — Вдох через нос. Считай: раз, два. Выдох через рот. Три, четыре. Он повторял это, как молитву, по-прежнему не отрывая своего пристального взгляда. Мир вокруг — гул зала, нервная атмосфера за кулисами, те самые плакаты — перестал существовать. Были только этот взгляд и этот голос, отбивающий ритм. Постепенно дыхание Чонина начало подстраиваться. Рывки сменились глубокими, дрожащими, но уже более ровными вдохами и выдохами. Слëзы потекли по его щекам, смывая часть тонального крема, но он уже не задыхался. — Хорошо, — сказал Минхо, чуть смягчив тон. Он отпустил его подбородок, но не отошëл. — Ты здесь. Рядом со мной. Больше ничего не существует. Понял? Чонин кивнул, сглотнув ком в горле. — Что там было — не имеет значения, — продолжил Минхо, указывая пальцем на зал. — Там — просто шум. И всё. Ты слышишь только музыку. Видишь только нас. Ищешь только меня. Как договаривались? Еще один кивок, уже увереннее. В этот момент раздалась последняя команда технического директора, и свет на сцене начал меняться, сигнализируя о начале выступления. Остальные члены группы, всë это время хранившие напряженное молчание, бросили на них последние быстрые взгляды — в глазах Чана была облегченная тревога, у Феликса — мольба. Минхо последний раз пристально посмотрел на Чонина. Затем он резко развернулся и встал на своë прежнее место, его спина снова стала прямой и непроницаемой. Они вышли на сцену. Крики зала взорвались новой силой. Чонин сделал шаг вперёд. Его тело всë ещë дрожало, но уже не от паники, а от остаточного адреналина. Он вдохнул, и его взгляд инстинктивно нашëл знакомую фигуру. Спину Минхо. Это была единственная точка, которая существовала для него в данный момент.

*****

Тишина в машине по дороге домой стала чем-то привычным. Хёнджин сидел у самого окна, отвернувшись ото всех, его профиль в свете уличных фонарей выглядел так, словно его вырезали из камня. Чонин, сидевший с другой стороны, чувствовал каждый его вдох как укор. Внезапно, почти одновременно, у нескольких членов группы в карманах завибрировали телефоны. Сначала они это проигнорировали. Но потом это повторилось снова. И снова. Тревожная пульсация оповещений стала чем-то невыносимым. Джисон, сидевший рядом с менеджером, первым не выдержал. Он вытащил телефон, и его лицо, и так уставшее, мгновенно побелело. — О нет… — вырвалось у него хриплым шëпотом. — О, нет, нет, нет… Этот шёпот, полный настоящего ужаса, заставил остальных насторожиться. Минхо достал свой телефон. Потом это сделали Сынмин и Чан. Феликс, смотревший в окно, медленно обернулся, и его глаза, встретившись с потрясенным взглядом Хана, тоже наполнились предчувствием беды. Чонин сжался внутри. Его собственный телефон молчал — он давно отключил все уведомления, не в силах выносить поток ненависти. Но по лицам хёнов он понял: случилось что-то новое. Что-то ужасное. Госпожа Чхве, их менеджер, уже лихорадочно читала что-то на своем планшете. Её рука дрожала. Она подняла на них взгляд, и в еë глазах была не просто тревога, а самая настоящая паника. — Ребята… — её голос сорвался. — Не читайте ничего в интернете. Прошу вас, не заходите никуда. Но было уже поздно.