Культ предков

      Пока я отмывался от грязи и застирывал джинсы, Данка отпаивала Олега чаем и колдовала над плитой, готовя нам ужин. Последнюю шаверму мы скормили парню ещё в машине, но, судя по его габаритам и тому времени, что он провёл, шляясь по городу, этого явно было мало. Зато еда отвлекла его от ненужного любопытства по отношению к нашим с Данкой находкам, и Олег ни разу не спросил нас о том, что мы с сестрой делали ночью, в частном секторе, да ещё и с металлодетектором наперевес. Меня это полностью устраивало и я совсем не хотел привлекать его внимание к нашему ночному приключению, то ли археологическому, то и мародёрскому. Так что по возвращению в квартиру я первым делом спрятал коробку с ружьём в своей комнате, а потом ещё и за металлодетектором не поленился сходить, стараясь совершить свои перебежки от двери до машины как можно менее заметно. Мало мне лишних глаз, не хватало ещё, чтобы местные умельцы вскрыли тачку и вытащили не только ценные находки, но и арендованную игрушку, лишив тем самым нас с Данкой шестнадцати с половиной тысяч рублей и надежды на более-менее сносное пропитание.       Когда я выполз наружу, вытирая голову полотенцем, Данка уже раскладывала по тарелкам огромную яичницу с перцем, остатками кулена, сыром и зеленью. - Здесь продаётся до ужаса невкусный сыр! Эту брынзу нельзя есть, но другого ничего нет, так что… – она оторвалась от своего занятия, повернулась ко мне и с негодованием воскликнула: – Радо! Оденься! - Что не так? – я недоумённо глянул на себя. Штаны находились на полагающемся месте, я даже носки чистые надел. И целые. - Футболка где? Нечего тут красотой своей светить, – она недовольно сморщилась, и я послушно прикрыл торс полотенцем, накинув его на плечи. Ну, да, красота – штук пять шрамов после армии, ещё три в качестве премий за дальние командировки, и две татуировки. Олег почему-то таращился на них почти с неприличным интересом. - Не ворчи, у меня все вещи в стирке. К тому же, вон, крест болтается, – я щёлкнул пальцем по деревянному простенькому кресту, свисающему с шеи на гайтане. – Считай, что вообще при параде! Я же не брал с собой два чемодана тряпья, как ты. - У меня только одна сумка! - Зато огромная, – отмахнулся я. – Машинку я уже запустил, в ней режим сушки есть, так что завтра утром буду приличным человеком. Но – завтра. А сейчас дай поесть, а? У меня уже желудок к спине прилипать начал. - Подожди! – Данка шлёпнула меня по руке и вышла с кухни. Вернулась она со своей футболкой. – Вот, держи. Это оверсайз, так что должна на тебя налезть. И не кривись, она серенькая, а не цветная. Ну, надевай живо! Будь мы вдвоём я бы промолчала, но при гостях неприлично так себя вести. - Какая же ты… – я выхватил у неё футболку и натянул её, снова кожей ощутив взгляд Олега. Да что же он на меня так пялится? – Довольна? - Да. А теперь ешь, – сестра пододвинула мне тарелку и полезла в холодильник за пивом. Достав три банки, она поставила их на стол и, первым делом, вскрыла свою. - Что это? – Олег с подозрением посмотрел на незнакомую ему марку. - Хоптопод, – пояснила Данка, влив в себя почти половину содержимого. – Српско пиво. - Вы… привезли с собой своё пиво?! - Ну да. И не только его, – кивнул я, следуя примеру сестры. – Оно вкусное, тут такое если и продаётся, так только через интернет-магазины и втридорога, а мы привыкли закупать его в Белграде, да и пошлина на ввоз небольшая, можно себе позволить. Пей давай, это пиво действительно вкусное. - Спасибо, – поблагодарил он, прежде чем вскрыл банку. Я закатил глаза, но ничего не стал говорить. Пусть его. В конце концов, вежливых людей сейчас немного встречается, надо радоваться тому, что нам попался такой воспитанный здоровяк. Пусть и немного нестабильный.       Какое-то время мы молча ели, и никто не торопился начинать «светскую» беседу. Во-первых, нам особо не о чем было говорить, а, во-вторых, не хотелось. Мы все устали, замёрзли, Олега недавно отпинали, Данка перенервничала из-за меня, а я, если бы не присутствие чужого человека, и вовсе бы начал надираться ракией. - Радован, – вдруг окликнул меня Олег и я едва не выронил вилку. Меня полным именем лишь начальство на работе звало. - Чего? - А… – он замялся, отвёл взгляд, а затем спросил, с трудом выдавливая из себя слова: – твои татуировки… Они зачем? - То есть – зачем? Затем! Захотелось, вот и сделал. - Просто так? – он продолжил докапываться до меня и я, тяжело вздохнув, поменял вилку на банку пива. - Нет, не просто так. Слушай, а почему тебя это так интересует? - Ну…Если человек хочет что-то вбить себе под кожу, то это должно быть очень важным. Закрыть шрам, ожог, и не дурацкие рисунки, которые потом сводят, а… серьёзное что-то, – Олег заговорил на удивление гладко и почти не запинаясь. – Ты не похож на того, кто станет просто так бить себе ерунду, вроде иероглифов, волков или бабочек. Или цитат из пабликов. - А у самого-то есть хоть одна? – спросил я и тут же пожалел, потому что Олег тут же вернулся в режим пятилетнего ребёнка. - Нет… я хотел… но мне… ну, что только зэки… и шлюхи, а… - Сейчас не пятидесятые годы, когда косо набитые партаки были привилегиями сидельцев, шлюх и матросов . Достаточно не бить ничего на лице, шее и кистях рук, чтобы внешне оставаться приличным членом общества. Ну, да. И ты был прав – загонять себе под кожу чернила ради какой-то хрени – дурость. Если делать, так только что-то серьёзное – для себя серьёзное и значимое, в понятии самого смысла «картинки». Чтобы через десять лет набитый по пьянке кривобокий тигр-аутист не напоминал о похмелье, подхваченном у случайной шмары трипаке и собственных жалких потугах выглядеть кем-то более крутым, чем сопливый подросток с завышенными амбициями и комплексом вселенской обиженки. Ну, а если не серьёзное, то хотя бы красивое, чтобы санитары в морге не ржали! - И… у тебя серьёзные? - Радо, не вуци! – попросила меня сестра, явно наслаждающаяся этим допросом. - Я не тяну, Данка, я просто не хочу… – начал я, но под её насмешливым и весёлым взглядом сдался. Ладно, в первый раз что ли? Меня и Андрей, и Сашка, и Данкины подружки уже успели доконать на эту тему, от одного лишнего объяснения не помру. Оттянув ворот, я показал надпись под