Культ предков

Наше время       Данка развалилась на заднем сиденье и сопела, прижимая к себе мою куртку. В машине было тепло, негромко играла музыка и беззаботный электросвинг, на который Данка в последнее время плотно «подсела», хоть как-то поднимал мне настроение. Внутри ворочалось и билось о рёбра беспокойство, кололо лёгкие тоненькими иголочками, заставляя нервничать и переживать попусту. В самом деле, что может пойти не так в затеянном нами деле? Я хмыкнул, потянулся за лежавшими на приборной панели папиросами, но меня остановило сонное бормотание Данки, каким-то шестым чувством угадавшей, что я собираюсь закурить прямо в салоне. - Не отвлекайся. За дорогой лучше следи, – она заворочалась, села, хмуро и заспанно глядя в окно. За ним мелькали подсвеченные фарами деревья и красно-золотой карельский лес вспышкой кометного хвоста проносился мимо, вновь теряясь в темноте. – Красиво… Долго ещё ехать? - Нет, минут десять, – я сверился с навигатором, куда вбил адрес нужного дома, и еле сдержал беспокойство, вновь развернувшее шипы. – Ты со мной пойдёшь? - Я лучше посторожу машину. Мало ли… Думаю, тебе хочется вернуть за неё залог полностью, без штрафа, – Данка помотала головой, избавляясь от остатков сна, и подобрала с сиденья бутылку с холодным синтетическим чаем. – Ты, главное, не спеши. Полако! - Да-да, полако, – кивнул я, сворачивая на еле заметную дорогу, петлявшую среди берёз и осин. Между ними мелькали невысокие тонкие ели и их колючие ветви то и дело скребли по боковым стёклам. Я сбавил скорость и дальше мы почти ползли, переваливаясь с кочки на кочку. Наконец, впереди мелькнул свет, обозначая человеческое жильё, и я выдохнул. Добрались.       Мы остановились на дороге метрах в ста от дома. Мне показалось, что так будет безопасней и для Данки, и для машины. Заглушив мотор, я позволил себе откинуться на спинку сиденья и прикрыть глаза, готовясь к долгожданной встрече. Сколько лет я к ней шёл, сколько всего сделал, чтобы добраться до этого места! - Не переживай. Если тебя оттуда выкинут носом в лужу, то мы поедем в какой-нибудь бар и просидим в нём до утра! - Не выйдет. Здесь ещё в силе ограниченный режим работы развлекательных заведений. Утром новости пролистнул. - Ничего! В багажнике лежат две бутылки ракии и упаковка пива. И палка колбасы. Или уже меньше? – Данка задумчиво потёрла подбородок, а потом пододвинулась поближе и попыталась меня обнять вместе со спинкой сиденья. – Ты справишься. Давай, делай морду кирпичом и иди воевать. Ты в своём праве. - В своём, – кивнул я.       Сборы заняли немного времени. Папиросы я сунул в карман пиджака, надел кепку-восьмиклинку, захватил папку с бумагами и, наконец, вышел наружу. По лицу скользнул терпкий лесной ветерок, послышался ворчливый голос какой-то птицы. Вокруг простирались тишина и покой, меня на мгновение даже посетила пораженческая мысль – а имею ли я право вот так, без звонка и предупреждения, вламываться в чужой дом? Нет, имею, потому что со звонком меня бы даже на порог не пустили! Я зашагал по дороге к дому, не отрывая взгляда от светящихся оконных проёмов. Какое счастье, что он не был огорожен забором, иначе мы бы ни за что не смогли подобраться к нему.       Ботинки стучали подошвами по подмёрзшей земле и этот мерный, тихий звук казался мне до странности противоестественным, будто вместо почвы у меня под ногами был металл. Я обошёл две машины, припаркованные возле двухэтажного добротного дома, обшитого деревом, и остановился на крыльце. Поправив кепку, я вдохнул, задержал дыхание – йедан, два, три – выдохнул и постучал. Наверное, мне стоило задуматься, почему перед домом стоят автомобили, почему горят почти все окна, да и…       Дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина, чуть помладше Данки – наверное, ей было не больше двадцати пяти лет. Высокая блондинка с неожиданно горбатым носиком на абсолютно славянском лице смотрела на меня сверху вниз с удивлением и настороженностью. - Вы кто? Что вы здесь делаете? - Я ищу Захара Дмитриевича Матросова. Он ведь здесь проживает? - Вы невовремя, – в её голосе послышалось недовольство. – Вам лучше… - Мариночка, кто там? – из комнаты вышла женщина – среднего роста, фигуристая, красивая, но уже начавшая обретать возрастную полноту. Она чуть щурилась, пытаясь разглядеть меня, но надвинутая на моё лицо кепка мешала ей это сделать. - К дедушке кто-то припёр… пришёл. - Наверное, вы с завода, да? – женщина улыбнулась. – Проходите. Только ненадолго! Вы не обижайтесь, но сегодня у нас семейный праздник, сами понимаете, и… Нет, не разувайтесь. На улице сухо, так, ноги оботрите!       Я с облегчением выдохнул, покосившись на уродские пластиковые тапки, которые мне пыталась подсунуть Марина. Удирать в них, случись что, было бы неудобно. Да и ботинки бы потерял, а их было жалко.       Я прошёл вслед за своей проводницей по просторной прихожей, оббитой изнутри светлыми деревянными панелями, и шагнул в большую, уютно и дорого обставленную гостиную, где уже всё было готово к началу праздника: накрытый стол заполонили еда и дорогая выпивка, а на стене висела огромная, явно заказная растяжка с надписью «Дедушке – 70! Так держать, матрос!». Или внуки у Захара были бессмертными, или дед обладал чувством юмора. - Папа, это к тебе. Ты чего? – женщина взволнованно склонилась над сидящем в кресле стариком. Высокий, плечистый и, несмотря на возраст, всё ещё крепкий и сильный, он смотрел на меня с ужасом. Откровенным и чистым, как снег на вершине Коштантау. Женщина резко обернулась, пытаясь понять, что напугало её отца, и вскрикнула, нервно дёргая руками. Стоявший у окна беловолосый мужчина уронил на пол стакан, из которого собирался отпить. Он просто выскользнул из пальцев и полетел вниз, а мужчина продолжал стоять, держа замершую руку и глотая воздух ртом. И лишь двое – открывшая мне дверь блондинка и бородатый здоровяк, сидевший в дальнем углу гостиной, смотрели с непониманием и удивлением. - Ты… – прохрипел Захар, поднимаясь. – С-су-ука…- он оперся на прислонённую к подлокотнику трость и, пошатываясь, сделал шаг вперёд. Так, словно собирался ударить меня этой тростью. - Здравствуйте, – спокойно произнёс я. Изнутри меня начал душить смех. Я предполагал, что с этим человеком встреча пройдёт не очень гладко, но, чтобы так?! Может, мне не стоит ничего говорить больше? Он мне сейчас сам всё выложит! Если не сдохнет от разрыва сердца, конечно. – Я хотел бы расспросить вас о моём отце – Лазаре Вьештице. И о том, кто и когда его убил.