правой ключицей. – Это срок службы в армии и инициалы родителей. Сделал её после дембеля. Едва дотерпел, пока нормальный салон не нашёл, потому что не хотел делать её в армейке, чтобы получить себе гнойную рану из-за дерьмовых самопальных чернил, которыми бьют в казарме, и ждал момента, когда выйду на волю. - Зачем? - Потому что отец служил! И потому что я помню, что мать считала службу в армии долгом для мужчины. К тому же, они познакомились в военном госпитале. У них у обоих вся жизнь армейкой была пропитана. Вот и сделал. Как… не знаю, как свидетельство выполненного долга и следования традициям, что ли. Хотя вряд ли отец пошёл в армию по собственной воле, его ведь из института забрали, и сразу в Афган после учебки кинули. - А-а-а… вторая? - А вот про эту, – я задрал футболку и ткнул пальцем в чернильный орнамент, – ты у Данки спроси, – я мстительно перевёл стрелки на эту заразу. - Келтски чвор. Jа имам исто. - Кельтский затвор? – попытался понять её Олег. – Имеешь… что? - Чвор! Преплетанье! - Кельтский узел, да? И у тебя такая же? Я ведь правильно понял? - Данка два с лишним года искала себе «тот самый рисунок», который она сможет увековечить на своём теле. Ей ведь подавай не просто смысл, а великий, да такой, чтобы сакральное значение полностью совпадало с её целями и внутренним бардаком, в котором она уже столько лет живёт, – услышав мою характеристику, сестра быстро показала мне язык и задрала нос, крайне недостоверно корча обиженную гримасу. – Ну вот и нашла, решила набить себе именно трикветр, но в одиночку побоялась, всё уговаривала меня, чтобы я тоже себе такую сделал, за компанию, но мне этот трикветр на фиг не был нужен, но потом… – я замолчал, не желая говорить о событии, после которого ей удалось уломать меня, – В общем, мы пошли вместе. - Трикветр – это что-то вроде Троицы? - Троjство! – поправила его Данка. – Садашњост, прошлост, будућност. Живот, смрт и вазнесење. Јединство породице – мајка, отац и дете. Овај симбол има много значења и сва су добра. - Да, хороший символ, – дёрнул головой Олег и влил в себя почти полбанки пива. - Её отец точно так же сказал, когда увидел эту «красоту». А потом он взял в руки веник и начал гонять нас по дому, – я решил дополнить рассказ, чтобы немного развеять сгустившуюся вдруг атмосферу. Чем же Олега так зацепило объяснение смысла трикветра? Ну, не верит же он в эту символическую чушь! – И плевать дядьке было на то, что мне уже двадцать семь исполнилось, а Данке двадцать три. Когда веник на ошмётки разлетелся, хотел швабру взять, но ему жена не дала. - Почему? - Потому что пол убирать надо было после такого воспитания, вот почему! – я засмеялся, вспоминая нас с Данкой – взъерошенных, обиженно-виноватых – и Тияну, с отнятой у Борко шваброй в руках, громко орущую на мужа. «У детей мозгов нет, и ладно, может, появятся ещё, а ты-то старый дурак чего веником махать начал? Картинки эти с них теперь вместе с кожей снимешь, поздно уже пороть, а ты дом разгромил и веник попортил. Новый веник, я его только на прошлой неделе купила! Теперь сам за ним пойдёшь на рынок, и только попробуй через час не вернуться! А то знаю я тебя – засядешь в кафане и языком чесать до ночи примешься. Ну, чего встал? Веник мне новый неси, не то я тебя этот по прутику собирать заставлю!».       Когда дядя вернулся домой, тётя напоила его свежесваренным кофе и долго сидела с ним на крыльце, гладя по спине и успокаивая. Мол, нашалили дети, и что? Чего переживать-то? Полако, Боркуша. Полако.       Новый веник лежал у неё на коленях, как букет цветов, подаренный на свидании.

***

      Складной нож корябал заливку на крышке с мерзким, тихим скрежетом. Я старался действовать как можно аккуратней, но нож то и дело срывался и оставлял царапины на боках жестянки. Кажется, у меня дрожали руки. Мне казалось, что я разминирую взрывное устройство, и эта коробка рассыплется прахом, как только я сниму с неё крышку. Что она исчезнет или что внутри меня будет ждать лишь заплесневелая грязь. Я бы вообще не стал вскрывать её, оставив всё, как есть, потому что эта банка для хранения муки была оставлена не мне, а моей матери. На одной из сторон, тщательно очищенной от краски с помощью наждака, была выцарапана короткая надпись, которую иначе, как завещанием, я назвать не мог – «В случае моей смерти или пропажи передать эту вещь Батаевой Саният. Нальчик, военный госпиталь 421». Отец точно знал, что с ним что-то должно случиться, иначе бы он не стал заливать крышку оловом, защищая содержимое от сырости и времени. И надпись эта… у него никого не было кроме моей матери. Никого! И как бы они не относились друг к другу, он оставил что-то очень ценное именно ей. Саният. Санечке…       Данка молча сидела рядом и смотрела на меня с жалостью и неловкостью. Она предлагала оставить коробку до утра, но мы уже решили, что свалим из квартиры как можно раньше, а заниматься вскрытием жестянки в машине или в лесу я не хотел. Неудобно, да и не безопасно. К тому же, я хотел покончить с этим как можно быстрее, не мог ждать. Даже Олега спровадил спать сразу после ужина, едва не укатав его в одеяло, как одного из младших племянников. Парень даже не сопротивлялся. Наш совместный ужин произвёл на него неизгладимое впечатление и отправил в сонный нокаут вернее стакана ракии на пустой желудок. Судя по всему, тот факт, что с ним нормально разговаривали, относились как к человеку, а не какому-то выродку, шокировал его ещё больше, чем моя привычка запивать пиво слегка остывшим кофе.       Наконец, я отковырял всё олово, рассыпавшееся по покрывалу серебристой чешуёй, и, подцепив крышку, с хлопком снял её с коробки. На самом верху, вровень с краями этого «сундука с сокровищами», лежал конверт. Он был замят сбоку, чтобы мог по размеру поместиться в квадратную банку, и на лицевой стороне темнело выведенное чуть расплывшимися синими чернилами лишь одно слово: «Санечке». Я осторожно взял его в руки и, стараясь не смотреть внутрь коробки, распечатал. Несколько сложенных листов из всё той же тетради нехотя развернулись, впервые за тридцать лет попав на свет. Я понял, что не смогу их сейчас прочитать. Почему-то в комнате стало сумрачно и у меня не получалось разглядеть поплывшие строчки. Отложив в сторону последнее письмо Лазара, я заглянул в коробку.       