***

- Боже, извините нас за нашу реакцию, это… было так неожиданно! Вы невероятно похожи на Лазара, вот мы и не смогли скрыть удивление, – Анна сидела на диванчике рядом с мужем и то и дело нервно поправляла волосы. Такие же светлые, как и у всех в их семье. Ну, кроме лысого Захара. – Точная копия, даже кепка эта… Я молча кивнул. На это и был расчёт. Многолетняя привычка, возведённая в необходимость и даже некоторую зависимость, сыграла мне на руку. Может, мне стоило пройтись по городу с лопатой за плечом и проследить за тем, кто из прохожих начнёт шарахаться в сторону, крича «Свят, свят, свят, Лазар воскрес!»? - Признаюсь, вы нас очень… озадачили, – проговорила женщина, поглядывая на своего отца. Так, словно ожидала от него поддержки или возражения. Но Захар Матросов молчал, и ей пришлось справляться самостоятельно. – Впрочем, это не извиняет мою грубость. Простите, вы не хотите что-нибудь выпить? Вино? Виски? Коньяк? – Анна одарила меня улыбкой рачительной хозяйки. - Подавится, – наконец-то высказал своё мнение Захар. - Папа, это не вежливо, – укорила его дочь и старик, к моему удивлению, не стал с ней спорить. Интересный у них симбиоз. Я перевёл взгляд с Анны на Захара, потом покосился на дальнюю стену, где над электрокамином, в окружении обрамлённых в стильные тонкие рамки пейзажей и видов какой-то древней крепости, висел фотопортрет – огромный, почти монструозный, и донельзя пронизанный величавым символизмом. Запечатлённые на изображении отец и дочь резко контрастировали друг с другом выражением лиц, и если Захар, вальяжно расположившийся в глубоком кожаном кресле, выглядел внушительно и властно, то стоящая сбоку от него Анна, положившая ладонь на плечо отца, смотрелась его полной противоположностью – радушной, приветливой и доброжелательной. Даже цвета одежды – тёмные у него и светлые у неё – лишь сильнее подчёркивали разницу между Матросовыми. То есть, между Матросовым и Моревой. - Так что вам налить? - Нет, спасибо, ничего не нужно. Я за рулём, – я поспешил отказаться, испытывая почти физическую неспособность выпить хоть что-то, что преподнесут мне хозяевами. Я не хотел быть им обязанным даже стаканом воды. С другой стороны – а вдруг они в него плюнут? - Может, тогда чаю? Или… – Анна, не договорив, опомнилась: – Подождите, что вы имели в виду, говоря об убийстве? – её голос дрогнул. - Я прямо сказал, что имел в виду. Моего отца убили. Здесь. В Дягильске. Двадцать восемь лет назад. И я точно знаю, что вам есть что сказать мне по этому поводу. - С чего вы это решили? И… Может, вы представитесь? Очень странно смотреть на вас и не знать, как обращаться, – голос Леонида, мужа Анны, звучал одновременно и взволнованно, и сердито. - Да уж, это было бы, по меньшей мере, вежливо! А то мы даже знать не будем, на кого указывать полиции, если вдруг из прихожей пропадут ложки для обуви! – утрированно негодующим тоном заявила его дочь, даже не скрывая своё веселье.       Устроившаяся рядом с родителями Марина до этого то и дело хмыкала, с любопытством рассматривая меня. Кажется, мой визит был для неё всего лишь забавным недоразумением. А вот Захар не просто смотрел – он не сводил с меня взгляда, полного какой-то странной ненависти, смешанной с опаской, и я мысленно радовался тому, что нахожусь вне зоны досягаемости его трости. - Мариша, сейчас не время для твоего чёрного юмора. Перестань, – укорила её Анна и девушка замолчала, демонстративно «закрывая рот» на невидимую пуговицу. Единственным, кто проявлял полное безразличие к происходящему, был засевший в углу бородатый качок. Он вообще не проявлял признаков хоть какого-то беспокойства или заинтересованности, лишь молча смотрел на меня стеклянными туповатыми глазами. - Меня зовут Радован Вьештица. А что же касается убийства… Это понятно из его письма, которое он отправил моей матери предположительно в тот день, когда его и убили. - Но… Лазар пропал без вести, – Анна обеспокоенно глянула на мужа. – Его не нашли, дом сго… - Дом сгорел, человек пропал, а за день до этого, – я открыл папку и вынул несколько листов, на которых чернели ровные строчки скан-копии письма, – он ввязался в одно нехорошее дело, помогая двум подросткам. - Он написал об этом?! – нервно воскликнула она, и муж тут же принялся успокаивающе поглаживать жену по плечу. - Во всех подробностях. И про лопату – тоже, – намекнул я, протягивая Анне бумаги. Он вздрогнула и махнула рукой, отталкивая их от себя. - Сука еврейская, – проскрежетал Захар, судорожно сжимая рукоять трости. - Мой отец – серб! – я еле смог сдержать себя, сразу вызверившись на него. – Как и я. И мне очень интересно, почему человека, который спас ваших дочь и зятя, вы называете сукой и просто пылаете от ненависти. - Спас? – Марина удивлённо вскинулась. – Мам, папа, что у вас случилось с этим Веташ… Вешни… - Вьештица, – молчаливый здоровяк неожиданно решил подать голос из своего угла. – Лазар Вьештица. - О, спасибо за уточнение, Олег, – едкая ирония так и сочилась из её слов. – Ты хоть что-то смог запомнить. В следующие выходные устроим вечеринку по этому поводу! Мам, так что у вас было с этим сербом-евреем? – чуть капризно спросила она, перестав обращать внимание на бородача. - Дело в том, Мариночка… – начал Леонид, но покорно заткнулся, после окрика Захара: - Закрой пасть! - Папа, успокойся, – Анна с мягким укором посмотрела на отца. – Тебе не стоит нервничать, потому что мы не будем обсуждать эту тему. Обещаю, – она устало прикрыла глаза, вздохнула, а затем повернулась ко мне. – Послушайте, молодой человек, это дело давнее и не имеет никакого отношения… - Имеет. К тому же, вы наверняка знаете больше, чем было известно моему отцу. Он не знал, кем были те люди, что напали на вас и вашего мужа, а вы за столько лет могли выяснить их имена, фамилии и прочие данные. У них есть родственники, возможно именно они причастны к гибели отца. - Я понимаю, что Лазар был вашим отцом и вы хотите выяснить хоть что-то о его исчезновении, но для нас это до сих пор слишком… – Анна замялась, стрельнула глазами в сторону отца и отвела взгляд, – неприятная тема. Не стоит ворошить прошлое. Если вдруг окажется, что Лазар действительно не пропал, а… был убит, что вы станете делать? Начнёте мстить? По прошествии почти тридцати лет? - Я ничего не стану делать, – честно признался я. – Ничего. Я хочу знать правду. И хочу знать, где его могила. Овраг. Болотный омут… То, что стало ему последним пристанищем, если отцу помогли отправиться на тот свет. Впрочем, в этой ситуации остаётся мало возможностей для всческих «если» – вряд ли Лазар сам сжёг свой дом и пошёл топиться в водах Вуоксы. - Я вам не верю, – Анна болезненно скривилась. Её муж тут же подорвался и принёс ей стакан воды, а Захар на какое-то время прекратил пытаться прожечь меня полным ненависти взглядом, и с беспокойством стал следить за дочерью. - Дети не несут ответственность за дела своих отцов. А те, кто, возможно, помог моему отцу отправиться на тот свет, уже наверняка умерли сами. Точно так же и я нисколько не виновен в том, что Лазар одной лопатой уби… - Хватит! – Анна вскочила. – Пожалуйста, найдите в себе хоть немного совести и понимания. У нас сегодня важный день, мой отец празднует семидесятилетие, а вы врываетесь в наш дом с такими вопросами. Прошу вас, уходите. Радован, я сочувствую вашему горю, но… - У вас есть отец, – проговорил я, поднимаясь с кресла. На Захара я принципиально не смотрел. Старый мудень наверняка что-то знал, но скрывал. Во всяком случае – причину своей ненависти к Лазару Вьештице он так и не удосужился объяснить. – А у меня – нет. И самое забавное, что скорее всего я вырос сиротой именно по той причине, что у вашего отца сейчас есть дочь. Это – моя визитка с контактами. Если передумаете – напишите мне в ватсап. Всего хорошего, – я убрал оставшиеся невостребованными листы распечатки в папку, поправил кепку и двинулся к выходу. - Олег, проводи! – Захар решил вдруг напомнить о том, кто тут главный, и даже ткнул своей тростью в мою сторону. - Папа, не стоит вмешивать Олега. Пусть сидит себе, – попросила Анна, но старик сердито пристукнул тростью по полу и выплюнул: - Нет уж, пусть сделает хоть что-то полезное. Ну, мне долго тебя ждать? – в голосе Захара зазвучала неприкрытая злость. Сидевший в углу парень начал вставать и старик подстегнул его резким окриком: – Живее! И проследи, чтобы эта сербская гнида точно уехала, а не ошивалась под окнами!       Честно говоря, мне показалось, что туповатый здоровяк сейчас попытается взять меня за шкирку и вышвырнуть за дверь, но он молча указал мне рукой в сторону дверей, а затем проследовал за мной к выходу. Ещё и на улицу вышел, будто желал удостовериться в том, что я действительно покину их дом и участок вокруг него, чтобы не дать мне возможности подглядывать в окна.       Когда мы миновали припаркованные автомобили, Олег вдруг заговорил: - Завтра… в половину первого, возле Андреевской часовни, это в парке Памяти. Вы приходите, мне… Я попробую вам по… что-то рассказать. - Хорошо, – кивнул я и недоверчиво глянул на парня. – Но я буду не один. - Я хочу только поговорить, – немного торопливо, будто оправдываясь, сказал он и шагнул назад. Его руки дёрнулись, словно он попытался выставить их перед собой, но Олег вовремя окоротил сам себя. - Тогда до завтра, – я не стал протягивать ему руку. Мало ли, как он отреагирует. Может, у него с головой не всё в порядке?       Развернувшись, я зашагал к оставленному вдалеке от дома автомобилю, на ходу разминая папиросу. Надеюсь, Данка не успела добраться до колбасы. Если она меня не дождалась, то ужинать нам придётся одной лишь ракией. И пивом.

***

      Дым вился тяжёлыми завитками, неторопливо покидая комнату. В полумраке, где единственным источником света был лишь экран ноутбука, негромко напевала вечно печальная и несчастно влюблённая Лана Дель Рей. То, что надо для того, чтобы смотреть в окно на спящий город и размышлять о том, как бы половчее вскрыть этот сундук с чужими тайнами, которые непосредственно касались меня, и которые мне никто не хотел раскрывать.       Я действительно не жаждал мести, воздаяния или справедливости. Мне нужна была только правда, она одна. Чтобы я мог со спокойной совестью уехать Белу-Цркву, домой, и рассказать тётке о том, что сталось с её двоюродным братом. И дядей. О том, как умер отец Лазара, Жарко, тоже ничего не было известно. Если бы не тётка Тияна, я бы вообще ничего не узнал о человеке, давшем нам с Лазарем жизнь.       Он окончил лесной факультет Белградского университета, после защиты диплома всеми руками и ногами ухватился за возможность пройти практику в Ленинградской области и там, влюбившись в такую же практикантку-сербку, только с факультета филологии, отправившуюся в Карелию собирать местный фольклор, женился и осел в Дягильске. От Катарины, Катицы, так звали мою бабушку, отказалась вся родня, возмущённая тем, что девушка вышла замуж, не спросив родительского разрешения. А вот Жарко повезло больше – на родине его ждали, почта так и летала между Бела-Црква и Дягильском, и я своими глазами видел письмо, в котором дед на нескольких листах описывал радостное событие – рождение первенца, Милоша. Они даже приезжали в Сербию, бывшую тогда Югославией, и вся многочисленная родня тепло приняла и осевшего в Карелии Жарко, и его жену, и полуторагодовалого ребёнка. А затем, в шестьдесят пятом, родился Лазар. И всё было хорошо до восемьдесят третьего года.       Письма почти сразу стали короткими и скупыми, больше похожими на отписки ради соблюдения приличий, а затем и вовсе перестали приходить. Через год мой отец отправился в армию, будучи призванным со второго курса Ленинградского Инженерно-Строительного Института, и сразу попал в Афганистан, где провоевал три года и выжил. Какое-то время он провёл в Нальчике, где в военном госпитале познакомился с моей матерью, после его комиссовали, он отправился домой, и… почему-то остался в Дягильске, уже вовсю умиравшем и разлагавшемся благодаря периоду застоя и затуханию какой-либо промышленности. На полгода после возвращения он пропал. Вообще! Он не написал за этот период моей матери ни одного письма, хотя обещал не терять с ней связь. Первое и, на долгое время ставшее единственным, было отправлено с Казанского вокзала в Москве, где он делал пересадку на поезд до Ленинграда. Лазар никак не объяснял свою пропажу. О родителях тоже ничего не сообщил, отделавшись короткой строчкой – «меня не дождались». Упомянул, что по возвращению два дня сидел на каком-то острове, разбирался со свалившейся на него мирной жизнью. А про брата… про Милоша не было ни слова. Как будто его и вовсе не существовало.       В дальнейшем они регулярно обменивались письмами – Лазар и Саният. Отправляли их из почтовых отделений, располагавшихся подальше от дома, и адресовали на абонентский ящик до востребования. И тогда, в конце сентября, отец зачем-то ночью пошёл в соседний посёлок, чтобы закинуть конверт в почтовый приёмник. Обычно на конвертах стоял Ленинградский штемпель, но в этот раз он торопился и, как видимо, не зря. Между тетрадными листами, исписанными убористым чётким почерком, лежали деньги. Много. Сто тысяч, почти две средние зарплаты. Мне на тот момент было пять лет и Лазар знать не знал о моём существовании. Потому что мама не хотела «возвращать» его таким банальным методом, как наличие сына, и плевать ей было на то, что из-за этого она подверглась порицанию всей своей семьёй. Как же – незамужняя и с ребёнком, на Кавказе! Да ещё и от русского родила, стыд-то какой! Мусульманка – от православного!       До девяти лет я жил в горном селе, подальше от чужих глаз, и мать приезжала ко мне далеко не каждую неделю, но я обожал её, несмотря на редкость встреч – смешливую и весёлую женщину, не бросившую меня даже тогда, когда родители пригрозили изгнать её из семьи, если она не избавится от приплода, сдав меня в детдом, и не выйдет по их указке замуж за нужного человека. Мама проводила со мной все свободные дни, остальные посвящая одной лишь работе, гуляла со мной по поросшим лесом взгорьям, читала мне наизусть детские стихотворные сказки и шутливо пугала Тараканищем, когда я пытался показать ей, что таится внутри муравейника, птичьего гнезда или ужиной норы. Каждый раз, когда я вечером не хотел возвращаться в душный и тёмный дом, где обитала вся балкарская семья, она гладила меня по голове и ласково шептала: «Радо, уже темнеет. Пора домой, а то замёрзнешь и заболеешь». Болезнь, даже лёгкая простуда, означала, что прогулки на следующий день не будет, и я покорно возвращался туда, откуда мечтал сбежать. Меня утешало лишь то, в эту ночь я буду засыпать, слыша мамин голос, поющий мне о Большой медведице. Когда я немного повзрослел, мама начала рассказывать мне об отце. Понемногу, по чуть-чуть, тщательно, как я уже потом понял, выбирая те моменты, которые можно было поведать маленькому ребёнку. Она говорила, какой отец был храбрый и заботливый, рассказала о том, что он воевал, и старалась взрастить во мне гордость и привязанность к человеку, которого я никогда не видел. Почему-то мама очень уважала Лазара, считала, что не имеет права тянуть его в Нальчик нечаянно рождённым сыном, и молчала в адресованных ему письмах, делая вид, что они с моим отцом остались хорошими друзьями. Он писал ей о какой-то женщине, а её это не оскорбляло. Он рассказывал Саният о тихом и гнилом ужасе, творившемся в Дягильске, а она гордилась Лазарем, сумевшем найти способ выжить и не оскотиниться. Прошло много лет, но я так и не понял свою мать. Наверное, она действительно любила Лазара, потому что я помню, до сих пор помню её мёртвый взгляд, когда она приехала ко мне, обняла крепко, на улице, при всех, и сипло прошептала на ухо – «Твоего отца убили». В этих словах было столько горечи и боли, столько страдания, что я понял – не скажи мать эти слова вслух, знание о гибели отца уничтожило бы её сердце. В прямом смысле.       После этого Саният использовала все возможные способы, чтобы найти родню Лазара в Югославии и связаться с ними. Она продала швейную машинку, свои золотые украшения и новые туфли, чтобы мы смогли отправиться к ним в гости. Мама наступила своей гордости на горло, лишь бы не лишать меня хоть какой-то надежды на семью. В Бела-Цркви нас едва ли не на руках пронесли от автобусной станции до дома Тияны, двоюродной сестры Лазара, с которым она виделась лишь два раза в жизни, в далёком детстве, когда оба были едва достигшими школьного возраста детьми. Нас закормили, завалили подарками и даже местные мальчишки, такие же пронырливые и задиристые, как и в том селе, где я вырос, не спешили подначивать меня и выяснять, из какого теста я слеплен. Внук Жарко Вьештицы вернулся домой… Сын Лазара…       Но самым ярким проявлением маминой любви, главным доказательством того, что я был ей нужен, являлась даже не её жертвенность, а моё имя – Радован. То, как она звала меня, называя своей радостью… - Радо! – в комнату вошла Данка с полотенцем в руках. – Иди поужинай. Я мучкалицу приготовила, вроде неплохо вышло. Мясо, конечно, не такое хорошее, как дома, да и жарить его пришлось на сковородке, а не на гриле, но есть можно. - Сейчас, – я кивнул, не отрывая взгляда от спящего городка. - Перестань переживать из-за неудачной поездки. Мы ведь так предполагали, что этот человек ничего тебе не скажет. - Он многое прояснил, даже не сказав ни слова. Он ненавидел Лазара. И он – мудак. А его дочь, которую спас мой отец, не хочет и думать о том, чтобы рассказать хоть слово правды в качестве благодарности за свою спасённую ды… - Радо! – Данка хлопнула меня полотенцем по спине. – Они уже думать забыли об этом, а тут появляешься ты и ворошишь прошлое. Ты до одури похож на Лазара. Не зря все думают, что на той фотографии, что висит над телевизором, изображён ты, а не он. Может, всё-таки стоило потратить деньги на частного детектива? Вышло бы ненамного дороже! - Я должен сам, – я затушил окурок в пепельнице и закрыло окно. Повернувшись к сестре, я попытался в очередной раз объяснить ей своё стремление лично докопаться до правды: – Это вопрос долга, Данка. Должен же я хоть что-то сделать для собственного отца! Хотя бы узнать обстоятельства его смерти и найти тело. - Тебе посоветовать хорошего гештальт-психолога? – он фыркнула и обняла меня. - Карельские Вьештицы – моя семья, я о ней ничего не знаю потому, что от меня что-то скрывают. Если бы они все – дед, бабушка, дядя и отец были поголовно выродками, то тот же Матросов с большим удовольствием поведал бы мне об этом. Но он молчал. - А этот Олег? Думаешь, он сможет рассказать что-то полезное? - Наверное, – я положил Данке руку на плечо, а потом зарылся носом в волосы, пахнущие моим табачным дымом, паприкой и чем-то копчёным. – Хотя бы в пику своему деду. Слышала бы ты, как тот с ним разговаривал! - Может, Олег вовсе и не внук Матросова? Жених той девушки, как её? Марина? Или вовсе приёмный… - Он похож на Захара почти так же, как я на Лазара. Разве что лицо не настолько рубленое и грубое, и глаза… – я замялся. – Когда он не изображал из себя тупое бревно, то взгляд у него был хороший. - Ну, поверю на слово. - Завтра сама убедишься. - Постараюсь не испортить тебе встречу, – пообещала Данка. – Буду держать себя в руках, честно-честно. А теперь пошли есть. Уже половина третьего ночи, а мы с обеда ничего ели! - Ну, уж ты-то вволю подзакусила колбасой, – проворчал я, вспоминая надкусанную палку домашнего кулена. - Эй, я извинилась и нашла продуктовый магазин. Два пакета набрали! - На три тысячи… - Не ворчи. Как хорошо, что тут есть круглосуточные лавки, вот бы у нас дома так сделали. Ладно, пиво купить нельзя, но хоть без кофе не останешься. И сигарет. Ну всё, пойдём! Еда остынет, ракия выдохнется, пенка на кофе осядет… - Пойдём, – я направился вслед за Данкой. На пороге комнаты я бросил взгляд на ноутбук. На мониторе отображались три даты, крупно, от края до края – восемьдесят третий, восемьдесят седьмой и девяносто третий года. Что тогда произошло и почему это до сих настолько важно?