Письма.       Тоже письма, но уже другие – те, что писала ему Саният и которые он бережно хранил все годы жизни в Дягильске. И деньги. Ими были проложены листы исписанной бумаги, и когда мы с Данкой пересчитали их, то в итоге получили два миллиона купюрами по пятьдесят тысяч. Сорок оранжевых бумажек, маленьких и как будто игрушечных. Сорок бесполезных теперь обрывков, которые в девяносто третьем году могли обеспечить матери долгую и сытую жизнь. Ей и мне… Данка прижала ладонь ко рту и застыла, глядя на это сокровище, утратившее свою материальную ценность, но ставшее от этого ещё более драгоценным. - Радо, – она подняла на меня взгляд и шмыгнула носом. – Радо, это же целое состояние! Ну, почему эту коробку не обнаружили?! Ведь должен был кто-то осматривать место пожарища! Тогда бы открыли погреб и… - Вряд ли нашёлся бы хоть один человек, который не стал бы вскрывать эту жестянку для муки, а отправил бы её в Нальчик, – хрипло произнёс я. – Может, и к лучшему, что до неё никто не добрался. Ружьё, гильзы, дробь, и какая-то запаянная коробка. Её бы точно открыли. А увидев деньги… Боюсь, матери не досталось бы даже писем. - Это неправильно! - И что? Кого это волновало в те годы, когда продавалось и покупалось всё, начиная со штор, и заканчивая людьми? У нас по глухим деревням люди жрать друг друга были готовы, а где-то и жрали, за буханку хлеба могли зарезать, а тут – два миллиона! Нет уж, как случилось, так и случилось, – я осторожно сложил купюры и убрал их обратно, засунув между письмами. Затем, подобрав то самое, что лежало сверху, я похлопал по покрывалу рядом с собой. – Двигайся сюда, читать будем. - Радо, я же почти ничего не пойму, – жалобно скуксилась Данка. – Ты же знаешь, что я по-русски не очень хорошо читаю! - Ладно, давай я тогда тебе прочитаю вслух. - Ты уверен? - Уверен, – я провёл ладонью по последнему письму отца и покачал головой. – Ты имеешь право знать, что он написал уже после того, как отправил матери последнюю весточку. Давай, Данка, не тяни время.       Она пересела поближе, обхватила чуть дрожащей рукой и положила голову мне на плечо. Я легонько боднул её в ответ и начал через силу читать написанные тридцать лет назад строки.

***

      Это было самое глупое решение, которое я принял в своей жизни. Даже когда я в шестнадцать лет выпил полстакана мутной сивухи и потом блевал дальше, чем видел, и то не был таким идиотом. Я попёрся в Ларичево, напрямки, через заболоченный лес, да ещё и ночью. Я промок, как собака, и её же и напоминал, когда вернулся домой ранним утром. Зато меня не разбудил треклятый петух, потому что я вообще не спал, и мне было плевать – орёт эта скотина или нет. Ботинки пришлось отчищать почти полчаса, и за это время они хоть как-то просохли. Я ненавидел карельские болота, бесконечные озёра и постоянный запах сырости, по осени проникающий везде, куда только было можно. И нельзя.       Я бродил по дому, брал вещи, с которых давно следовало стереть пыль, бездумно рассматривал и ставил обратно. Я смотрел на фотографии, которые безмерно бесили меня своим существованием, и еле сдерживал желание разбить стекло и вырвать их из рамок, смять, сжечь, избавиться от всего, что связывало меня с тем временем. Тогда я был человеком. Я не умел стрелять в упор, не умел резать горло ножом, бесшумно и быстро, не радовался, видя, как ползёт по каменистой земле человек с оторванными ногами, и запах пыли и засохшей травы не преследовал меня, и ржавые цветы не вспыхивали под веками каждый раз, когда я зажигал спичку, чтобы прикурить или включить плитку.       Недавно я снова вспомнил Саният, как она грызла шоколад, сидя на скамейке под миндальным деревом, как я выиграл в карты бутылку вина и мы заперлись на всю ночь в сестринской, распивая её до самого утра и пьянея так, как если бы это был неразбавленный спирт. Я сделал правильно, что не дал ей даже тени обещания верности. Потому что верность мёртвого человека не имеет смысла и мешает жить. Мертвецы должны лежать в земле, и это я знал получше многих. Может, я и не зря всегда носил с собой лопату.       Наверное, рано или поздно мне придётся выкопать самому себе могилу…       Когда я отправился на работу, голодный и злой, как оставшийся без героина афганец, возле моей сторожки меня уже ждал участковый. Он сидел на крыльце, кутался в уродливую куртку из клеёной кожи, и на его фуражке лежало несколько ольховых листков. На погоны, мать его… - Чего надо? – я не собирался быть вежливым с тем, кто решил испортить мне и без того хреновое утро. - Поговорить бы, Лазар. - О чём? - У нас тут люди опять в городе пропали, не знаешь ничего об этом? - Знаю – тётки вчера возле мясного прилавка трещали, пока в костях копались, – я скинул с плеча лопату, прислонил её к стене и полез за папиросами. – И ты сейчас сказал. - И станция лодочная сгорела. Дочиста. - И что? – я чиркнул спичкой и прикурил. Терпкий дым тут же полился в рот, избавляя меня от привкуса болотной тины на языке. - Может, ты знаешь что-нибудь об этом? Ты же, бывает, ходишь по окрестностям. Вот, как сегодня. Я приходил к тебе, а в доме никого… - Напился и под кустом спал. - Ты не пьёшь, Лазар, – усмехнулся этот мудак. – Вообще. А талоны на водку загоняешь местным. Разве не так? - Ты за водку пришёл говорить, за то, где и с кем я ночью сплю, или за сгоревшую и нахрен никому не нужную станцию? - Лазар, я ведь могу поговорить с тобой по-другому. Тебе бы ниже земли сидеть, а ты… - А я и так там сижу. Как могилу копать начну, так и сам зарываюсь на два метра. Чё те надо? - Мне надо знать, где Баранов, Юнгиев и Санько. Последнего ты должен знать – прошлой зимой ты его скинул в прорубь возле Чудного острова. - Так вот как звали мудака, который в крещенскую прорубь нассать решил... И что с того-то? Он ведь выплыл. - А в этот раз, видимо, нет. Ну так что, Лазар, будем разговаривать? – всё с тем же ленивым спокойствием спросил мент. А мне захотелось смеяться, потому что ничего, что указывало бы на мою причастность, у него не было! Только уверенность в том, что я – вечный подозреваемый и начинать допрос нужно именно с меня! Вдруг что интересное выяснится, или меня по