***

      Парк был маленьким, почти прозрачным, а вот часовня радовала взгляд свежей штукатуркой и сияющим колоколом. Данка бродила в редкой берёзово-ольховой рощице и фотографировала красивые листики, а я сидел на скамейке и следил за стрелками на наручных часах. Олег появился на дорожке, ведущей к часовне, в двадцать восемь минут и подошёл ко мне ровно в половину. Такая пунктуальность заставила меня немного насторожиться. Наверное, живя в Сербии, я привык к тому, что опоздание – это норма, и точное прибытие на встречу вызывало беспокойство.       При свете дня Олег мне понравился ещё меньше, чем вчера вечером, в праздничной гостиной. Высокий, плечистый, явно работавший с железом в спортзале, с модной бородой и художественно-взъерошенными волосами, он походил на успешную модель из Инстаграма. Но взгляд… полупустой, полурастерянный, он принадлежал совсем другому человеку, и это было сразу видно. - Д-добрый день, – Олег остановился рядом со мной, и я с интересом посмотрел на его ботинки. Всегда начинал знакомство с человеком с его обуви! Дорогие, замшевые, со следами носки и чуть стёршей со внутренней стороны кожей. Судя по всему, этот бугай не только любил, но и ценил дорогие вещи. Да и его кожаная куртка с меховым воротником, явно не производящая впечатление турецкой подделки, служила ему не первый год, хотя и выглядела почти как новая.       Ну, и почему этот модный успешный парень, вряд ли разменявший третий десяток лет, хочет поговорить со мной втайне от семьи? - Добрый, – я поднялся со скамейки и первым протянул ему руку. Олег пожал – осторожно, не пытаясь давить силой. А ведь мог, пальцы у него были крепкими, наверняка был способен вязать арматуру узлом. – Мы поговорим здесь, или… - Здесь! Вы не могли бы… - «Ты», – тут же остановил его я. – На «ты». Я ненамного старше, так что не вижу смысла в излишней вежливости. - Хорошо… – Он помялся, зачем-то огляделся и заговорил, запинаясь едва не через каждое слово. – Ты не мог бы показать мне то письмо, которые у тебя было вчера? - Конечно, может, ты хоть что-то сможешь мне сказать о том дне. Мало ли что от родителей слышал, – я поднял со скамейки папку и вынул скреплённые вместе листы распечатки. Олег взял их и начал читать прямо так, стоя. Пока он был занят, я огляделся – Данка крутилась неподалёку, фотографируя часовню. У неё была отличная камера марки «Пентакс», которую мы ей всей семьёй подарили на тридцатилетие. Защита от пыли и влаги, крепкий корпус, хорошие линзы – игрушка оказалась надёжной и качественной, Данка обожала её и всегда таскала с собой, куда бы не отправилась. Фотографии она оставляла при себе, не желая засорять интернет своими снимками, потому что для неё это было весёлое хобби, не больше. - Это очень… странное письмо, – наконец проговорил Олег. – Так обычно не пишут. - Ага. Но отец всегда писал в прошедшем времени и не обращаясь напрямую к адресату. Словно не письмо, рассказ писал. Ну так что? - Родители поженились через три месяца. Ну, после того события. В конце декабря девяносто третьего. - Как им разрешили?! - Маме тогда исполнилось шестнадцать, отцу – семнадцать. Так что всё было по закону. И несколько раз, когда приезжали какие-то родственники и заходил разговор о раннем браке, дед всегда перебивал и говорил, что, если моим родителям нравится, значит, всё в порядке. Начинал злиться, даже если вопрос был самым обычным, – Олег машинально потёр шею. – У нас дома нет их свадебных фотографий. Ни одной. И… однажды моя бабка, мать отца, попыталась ему сказать что-то про отчима, но он оборвал её и довольно-таки грубо выставил вон. - Значит там, на лодочной станции, был всё же Баранов, – я прикрыл глаза, пытаясь это осмыслить. И не думать о том, возле кого из подростков его застал отец – возле Аньки или… Лёньки? - Почти точно да. Он пропал, его… его больше никто не видел. И пару раз я слышал, как дед ругался с отцом и говорил что-то вроде «Если бы твой отчим не путался хрен пойми с кем, пытаясь перепродать спёртое на заводе барахло, то до сих пор бы жизнь нам портил». Дед… радовался этому. Отец тоже. И ещё… по поводу Ниночки… – Олег с трудом сглотнул, будто ему была неприятно эта тема. – Скорее всего, это Нина Анукова. Она до сих пор жива, ты можешь её найти в частном секторе, на том берегу Камышовки. Я… дружил в школе с её племянником, мы иногда заходили к ним домой. Он иногда упоминал, что боялся в детстве у тётки ночевать, потому что она когда-то на кладбище работала. Анукова живёт на Ладожской, дом не помню… Вроде бы зелёный был, а перед калиткой высажены кусты какие-то. - Спасибо, – я улыбнулся ему. Найти Ниночку я и не надеялся. Попытки обратиться к архивам через интернет результата не дали, а спрашивать напрямую я опасался. Всё-таки, у неё с отцом были более чем своеобразные отношения и посвящать в это посторонних не хотелось. - И ещё… – Олег вдруг замялся. – Я хотел кое-что тебе показать. Сам ты, наверное, долго искать будешь. - Что именно? – я насторожился. - Могилы твоих… бабушки и дедушки. - А ты откуда знаешь, где они находятся?! - Лет десять назад, когда старое кладбище реформировали, то решили убрать все заброшенные захоронения. Я точно знаю, что мать с отцом ездили приводить их в порядок и заплатили по десять тысяч за каждую, чтобы их не трогали. Я случайно услышал, когда они машину в гараж ставили. Потом нашёл в мусорке квитанцию за оплату двух мест, в ней были прописаны номера. Ну, я и отправился на кладбище, интересно стало, для кого так родители расстарались. Только… я тогда так и не понял, что это за люди. А вчера, когда ты назвал фамилию, до меня дошло. - Как благородно, – слова сочились ядом. Что же они тайком-то всё делали? Боялись Матросова? Но при этом заплатили немалые деньги за чужих покойников, родителей человека, о котором и слышать не желали. О котором не хотели говорить ни слова! Лицемерные трусливые мрази… - Раде! Престани да се љутиш! – Данка возникла за спиной неожиданно и резко, как браузерная реклама. Олег шарахнулся от неё, даже чуть о собственные ботинки не запнулся. – Скоро да пушишь од љутње! - Извини, – я примиряюще поднял ладони. – Всё, я успокоился… Олег, это Даница Лончар, – уловив его недоумённый взгляд, я уточнил: – Моя троюродная сестра. По-русски всё понимает, но не говорит. Вчера, когда я предупреждал, что буду не один, то имел в виду именно её. - А-а-а… – он сморгнул, заметно и как будто с усилием, после чего постарался на Данку вообще не смотреть. – Понятно. Так мне как, проводить вас на кладбище? - Разумеется. Данка, перестань скакать. Данка, тебе сколько лет? - Тридесет један! И шта? – она засмеялась и скорчила какую-то чудовищную обезьянью гримасу. – Jер ми идемо у посету баки и деди, имам право да се радујем! - Извини, – я беспомощно развёл руками, глядя на парня, – Данка иногда бывает слишком эмоциональна.       Олег только молча кивнул, и отправился прочь от часовни, показывая путь к кладбищу. И всё время, что мы шли, он настороженно поглядывал по сторонам, будто опасался, что за ним кто-то следит.

***

      Теперь я понял, что значили слова отца о том, что его «не дождались». И Жарко, и Катарина умерли, когда Лазар ещё находился в Афганистане. Она – в январе восемьдесят седьмого, он – меньше, чем через месяц. Я смотрел на две скромные могилы, огороженные чуть покосившейся низкой оградой, и не мог заставить себя шагнуть за хлипкую калитку. Из земли торчали искусственные цветы, которые явно купили и поставили в этом году. Сорняков не было, а на оградке блестела чёрная краска. Значит, совсем недавно кто-то приходил убирать могилы, присматривал за ними! И, тем не менее, ни Анна, ни Леонид, не сочли нужным сообщить мне об этом. Внутри начала закипать злость. - Радо! – вновь окоротила меня Данка, пнув по ноге. А затем она защёлкала фотоаппаратом, делая снимки могил и уважительно не заходя при этом за ограду. - Зачем?! – удивился Олег. - Для нашей семьи. Никто ведь не знает, что случилось с их родственниками. Даже даты смерти были неизвестны. Катарина и Жарко просто прекратили писать, – я присел на корточки, достал папиросы и закурил. Надвинув кепку на глаза, я мысленно здоровался с людьми, которых никогда не знал. Вся сербская родня была мне двоюродной и троюродной. Балкарцы же знать меня не хотели и еле терпели, когда я раньше приезжал навестить могилу матери. Теперь же я наконец нашёл хоть кого-то, кто был мне близок по крови. Тех, кто дал мне жизнь.       И они тоже были мертвы! - Всё в порядке? – немного обеспокоенно спросил наш провожатый, и я молча мотнул головой. - Предуго је чекао на овај дан. Дај му времена, – попросила Данка. - Простите, я не… - Она сказала, что я слишком долго ждал этого дня, и что мне нужно дать немного времени. Всё в порядке, Данка. Серьёзно. Олег, а… про Милоша ты ничего не знаешь? - Нет. Я это имя вообще узнал только сегодня, из письма. - Ясно, – я поднялся, размял шею, и повернулся к нему. – Пойдём, выпьем. - Что? - Ты привёл меня к моим старикам. Я обязан поставить тебе хоть один стакан! - Мне… я не могу, извини, – Олег даже сделал шаг назад, настолько он испугался моего предложения. - Брось, – отмахнулся я. – Надолго я тебя не задержу, а от одного стакана никто не умирал. Или тебе нельзя по болезни? - Нет, н… Можно, я просто не… – он оборвал сам себя, затем покосился на могилы, на меня, и вдруг согласно кивнул. – Хорошо. Но только один. - Да как скажешь… Данка! Найди нам тут место поприличней. - Поприличней – это ресторан «Раковина» на краю города и «Кексгольм», который расположен в гостинице, – ответила она. Я перевёл её слова Олегу и тот покачал головой. - Нет, туда лучше не надо. Здесь неподалёку есть неплохой и тихий бар. За монастырским подворьем. - Хорошее место! Что, святые отцы заходят туда причаститься? - Нет, паломники от лишней благодати избавляются, – Олег усмехнулся. Я удовлетворённо кивнул – всё-таки, он не безнадёжен и у него есть чувство юмора!

***

      До бара мы добрались нескоро. Сначала мы дошли до главных ворот кладбища, где я купил свежие цветы и, вернувшись, положил их возле надгробий. Затем мы навернули круга три по парку Памяти, потому что Данке удалось разговорить Олега и тот, сам того не заметив, увлёкся беседой и не совсем не обращал внимания на то, что мы уже который раз проходим мимо один и тех же мест. Мне было забавно их слушать – Данка тараторила, рассказывая о какой-то игре, а Олег, постоянно кивая головой, хмурился и пытался отвечать впопад, с трудом разбираясь в едва понятной сербской речи. Я не принимал участия в разговоре – компьютерными играми я не увлекался, ничего о современной индустрии не знал, и последнее, во что мне выдалось поиграть, были «СтарКрафт» и второй «Диабло». А сестра с Олегом обсуждали что-то запредельно крутое, требующее мощных комплектующих, и мелькавшие в разговоре цены, наводили на размышления о том, что проще купить квартиру в центре Белграда, чем компьютер для игры. Так что я слушал, тихонечко приходил в себя и только иногда переводил особо непонятные для Олега слова. Всё-таки хорошо, что сербский и русский достаточно похожи.       А затем мы наконец дошли до бара. Олег к этому времени начал вести себя более-менее нормально, уже не напоминая перепуганного оленя, готового в любой момент из-за случайного шума рвануть в сторону, через трассу, прямо перед грузовиком. Это радовало и давало надежду на хоть какое-то подобие нормального общения.       Бар действительно оказался неплохим – небольшой, полутёмный, с удобными столиками и диванчиками, создающими благодаря спинкам ощущение огороженного пространства. Мы заказали виски и кофе, Данка решила попробовать сырную нарезку и долго плевалась, попробовав местную брынзу, названную в меню «сербской». Она так старательно страдала, тыкая вилкой в кусок аморфной белой массы, по недоразумению считающейся здесь сыром, что администратор одарил Данку ещё одним стаканом выпивки, за счёт заведения, потому что вынести обиженный взгляд моей сестры оказалось выше его сил. Ещё и извинился перед ней за поругание патриотических чувств.       Короткие, немного неловкие посиделки прошли неплохо, даже несмотря на то, что в российских барах нельзя было курить. Спрашивается, а зачем они тогда нужны, эти бары, если за чашкой кофе и рюмкой ракии, или бокалом вина, нельзя закурить сигарету и сидеть, наслаждаясь приятной беседой или не менее приятной тишиной? Впрочем, мы успешно справлялись с тем, что имелось в наличии. Через полчаса Олег, не выпив и половины стакана виски – лучшего, что было в этом баре – распрощался и ушёл. Едва не сбежал, нервно поглядывая на часы. Я чудом успел вручить ему визитку со своим номером, надеясь, что её не постигнет судьба предыдущей. - Так, а теперь рассказывай мне, откуда ты столько знаешь про игры? – спросил я сестру, весьма удивившую меня своими познаниями. - Я? Я ничего не знаю! – засмеялась Данка. – Я просто подумала, что такой застенчивый красивый мальчик наверняка слишком много времени проводит дома и, скорее всего, его интересы связаны с компьютером и интернетом. Вот и вспомнила всё, что рассказывал Ники. Знаешь же – дай нашему племянничку волю, и он о своих играх, видеокартах и кривом мультиплеере будет часами трепаться! Честно говоря, я толком даже сама не понимаю, что несла! Но, кажется, мне всё-таки удалось не спалиться. - И зачем ты это сделала? - Парень может быть полезным, так что стоило наладить контакт. Ты был немного не в себе, после посещения бабушки с дедушкой, и я взяла всё в свои руки! – она подмигнула мне, а потом шлёпнула по пальцам, когда я машинально потянул из пачки папиросу. Ну да, ну да – запрет на курение. Пришлось заказать ещё кофе. – Знаешь, этот мальчик довольно-таки странный. Подобные ему маскулинные красавчики нередко бывают спокойными, даже флегматичными, но он… – Данка замялась, подбирая слова, и я пришёл ей на помощь, высказывая собственные наблюдения: - Он одновременно напуганный и заторможенный, как истеричка под нейролептиками. И это слишком заметно, – согласился я. - Но это не наше дело. - Не наше, – уверенно подтвердил я. Однако, внутри начала свербеть неудовлетворённость подобным решением.       У меня создалось впечатление, как будто мы с Данкой стали свидетелями аварии и пошли дальше, игнорируя горящий автомобиль и запертых в нём людей. А что мы могли сделать, не имея огнетушителей и телефонов, чтобы вызвать пожарную бригаду? Стоять и смотреть, сокрушаясь случившейся трагедии? Вот и тут было то же самое – нам бы со своей проблемой разобраться, куда нам чужие разгребать? И не стоило забывать о том, что Олег был внуком Захара Матросова, того самого, которого я теперь считал чуть ли не главным подозреваемым в убийстве отца. Заводить тесное знакомство с человеком, который из родственных чувств мог вольно или невольно помешать мне в поисках, а то и вовсе навредить, было бы недальновидно и глупо. Да, Олег провёл меня к могилам бабушки и дедушки, да и о своей семье смог рассказать кое-что интересное, но сближаться с ним не входило в мои планы. Помог – и ладно, прикрыл косяк своих родителей. Спасибо и иди к чёрту, странный человек. - Допиваем кофе – и на Ладожскую, – решил я, отставляя полупустую чашку. – Пришла пора взяться за Ниночку - Радо, а ты выдержишь? – в голосе Данки прозвучало неприкрытое беспокойство. - Что? - Когда ты разговаривал с Олегом, то иногда смотрел так, будто хотел кому-то лицо обглодать. Ты уверен, что стоит ехать к пожилой женщине – которая была любовницей твоего отца, и на которого ты похож как идеальная заводская копия – в таком взвинченном состоянии, да ещё после двух стаканов виски? - Данка, я не могу стать похожим на Лазара меньше, чем есть! Я и так отрастил волосы, чтобы хоть чем-то отличаться от него, чтобы тётка перестала вздрагивать, когда видела меня рядом с его фотографией. И нет, кепку я не сниму. Я когда снимаю её вне дома, то всегда теряю. Это были очень убогие оправдания, но других я не смог придумать. - Хорошо, – сестра кивнула, соглашаясь со мной, и я вызвал такси. Не пешком же на другой берег реки добираться, это же крюк километров в десять!