другому вопросу прижать будет можно. - Мы и так говорим. А на счёт Баранова спрашивай у его жены. Ей лучше знать, где её мужа черти носят. И на заводе спроси, не видал ли его кто, лезущим через забор с очередной катушкой. Сколько он медяхи вытащил? Ты не считал, какой срок ОБХСС ему вписать может? - Хорошо, – неожиданно легко согласился участковый. – Забудем про Баранова. А Юнгиев и Санько? - Знать не знаю, – отрезал я, не желая продолжать устроенный мне допрос. Судя по незнакомым мне фамилиям, эти двое были приезжими и перебрались в Дягильск когда я бегал по горам. Наверняка прятались от призыва на заводе, устроившись на него рабочими, а потом остались и нашли себе занятие более хлебное, чем работа у станка или на пилораме. Говорить о своих домыслах участковому я не собирался – для этого клеща любое лишнее слово стало бы доказательством моей вины. – Я в город выхожу лишь пожрать купить. И мне плевать, как зовутся те хари, которые мелькают рядом со мной. - Злой ты, Лазар. Тебе твоя ненависть жить не мешает? - Мне талонная система жить мешает, и вонючее мыло, которое продают в хозмаге. Не цветочное оно, а дерьмовое. Ещё вопросы? - Не сейчас. Я к тебе вечером зайду, – то ли предупредил, то ли пригрозил он. – Будь дома. Тот куст… под которым ты валялся… в этот раз проведёт ночь в одиночестве. Хорошего тебе дня. - И тебе не подавиться, – пожелал ему я и, дождавшись, пока участковый не скроется за рядами оград, начал выметать веником крыльцо.       Хавин так и не появился. Обычно он прибегал утром, чтобы попытаться испортить мне нервы или сообщить, если вдруг появлялась работа, но сегодня он не пришёл. Я курил, дочитывая «Всадника без головы», и радовался тому, что увижу эту жирную харю только днём, когда мне придётся самолично тащиться в администрацию. Дурацкий порядок вещей. Глупый, бессмысленный, но ставший привычным за несколько лет.       Сквозь разрывы облаков проглядывало тусклое солнце, которое не грело, а лишь заставляло тело ощущать поток ознобного, нездорового тепла. На кладбище стояла тишина, и даже птичьи голоса, постоянные призраки этого места, вдруг затихли и пропали. После бессонной ночи и не самого хорошего утра, я задремал прямо над книгой, уткнувшись лбом в колени и едва не падая с крыльца.       Я шёл по выжженной земле, вбивая в неё каблуки сапог. Шёл уверенно и быстро, потому что у меня была цель. Такая ясная и чёткая, словно я смотрел на неё в прицел снайперской винтовки. В руках ощущалась надёжная тяжесть «Винтореза», я чувствовал тепло прижатого к плечу приклада, а на деле за спиной у меня покачивался автомат на потёртом ремне, с окрашенным в бордовый цвет прикладом.       Я переступал через мёртвые тела, вольготно раскинувшиеся на окаменевшей почве. Разорванные, расстрелянные, убитые сотни тысяч раз, они таращились слепыми глазами в пустое небо, а оно медленно опускалось вниз, заливая всё вокруг свинцово-серым светом. Дробный стук каблуков начал двоиться – впереди, там, куда я спешил, кто-то звал меня, отстукивая железный ритм, мёртвый марш разбитой брони. И скоро я увидел – погибший танк с убитым солдатом, застывший на вздыбленном краю воронки от разорвавшегося снаряда. С шеи танкиста свисал автомат и звал меня, торопил, кричал о том, что времени осталось мало и небо падает на нас. Что прежде, чем я растаю в тяжёлом свете, я должен успеть – дойти, увидеть, убить.       Перед танком, оглядываясь вокруг, стоял мужчина в потёртой кожаной куртке и брезентовых рабочих штанах. Он прятал лицо под кепкой – серой восьмиклинкой, видавшей виды и чиненной не раз и не два. Шестнадцать. Да, точно – шестнадцать. Я видел количество латок и швов, старательно спрятанных и аккуратных, почти незаметных обычному глазу, но только не моему. Потому что я смотрел через прицел невидимого «Винтореза» и видел всё! И щетину на впалых щеках, и голубые глаза, слишком светлые для него, слишком чужие на балканском его лице. Он и сам был чужим, но уйти он не мог – некуда ему было отсюда уходить, с бесплодных полей забытой войны. А значит, этот человек должен был остаться и стать своим.       Я снял с плеча автомат и сжал его, нежно касаясь тёплого дерева и холодной стали верного оружия. Когда я приблизился к чужаку на расстояние пяти шагов, он обернулся и его ботинки заскрипели на затвердевшей земле. Горнострелковые, со снятыми с подошв триконями, они были слишком чистыми, и на мысах плясали отблески невидимого, давно уже погасшего солнца. Голубые глаза смотрели на меня равнодушно и безынтересно, а потом впились в левую щёку так, что я ощутил, как под их взглядом расползается плоть, раскрываясь ржавым цветком.       Этот потерявшийся человек поприветствовал меня, и я должен был ответить ему тем же. Две автоматные очереди перекрестили его, перечеркнули и бросили вниз, на сожжённую землю. Голубые глаза смотрели на меня выжидающе и так спокойно, что гнавший меня вперёд азарт начал стихать и таять в полупрозрачной чистоте чужого взгляда. - Не пора ли тебе умереть? – спросил я его. Балканец же всё смотрел, и смотрел на меня, и я понял, что эти выстрелы были всего лишь отдарком за те багрово-рыжие лепестки, в которые превратилась моя плоть. Тогда я выстрелил ещё раз, и ещё. С благодарностью и приветствием. А затем, увидев усталость в глубине чужих зрачков, похожих на ствольные дула, я развернул автомат и с размаху опустил приклад на голову, до сих пор прикрытую восьмиклинкой.       Добро пожаловать. - Спишь… – прохрипел над ухом слабо знакомый голос. Я не стал дёргаться или вскакивать, лишь замер, выжидая и пытаясь понять – кто опять припёрся по мою душу. Неужели, всё? Конец? – Спишь, сука, а дочь моя уже второй день успокоится не может, кричит всё во сне! - Пустырника ей накапай, – ответил я, не поднимая головы. Мощный удар смёл меня с крыльца на землю, и я рухнул лицом в холодную и влажную траву. Книга упала рядом, беспомощно раскрыв быстро намокающие крылышки-страницы. – А не охерел ли ты, Захар? – я медленно поднялся, отряхнул штаны и зло глянул на Матросова, вновь припёршегося к моей сторожке. Он вдруг попятился, и я не удержался от злого оскала. Что, испугался? Рука сама собой потянула к лопате, стоявшей у стены сторожки. - Ты это, не балуй, – крикнул отец несчастной Аньки, и я ощутил, как в его голосе задребезжали растерянность и опаска. Во мне всколыхнулась радость – тягучая и горячая, как кипящая смола. Я не ощущал её в себе с восемьдесят седьмого года, не чувствовал, как она бежит по венам, сжигая их, и сейчас я был рад от того, что во мне стало теплее, что меня согрела эта пенящаяся злым смехом злость. - Ты, Захар, должник мой теперь. По гроб жизни мне обязан. Так что руки не распускай, а то ведь я могу и спросить с тебя должок. И дочь свою расспроси, потряси Лёньку Морева, пусть он тебе про отчима своего расскажет. Про отличного мужика, Баранова Дмитрия, с которым ты чуть не породнился… - Врёшь! – он рванулся ко мне, занёс кулак для удара, но я вовремя успел перехватить лопату и выставить её лезвием вперёд. Захар едва не налетел на неё, совсем как тот неопознанный мною выродок с лодочной станции. Я же так и не понял, кто это был – Баранов, Юнгиев или Санько. Да, и без разницы… - Чтобы врать – стараться надо, а мне ради тебя даже лопату будет лень чистить. Нехрен шляться за мной, иди к своей дочери, бажбан усатый, и кончай мне тут барахлить. Мы не на толковище, и ты мне, морж вольтанутый, не брат, не сват и не отец. Или ты правилку мне решил устроить? Вали, пока сам цел… - Я до тебя ещё доберусь, – процедил Захар, склоняясь ко мне и едва не напирая животом на остриё. - Завяжи хер узлом, галоша драная, – тихо засмеялся я, едва не дрожа от восхитительной, обжигающей злости. – Я по бабам.       Захар плюнул мне под ноги и ушёл. Я стоял и смотрел ему вслед, представляя, как наточенное лезвие вонзается в основание его позвоночника, в крестец, или между лопатками. Я точно знал, что он не расспрашивал ни о чём Лёньку, и лишь трясся над своей доченькой, не умея вытащить из до сих пор перепуганной девчонки подробности ночи на лодочной станции. А козлом отпущения решил сделать меня. Ещё и участковый круги нарезать возле меня начал…       Я опустил лопату на землю и вздрогнул – мне показалось, что я услышал металлический стук, глухой и протяжный. За тонкими деревьями, изредка поросшими на участках, слонялась фигура в долгополой шинели и фуражке с блестящей кокардой. Я видел его, видел так же чётко, как и Захара, когда тот проходил по тому самому месту. На душе стало легко и свободно, пусто, как на выгоревшей пустоши, с которой ледяной горный ветер смёл весь пепел. Я понял, что не доживу не то, что до утра – даже ночь вряд ли встречу. Скоро это всё закончится и я плевать хотел на то, кем останусь в памяти людей, до которых мне не было дело. Пустой дом окончательно станет пустым, а я… А я или встану перед офицером с израненным лицом, или сам стану им и прижму к плечу приклад автомата. Или меня убьют, или я сам сделаю это. Неплохой выбор. Получше того, что был у меня, когда я нашёл сломанную корзинку и разбитый фонарь.       Хорошо, что я успел добраться прошедшей ночью до Ларичева и отправить Санечке письмо. Надеюсь, она поймёт, что ей стоит забыть обо мне и жить свободно и счастливо. Красивые девушки не могут не быть счастливыми! Плохо, что я не успею сделать это ещё один раз, что у меня не хватит времени на то, чтобы вновь дойти до почтового ящика в Ларичево. А значит, после работы мне нужно будет поспешить домой, чтобы найти в шкафу старый оловянный подстаканник и расплавить его.

***

      Когда я закончил читать, Данка ревела у меня на плече и футболка промокла от её слёз. Я сминал пальцами углы пожелтевших листов, мял их и еле сдерживал гнев. Значит, Матросов… Он угрожал отцу, он действительно мог сговориться с участковым и устроить деревенскую вендетту, оберегая честь своей дочери, а Лёнька Морев, умолчавший о том, как именно всё было, теперь копался на могилах моих дедушки с бабушкой, замаливая грех своей трусости. Что, постыдился рассказать о том, как ему едва жопу не порвали? Решил, что чужая жизнь не так важна, как его репутация?! А теперь сын этого мудака спал за стенкой, и что-то мне досказывало, что отец из Морева вышел такой же хреновый, как и пионер! Тимуровец сраный… - Радо, – Данка крепко обняла меня, погладила по голове, зарываясь пальцами в спутанные, так и не расчёсанные после мытья космы. – Радо, не молчи! - Что ты хочешь услышать? – прохрипел я. – Один из двух, Данка. Один из двух! Или Матросов, или Ловягин. А, скорее всего, они это сделали вдвоём. Вечером, когда участковый пришёл к Лазару домой, как и обещал… Знать бы ещё, куда они дели его тело! - Ты хочешь встретиться с Матросовым ещё раз? – осторожно спросила сестра, явно опасаясь моего ответа. - Да. Я должен с ним встретиться и поговорить. Срок давности по убийствам в России – пятнадцать лет, а прошло уже почти три десятка, старый пердун может не бояться, что ему смогут хоть что-то предъявить. Пусть только скажет, что они сделали с отцом, где закопали его… – меня начало колотить и Данка вновь обняла меня, порывисто и резко. - Радо… Может, не надо? Они не ответят. Они же подлые, ты сам говорил, что видел, как этот Захар обращается со своим внуком. Он же сволочь! Он не скажет тебе ничего. Поехали домой. Проведём десять дней в Питере, ты придёшь в себя, и мы вернёмся в Сербию с кучей подарков и сувениров. - Хорошо, – кивнул я. – Но сначала мы всё-таки поговорим с Захаром. Тихо, не перебивай. Мы пообщаемся только с Матросовым, мента трогать не стоит, нам к нему, наверное, лучше вообще не приближаться.       Я старался говорить честно, старался убедить и себя, и Данку в том, что завтра, после разговора с дедом Олега, который точно окажется бесполезной тратой времени, мы действительно уедем в Питер, и нам даже не жаль будет терять деньги за аренду квартиры, а Андрей поймёт, что нам не нужно больше жильё, и всё будет хорошо… Но на душе было тяжело и мерзко, мне казалось, что я вымазался в какой-то дряни, помоечной жиже, или искупался в Лиме, возле Потпечского водохранилища. Река каждый год выносила к дамбе тонны мусора и пластика, и во всей Сербии не было места грязнее и отвратнее. - Радо… - Что такое? - Ты же не станешь теперь срываться на Олеге? Ты так рычал на него за столом… Он же ни в чём не виноват, это дед и отец у него сволочи, а он сам – нет. - Олух он, – я скривился, вспоминая его остекленевший от испуга взгляд. – И зачем мне на него срываться? Только из-за родителей? Так я, Данка, действительно верю в то, что дети не несут вины своих родителей, и грехи их замаливать они тоже не должны! А рычал, потому что он на меня пялился. Не люблю я это… Ладно, ложись давай, – я поднялся с кровати и направился к окну, на ходу выбивая из пачки папиросу. - А ты где будешь спать? На полу, что ли? - И что? Он чистый, – я открыл створку и закурил, с каждой затяжкой едва ли не захлёбываясь густым дымом. – Всё, хватит. Спать пора. И не вздумай опять реветь. Тебе-то чего грустить? - Ох, Радо, какой же ты балбес…