***

- Ну, какой из них? – немного раздражённо спросила Данка, когда мы в четвёртый раз прошли по Ладожской. Улица была не очень длинной, дома на ней стояли разномастные, и старой застройки, и новой, и покосившиеся от времени, и радующие взгляд однотипным сайдингом. Зелёных же строений насчиталось два. Оба были достаточно побиты временем, и у каждого перед калиткой росли какие-то кусты разной степени неухоженности. Можно было бы дождаться прохожих, поспрашивать, но за всё время мы не встретили ни одного человека, даже дети не бегали. А ещё начал накрапывать мелкий стылый дождик и поднялся ветер, заставляющий мечтать об укрытии. - Думаю, тот, который ближе к повороту на Берёзовую, – решил я. - Почему? - Потому что за другим домом на второй линии стоит ещё один. Судя по внешнему виду, его построили раньше девяносто третьего, так что он там стоял и при Лазаре. Следовательно, огорода, который отец мог бы перекапывать, не имелось. - Точно. Огород. А я и забыла, – Данка поправила капюшон толстовки и толкнула меня плечом. – Пошли? А то уже пять вечера, ещё немного, и будет уже поздно для визита. - Пошли, – я толкнул её в ответ и мы, едва не держась за руки, направились к выбранному нами дому.       С каждым шагом меня всё больше одолевали сомнения. Нина наверняка не захочет с нами разговаривать. Вдруг, в доме находятся её дети или внуки, и при них она не станет распространяться о своём бывшем любовнике, с котором их объединяли лишь талоны на стиральный порошок и муку, да гробы на складе? Может, стоило, зная имя и фамилию, попробовать добыть номер телефона и сначала позвонить, предупредить о том, что мне нужно поговорить с ней? Но я уже давил на потемневшую от времени и дождя кнопку беспроводного звонка, криво прикрученного к невысокому забору. Где-то через минуту на крыльцо дома, под двускатный навес, вышла пожилая женщина, одетая в домашний плюшевый костюм. Она была хороша собой и верилось, что в молодости и вовсе была красавицей. Увидев нас, женщина застыла, сделала несмелый шаг вперёд, едва не промахнувшись мимо ступени ногой, обутой в пушистый тапочек. - Здравствуйте, – заговорил я. – Мы ищем Нину Анукову. Это вы? - Лазар?! - Ну, что я говорила! – прошипела Данка, следя за тем, как до синевы бледнеет женщина, заслушав мой голос. Неужели, мы и в этом были похожи?! – Чего стоишь, иди, лови её, пока она не рухнула! Жертва генетики…       Ловить Нину не пришлось, она быстро пришла в себя, заслышав говор Данки, и посмотрела на меня куда более спокойно. - Кто вы? - Я – Радован Вьештица. Это моя сестра, Данка. - Ја далека родака! – тут же поспешила уточнить она, заметив подозрительный прищур Ануковой. - Дальняя… родня? – попыталась понять её слова Нина. - Да, да! – радостно заулыбалась сестра. - Зачем вы здесь? - Я ищу хоть какие-то сведения о моём отце. О том, как и почему его убили. - Убили? – Нина вздрогнула и шагнула назад. – Вы уверены? - Абсолютно. - Что ж… Проходите. У нас есть часа два, думаю, нам хватит времени до того, как вернутся мои внуки. Сами понимаете, мне бы не хотелось… – она замялась. - Я понимаю. Это касается только нас, остальным незачем знать о том, что было в вашей жизни почти тридцать лет назад. - Господи, вы говорите, прямо как он… – прошептала Нина.