***

      Олег ушёл. Оставил на столе записку и исчез, собрав все банки в пакет из-под продуктов и защёлкнув за собою дверь. «Не стал вас будить, пришлось уйти пораньше. Спасибо за часы и ужин. Удачи в поисках». От этого настроение стало ещё хуже.       Мы завтракали в молчании, неуютном и немного тягостном. Данка то и дело нервно встряхивала головой, словно отгоняла от себя дурные мысли, а я читал найденные в жестянке письма матери, начав с самого последнего. Она писала Лазару о всякой ерунде, о том, как красивы каштаны на центральной аллее, что в госпитале заменили целых три окна, и из них теперь будет меньше дуть, что недавно ей удалось купить отличную шерсть и будет из чего связать носки к зиме. Саният рассказывала Лазару о простых, но хороших вещах, словно пыталась показать ему, что в жизни ещё есть место чему-то светлому. Не ржавому. Не пахнущему болотной тиной…       А в одном из писем, датированных девяносто первым годом, я нашёл упоминание о себе. «Вчера я ездила к водопаду Гедмишх с Людой и Кюльджан. Показывали Людиному жениху красоты Кабардино-Балкарии, но, по большей части, отговаривали его от дегустации молодого вина, которое ему всё время предлагали в Хабазе местные торговцы. Май месяц, какое «молодое вино»! А ещё с нами был обаятельный молодой человек, который ни на минуту не отлипал от меня. Мне иногда даже было не по себе от того, что он следовал за мной шаг в шаг и, если я отходила в сторону, начинал нервно пыхтеть и ворчать. Трёхлетние дети, Лазар, такие капризные!».       Я сразу вспомнил тот день, про который мама написала отцу! Я не мог его не запомнить, ведь это был один из тех редких случаев, когда мама взяла меня с собой в какую-то поездку, ненадолго избавив от Лечонкая и родни. И я, несмотря на малый возраст, помнил и высокие стены каньона и шум водопада, резкую вонь бензина от раскалённого автобуса и смех незнакомых женщин. Интересно, Лазар смог понять её намёк, или даже не стал и пытаться разглядеть хоть что-то за её словами? Первый и единственный раз мама хоть как-то сообщила отцу обо мне… Мне хотелось спрятать это письмо, убрать в нагрудный карман пиджака и держать поближе к сердцу, как то, последнее отцовское письмо, которое я уже сунул в паспорт, но я сдержался. Забуду ещё, а потом начну беситься из-за того, что потерял такую важную часть памяти о маме...       Собрав все вещи и наведя порядок, мы покинули квартиру, выключив все электроприборы и закрыв дверь на все замки. Ключ я бросил в почтовый ящик, как и было оговорено с хозяином. Мотаться из Питера в Дягильск, чтобы каждый раз провожать жильцов, ему явно было лень.       Часом ранее Данка, безостановочно ворча, наварила в дорогу кофе и залила его в огромный трёхлитровый термос. Она надеялась, что уже совсем скоро мы отправимся в обратный путь и нам просто позарез будет нужен кофе. Думать о том, что в случае неудачи, мы будем греться только им, ночуя в машине на улице, не хотелось. Мы оба надеялись, что у нас остался последний разговор, и после него мы сможем отправиться в Питер с чистой душой и чувством выполненного долга. Ведь не может Захар оказаться настолько сукой?! Немного правды никому не помешают…

***

      К Матросову мы ехали молча, я даже не стал включать проигрыватель, и в машине плескалась напряжённая тишина, волной перекатываясь от меня к Данке, и обратно. Перед поворотом к дому, Данка вдруг резко подалась вперёд, вглядываясь во что-то, и замахала рукой. - Тормози, тормози! - Да что опять?! – возмутился я, притормаживая почти у самого поворота к дому Матросова. - Смотри, следы! - И что? - Ночью дождь был. Дорога вся размокла, старые следы смыло, а эти вон – свеженькие, глубокие. И знакомые. - Ты о чём? – я непонимающе посмотрел сначала на видневшиеся в грязи отпечатки, потом на Данку. - Протектор, Радо. Точно такой же след оставляют ботинки Олега. Я заметила, когда мы с кладбища уходили. Интересный рельеф, я такого никогда не видела. - Вот тебе и дурачок, – зло процедил я. – И ты его ещё жалела. Подслушал, наверное, о чём мы ночью говорили, и к деду побежал! - Ты думаешь, он на нас доносить отправился? Ха, да Олег наверняка сам его расспрашивать бросился. Дурак. Его же дед на трость намотает, – Данка негодующе вскинулась, а затем повернулась ко мне. – Но в любом случае Матросов теперь наверняка знает, что мы к нему в гости собрались. На завтра визит отложим, или так и поедем к этому моржу в пасть? Мы ведь вроде как в Питер собрались уехать, может, это знак – надо прямо сейчас поворачивать и не стоит с этим стариком связываться? - Это знак, что не надо выпендриваться с обувью! Носил бы Олег обычные ботинки, так мы бы ни за что не догадались, что это он тут шастал. Но нет же, у буржуев свои причуды, надо же особые ботинки купить, с подошвой не такой, как у всех, – раздражённо буркнул я. – Сам он... не такой, как все! - Радо, ты сейчас на старого деда похож. И я не понимаю, что тебя больше злит – дорогая обувь Олега или его, скажем так, «особенность»? – Данка с любопытством посмотрела на меня и я, вздохнув, признал: - Второе. Меня напрягают странные люди, а Олег более чем странный. Он… у него внешний вид никак не сочетается с содержимым, это порождает слишком много вопросов, на которые я совсем не хочу знать ответы. Кроме одного – он попёрся к деду нас закладывать или это просто совпадение? - Я тебя очень прошу – давай, мы не будем узнавать ответ на этот вопрос! Мы не поедем к Захару, ну его! – в голосе сестры прозвучали просительные нотки. - Мы не поедем, Данка. Мы пойдём, – решил я, трогая машину с места. Даже если Олег рассказал Матросову о том, что мы собираемся нанести ему прощальный визит, и старый морж ждёт нас во всеоружии, держа руку на тревожной кнопке, я должен был встретиться с ним и задать нужные вопросы. Должен! А потом мы действительно уедем в Питер, что нам помешает это сделать? – Только тачку лучше отогнать подальше, чтобы с она дороги в глаза не бросалась… Надо же узнать, что этот идиот затеял! - Ты про старого, или молодого? - Молодого, – процедил я. - А почему ты говоришь так, будто он ещё там? - Да потому что следы только в одну сторону ведут, к дому, и обратных нет. Как и следов чьей-то машины. Там олень этот, до сих пор там!       Проехав поворот, я метров через двести после него свернул на обочину и осторожно, стараясь не поцарапать краску, остановился за придорожными кустами, чтобы они хоть как-то скрывали наш автомобиль. Выбравшись наружу, мы с Данкой тихонько, пытаясь особо не шуметь, пошли вдоль дороги через перелесок. Нервы были выкручены до предела – по письмам отца и из краткого общения с Захаром Матросовым, я успел понять и почувствовать, что он был опасным человеком. Не потому, что обладал какими-то связями, а сам по себе. Жёсткий, авторитарный, упёртый, он не воспринимал никого себе ровней и согласен был слушать только себя одного. Если речь заходила о его ненаглядной дочери, то у Матросова и вовсе срывало планку, и остановить его могла лишь встречная грубая сила, вроде острия лопаты, прижатого к животу. Зачем Олег попёрся к деду, я откровенно не понимал. Захара он боялся до ужаса, впадал в ступор, когда о нём заходила речь, и был готов грохнуться в обморок, лишь только возникала возможность того, что деду станет известно о каком-то его случайном «проколе». Но пошёл ведь, и, судя по всему, опять отправился пешком, полностью игнорируя общественный транспорт и такси. Мне это не нравилось. Данке тоже. Поэтому мы едва ли не крались через рыжий карельский лесок, так, будто в любой момент могли шагнуть на минное поле. Я более-менее помнил направление и заблудиться не боялся, опасение вызывала топкая земля, которая чавкала под ботинками и тут же наполняла выемки следов водой.       Через полчаса я вывел Данку к дому Захара. Мы сделали слишком большой крюк, сильно забрав вправо, и поэтому к дому вышли со стороны заднего двора – небольшой и уютной зоны отдыха, где находились беседка, деревянный настил для стола и стульев, и большой гриль, скрытый под сильно выдающейся вперёд крышей навеса. - Не хилый домик, – прошептала Данка, прячась за деревом. - Ну, бывший директор завода – не хрен собачий, ты ещё изнутри эту избушку не видела. - Дорого-богато? - Дорого и скромно, – фыркнул я. – Тоже, знаешь ли, о многом говорит. Такую мебель не по каталогам выбирают, а по индивидуальным заказам делают. - Радо, мы что, так и будем за деревьями прятаться, или подкрадёмся к дому поближе? - Я не знаю, есть ли здесь камеры. Если их с первого взгляда не видно, это не значит, что их нет. Было бы глупо строить дом в уединённом месте и никак не позаботиться о собственной безопасности. - Тогда что нам делать? – жалобно спросила Данка, переминаясь с ноги на ногу. Несмотря на тёплую одежду и намотанный на шею палантин, она успела замёрзнуть и лесное комарьё уже начало потихоньку покусывать её. - Подождём. Олег, судя по всему, пришёл недавно, – начал я рассуждать вслух. – Здесь тихо и любой шум будет хорошо слышен. Если старый козёл начнёт буянить – свалим. - А если мы не услышим? Стеклопакеты тут хорошие, такие отлично звуки блокируют, – Данка чуть высунувшись из-за дерева, внимательно оглядела окна. – Да уж, дерево, а не пластик. Дедушка умеет тратить деньги. Подожди-ка… – она полезла в рюкзак и, вытащив фотоаппарат, стала разглядывать дом через камеру. - Чего там? - У меня зум хороший, можно чуть ли не в окна заглянуть. Хорошо, что сейчас день и шторы не задёрнуты. Первый этаж отсюда хорошо просматривается, и там никого нет. Уже хорошо. Второй… – она замолчала, заново наводясь на рассматриваемый объект. - Может, обойдём дом, и ты с другой стороны посмотришь? Да и… на дерево, что ли, полезешь, чтобы второй этаж глянуть? – я не удержался от смешка. - Хорошая идея. Делов-то, на дерево забраться! – фыркнула она. – Ну что, мне лезть? - Давай. - Я камеру включу, засниму, чтобы ты тоже глянул, – пообещала Данка и ловко начала карабкаться по стволу осины, которую до этого обнимала. – В следующий раз, когда нам захочется поиграть в разведчиков, мы возьмём бинокли и маскировочные сети. И ИРП захватим, для пикничка! - Наши, сербские, в них наденица есть, – ответил я, вспоминая те сухпайки, что иногда приносила с ежегодных учений Данка. Что ни говори, а Министерство Обороны Сербии заботилось о своих подопечных и не жадничало на пайках, делая их не только сытными, но и вкусными.       Глядя на вольготно устроившуюся сестру, которой хлипкая ветка в трёх метрах над землёй казалась надёжно опорой, мне стало не по себе. Я бы лезть на дерево не рискнул. Не потому, что боялся высоты, просто был не уверен, что у меня хватит ловкости не только залезть, но и спуститься. В деле преодоления преград я был похож на кота – забраться мог куда угодно, а вот со спуском начинались проблемы. - Та-ак, тут пусто, – бормотала Данка, прячась в листве. – Хорошая у деда спальня, на такой кровати всей семьёй спать можно. Чёрт, плохо видно, ветки мешают. А тут… Вот же су… О, господи! – она вскрикнула, покачнулась на ветке, и я еле успел поймать её, когда она полетела вниз. Руки рвануло болью, но я смог удержать сестру, не дав ей рухнуть на землю. Фотоаппарат через секунду шлёпнулся рядом, прямо на какую-то ветку и, разумеется, объективом вниз. - Ты чего? - Радо, там… – она вцепилась в меня, крупно дрожа и едва справляясь с дыханием. Охватившая сестру паника напугала меня самого. - Да что там? Говори толком. Менты, что ли, в засаде сидят? - Нет, хуже… – она смяла пальцами воротник моей куртки и вдруг, уткнувшись в плечо лицом, разрыдалась. Я почувствовал себя дурак дураком, потому что ничего не мог сделать, и чем помочь ей не знал. Что такого могло твориться в доме Матросова, что Данка начала реветь?! Детей он там жрёт, что ли?!       