***

- Он так и сказал мне однажды – это касается только нас, остальным незачем знать, чтобы не судачить тридцать лет подряд о том, кто с кем спал, – Нина поставила передо мной чашку с кофе, присела напротив и сама сделала «глоток вежливости». Потянуть время, изобразить из себя хозяйку, соблюсти минимальные приличия – без этого не обходились серьёзные разговоры даже дома, при своих, что же хотеть от чужого человека?       Мы сидели в небольшой гостиной, в которой старая мебель стояла вперемешку с новой, на потёртом полу лежал новый красивый ковёр, а на стенах, обклеенных современными обоями, висели полароидные снимки, прикреплённые к длинным верёвкам декоративными прищепками. Кажется, подобные «выставочные ряды» были чем-то модным несколько лет назад. Напротив этой инсталляции, в тяжёлой деревянной раме, висела старая икона с головой Иоанна Крестителя, тёмная и немного пугающая. В доме Ануковой память о былых временах мешалась с нынешним днём и казалась разбитой мозаикой, от которой осталось лишь несколько фрагментов. - Для вас ведь это не тайна, да?- спросила Анна. – Ну, то, что мы с Лазарем были… как бы это сказать… - Нет. Отец писал о вас моей матери. - Представить не могу, что Лазар был женат! – воскликнула она, и я различил слабые нотки обиды и ревности. - Он не был, – признание далось с некоторым трудом. Так и слышалось краем сознания шипение Таубека, двоюродного брата моей матери – «Ублюдок…». Ребёнок, рождённый вне брака и никому не нужный, кроме самой Саният. – Скажите, вы знаете, почему Лазар остался в Дягильске несмотря на то, что его родители умерли, а брат пропал? Он работал копачом на кладбище, жил чёрт знает как, хотя, если бы приехал к матери, то у него был бы шанс на нормальную жизнь! - А вы не в курсе? – рука Нины дрогнула, и чашка стукнула, ударяясь о блюдечко. – Лазар был освобождён по УДО! - Что? Отец сидел в тюрьме? – я непонимающе мотнул головой и волосы, зачёсанные назад, тут же упали на глаза. Да, в его письмах встречались слова тюремного жаргона, но многие из них теперь стали обычной составляющей повседневной речи, и я предположил, что он нахватался всего этого в Афгане и госпитале. Мало ли с какими людьми его сводила жизнь! - Да, он отсидел полгода, потом его выпустили под подписку о невыезде. Лазара никто не хотел брать на работу, даже на кладбище чудом устроился. Кажется, подписку должны были снять в апреле или мае девяносто четвёртого… - Но я отправлял несколько запросов в МВД, мне каждый раз отвечали, что отец никогда не числился среди заключённых! - Его дело могло пропасть или его просто не внесли в базу. После девяностых и того бардака, что тогда творился, это не удивительно. Я сама, при оформлении пенсии, не смогла подтвердить стаж работы в администрации кладбища, потому что архивы потерялись. - А в какой именно тюрьме он сидел? - Лазар никогда об этом не говорил, – Нина грустно улыбнулась. – Он вообще не рассказывал о себе. Ни о семье, ни о, простите, вас. Может, тогда, мы бы… – она замялась. - Отец сам не знал, – честно сказал я ей, видя, что женщину задевает такое положение дел. Она выдохнула с явным облегчением. Всё-таки, одно дело быть любовницей свободного мужчины, и другое – женатого, да ещё и с ребёнком. – Скажите, Нина, вам что-нибудь известно о его исчезновении? Лазара ведь должны были искать, хотя бы ради «галочки». - Нет. Ко мне даже из милиции никто не приходил. И когда его дом сгорел, никто не пытался искать Лазара. - Почему? - Его не особо любили в городе. Он жил, отгородившись ото всех, ни с кем не поддерживал каких-либо отношений, друзей и приятелей тоже не имел… – Нина отставила чашку и потёрла лицо. – А ещё после того, как пропал его брат, Милош, Лазара подозревали в его убийстве. Но у Милоша была ужасная репутация, а доказать прямую причастность Лазара никто не смог да и… никто, честно говоря, и не стремился. С исчезновением брата Лазара в городе стало только спокойней. - Милош пропал до или после возвращения отца из Афгана? - После. Он вернулся, а затем – кажется, через несколько дней – Милош исчез. Лазар говорил, что тогда был в Питере, то есть Ленинграде. Пытался найти себе работу. А затем, там же в Питере, его и арестовали. Кажется, за драку. Но я не уверена. Осудили на несколько лет, но быстро выпустили. - Чудна прича! – воскликнула Данка. – А какав је био Милош? - Что, простите? - Каким человеком был Милош? – перевёл я. - Ублюдком, – неожиданно жёстко и зло ответила Нина. Я вздрогнул. – Он был алкашом, знаете, из таких – уже опустившихся, начавших терять сходство с человеком. Лазил по дворам, приворовывал. Мог в рыночной толкучке кому-то в сумку залезть. Нигде не работал. Даже у меня морковь с огорода таскал! Ладно бы, пучок какой выдернул… Так он же рвал без разбора, а что не рвал – вытаптывал. Грабли, бельё с верёвки, всё тащил. Один раз даже ведро золы, которую я собрала, чтобы яблони обсыпать, и то спёр. Кабачки тоже… - А… как же родители? Жарко и Катарина?! Разве они ничего не делали, чтобы его вылечить, или, не знаю… – меня изнутри начала бить нервная дрожь, но я смог сохранить голос ровным и спокойным. Не мог же Милош вдруг резко стать таким, наверняка всё с чего-то, да началось. - Ничего не могу сказать о этом. Их дом находился на другом конце города, я знала о Милоше только то, что он был из единственной на весь Дягильск сербской семьи. Об этом, всё-таки, сложно не знать, да ещё если у человека такое имя. - Лазара почему-то называли евреем, – заметил я. - Как раз из-за имени. Он всегда очень сильно злился, когда такое случалось, – Нина нервно хмыкнула. – Он не был вспыльчивым, просто в какие-то моменты от Лазара начинала исходить волна бешеной агрессии и становилось понятно, что он готов убить на месте. Что он может это сделать. Это было страшно… - А накануне того, как он пропал… – я замолчал, подбирая слова. – Вы можете сказать точно, когда именно отец не вышел на работу? - В конце сентября, день, к сожалению, не назову. Подождите, сейчас посмотрю в календаре… я точно помню, что в понедельник, когда у меня заболела дочь, я видела Лазара. Он мне тогда отдал талоны на сахар… – голос Нины сел, она откашлялась, и я понял, что всё-таки что-то она к отцу да испытывала. И дело было не только в талонах на продукты, сексе или вскопанном огороде. – Вот, смотрите, – она повернула ко мне смартфон с календарём на сентябрь девяносто третьего года. – В понедельник он был. В среду мой начальник устроил истерику потому, что Лазар нахамил кому-то важному человеку. Не помню, кому именно. А уже в следующий понедельник мы точно знали, что с ним что-то случилось, потому что Лазар не пришёл за зарплатой. Наш начальник так старался, набирая ему получку одной мелочью, а тот взял и не явился. - А как звали вашего начальника? – осторожно спросил я. Ответ мне был известен, отец иногда упоминал Хавина, но Нина так старательно опускала этот момент, что это не могло не заинтересовать. - Дмитрий Сергеевич, – произнесла она с какой-то кривой улыбкой. – Вот его фото, рядом с вазой, – женщина кивнула на стеллаж, стоявший у дальней стены. – В девяносто четвёртом я вышла за него замуж, – и, увидев наши с Данкой удивлённые лица, пояснила: – В девяностые трудно было быть матерью-одиночкой, да ещё когда детей двое, а их бабушка не может сама нормально ходить и ей нужны постоянные уход и внимание. Лучше было жить с нелюбимым человеком, чем умирать с голоду. Мы пробыли в браке всего несколько лет, в девяносто восьмом, в «чёрный четверг», у Димы случился инфаркт, и он умер. Мы ведь потеряли почти все деньги, которые он перевёл в валюту и положил на банковские счета. Было очень тяжело, ещё хуже, чем до брака с Димой, но мне, к счастью, удалось устроиться секретарём в администрацию, так до пенсии там и проработала. - Вот оно как, – я кивнул. Мне так и хотелось спросить Нину кое о чём, но Данка вовремя успела садануть меня по ноге, и я прикусил язык. – Простите, Нина, я задам ещё один вопрос. Отец, если был освобождён по УДО, должен был отмечаться у участкового. В отделении нам вряд ли что-то скажут, тем более что дело отца «потерялось», но, может, вы помните, как его звали? Может, и сам участковый ещё жив? - Жив. Первого сентября он выступал на торжественной линейке в школе, где учатся мои внуки. Зовут Ловягин Михаил, отчество не помню. Где живёт тоже не знаю. Попробуйте найти, вдруг получится. - Спасибо. Мы, пожалуй, пойдём. Спасибо за кофе, и… возьмите визитку. Вдруг вы что-то ещё вспомните! – я вынул из внутреннего кармана белый прямоугольничек и положил его на стол. – Я просто хочу знать правду. Хочу знать, где похоронен отец. Не больше. Я не собираюсь хоть как-то мстить тем, кто мог бы быть причастен к его гибели. - Зачем вы говорите это мне? – голос Нины дрогнул. - Вчера я навестил Захара Матросова, потому что Лазар виделся с ним накануне своего исчезновения и смерти. Он вообще не стал говорить со мной. Вы наверняка что-то знаете об отце, о Милоше, и это действительно ваше право – скрывать то, что может испортить вам жизнь, если об этом станет известно. Но я просто хочу знать, что случилось с Лазарем. Он мой отец, поймите. - Я понимаю, но ничего не могу вам больше рассказать, – соврала Нина, глядя мне в глаза. Я это понял по тому, как она вздрогнула, заслышав имя Захара Матросова. Кажется, этот дед успел многих запугать в Дягильске! - Хорошо. А вы не в курсе, где располагается, или где раньше располагалась Пороховая улица? Я смотрел по картам, но не нашёл её. Я откопал даже старый план города, семидесятых годов, но этой улицы и на нём не было. - Нет. Я больше ничего не знаю… – покачала головой женщина, одновременно и отвечая на мой вопрос, и окончательно давая понять, что наш разговор закончен.

***

      Когда мы шли по Ладожской, неспешно удаляясь от дома Нины Ануковой, Данка спросила меня: - Почему ты не попытался узнать, в какой именно день сгорел дом Лазара? Она ведь может знать! - Может. Но не скажет. Потому что день пожара это и есть день его смерти. И, сдаётся мне, в этот день случилось что-то ещё нехорошее. Ну, или что-то, что она очень сильно хочет скрыть. - Ох, как всё сложно! – Данка недовольно покачала головой, а потом постаралась сменить тему. – Ну что, зайдём за пивом, и в квартиру? - Угу. И давай пройдёмся пешком, я хочу посмотреть на этот город, – я натянул кепку поглубже на лицо, сунул руки в карманы пиджака и нахохлился. Ветер стал ещё сильнее, заставляя сожалеть об оставленной в квартире куртке. Сырой и холодный воздух просачивался сквозь ткань, льнул к телу, словно облепляя его мокрой тиной. На душе было так же мерзко – в первый же день я узнал слишком многое о семье отца, и мне всё больше и больше не нравилось то, что я слышал. Память о моём отце вытравливали с таким усердием, будто он был каким-то опасным сорняком, вроде борщевика, или ядовитым плющом, оплётшим жителей города. Вряд ли отец перешёл дорогу такому большому количестве человек, но я был почти полностью уверен в том, что правду о Лазаре мне придётся выбивать едва ли не силой!       Жители Дягильска так старательно забывали о Лазаре, о том, что связывало его с ними, а потом в город приехал я…