Поставив сестру на ноги, я крепко обнял её и принялся осторожно гладить по голове и спине, пытаясь успокоить. Какое-то время мы так и стояли под осиной, обнявшись и почти не двигаясь. Лишь иногда Данка вздрагивала и жалась ко мне ещё сильнее, будто хотела спрятаться от чего-то такого, что увидела через камеру своего ненаглядного «Пентакса». Фотоаппарат я, ненадолго выпустив сестру, убрал в её рюкзак. Ничего, потом гляну, что она там наснимала… - Давай уйдём, – наконец глухо произнесла она. – Пожалуйста, Радо, давай уберёмся отсюда. Не могу… не могу тут быть! Спрячь меня, пожалуйста!       Первым делом я захотел возразить, мне даже стало обидно от того, что Данка смогла предлагать такое, когда мы стояли на пороге истины? Когда от меня до отца, убитого несколько десятилетий назад, оставался маленький шажок? Но я вовремя смог взять себя в руки – Лазар может ещё немного подождать, один день погоды не сделает, завтра к Матросову съезжу, и один, а вот Данка ждать не сможет. Ей было настолько плохо, что она даже говорить не могла нормально, лязгая зубами и срывая дыхание. Лишь один раз за всё то время, что мы с ней были знакомы, она позволила себе впасть в такую страшную истерику, но тогда для этого были более чем веские причины, и мне было страшно вновь видеть её в подобном состоянии. Я должен был увести отсюда сестру и помочь ей прийти в себя. А старый моржовый хер никуда не денется… - Пойдём, – произнёс я, осторожно вынимая из всклокоченных волос Данки пожелтевший листик. – Вернёмся в машину, ты отдышишься, кофейку попьёшь, отдышишься, а потом я позвоню Андрею. Объясню ему всё, извинюсь и мы поедем в Питер. Найдём себе хорошую гостиницу, вечером ходим куда-нибудь, а завтра я сам приеду сюда, а тебя отправлю гулять по городу и выбирать подарки. Хорошо? - Да, хорошо! – она яростно замотала головой. Учитывая, что Данка была повыше меня, мне несколько раз прилетело её подбородком по виску, и я удивился, как она сама не заметила боли от удара. – Уходим отсюда, прямо сейчас! – она схватила меня за руку, дёрнулась в сторону, а потом вдруг замерла, крепко зажмурив глаза и сжав мою ладонь так, будто вместо пальцев у неё были стальные клещи. Несколько секунд Данка стояла, замерев соляным столбом и явно перебарывая себя, а затем железным, твёрдым голосом, заявила: – Радо, нет. Пошли к Матросову, живо! - Что? – я уже перестал что-либо понимать. - Боже, какая же я дура… Эгоистичная, трусливая дура! Овца тупая… Давай, пошли быстрее! – она вдруг потащила меня вперёд, но, не успев выйти из-за прикрытия деревьев, остановилась. Я тоже застыл, и вовремя – на первом этаже с грохотом распахнулось окно, створки с хрустом ударились о наличник, и наружу вывалился Олег. Он неуклюже плюхнулся на траву, кое-как поднялся и, пошатываясь, побрёл прочь от дома, в сторону залива.       Я стоял, держа Данку за руку, и молча смотрел на то, как парень кривится на одну сторону и как багровое пятно тянется по его лицу от виска к скуле. От той стильной укладки, что обычно была у Олега, не осталось ни следа, будто кто-то долго и с большим удовольствием таскал его за волосы, а ворот свитера, в который он был одет вчера, надорванным хомутом свисал из-под куртки. - Радо, нам нельзя его оставлять, – зашептала Данка, дёргая меня за руку. – Пошли за ним! - Ты уверена? Ну, потрепал его дед, и что? - Радо! – прорычала она, снова до боли стискивая мою ладонь. - Чёрт бы всё это побрал, – я зло мотнул головой и стал отступать назад, под защиту деревьев, ведя Данку за собой.       Я настолько привык к тому, что старшие родственники, особенно «уважаемые старики», могут поколотить ребёнка, что стал считать это чем-то естественным и укладывающимся в норму вещей. Моё детство в Лечонкае нельзя было назвать счастливым даже с трудом и с закрытыми глазами, и я хорошо запомнил, как дед Чаукаш мог огреть своей палкой кого угодно, начиная с меня и заканчивая собственным старшим сыном. Я долго вытравливал из себя это принятие абсолютной власти со стороны тех, кто был старше, и моя сербская семья помогала мне в этом, учила тому, что подзатыльник или тот же веник, которым доставалось исключительно по заднице, это максимум, что могут себе позволить родители, и то лишь за серьёзный проступок, когда слова закончились, а понимание так и не пришло. Мне удалось стать почти нормальным, но в этом была не только моя заслуга. Я научился спускать «балкарца» с цепи лишь тогда, когда это требовалось – в армии, в командировке, когда перепившие рабочие пытались поставить меня, сопливого ещё инженера, на место. Но я всё равно помнил эту дурную науку, с избытком полученную в Лечонкае – младшего бей, а старшему подчинись. Молчи, терпи, а если заставят – ещё и благодарить будешь за «науку», пуская кровавые пузыри разбитыми губами, и кланяться, невзирая на боль в треснувших рёбрах. Вот и сейчас, увидев помятого донельзя парня, я даже не сразу понял, что с ним что-то не так. Если бы не Данка…       Мы крались за Олегом недолго, минут десять, но этот путь показался мне нескончаемым. Парень шёл по прямой, едва не врезаясь в деревья, слепо переступал через поваленные стволы и спотыкался на ровном месте. За всё время Олег ни разу не изменил темп своего механического движения – он переставлял ноги, как заведённая игрушка, и иногда мне казалось, что он сам не знает, куда бредёт. Я ожидал от него ругани, хоть какой-то попытки выплеснуть злость и гнев, но Олег не издавал ни звука, и от этого становилось страшно. Когда мы вышли к заливу, я попытался остановиться и задержаться под защитой деревьев, но Данка упорно потянула меня вперёд. И вовремя – Олег, не сбавляя ходу, прошёл по покрытому редкой травкой каменистому языку, и молча рухнул в ледяную осеннюю воду.

***

      Я успел содрать с себя ботинки и куртку. Кепка слетела сама собой, когда я нырнул с камней вниз, надеясь успеть спасти бестолкового парня. Может, он и не пытался покончить с собой – такому медведю купание в осеннем озере вряд ли обернётся чем-то более тяжёлым, чем простуда и лёгкий бронхит, но я не был уверен в том, что Олег вообще понимал, что он делает! И я, едва не крича под водой от холода, слепо шарил вокруг себя руками, пытаясь найти Олега. По ногам пробегали искры судорог, предостережение и намёк на то, что меня будет ждать, если я ещё хоть несколько минут проведу в воде.       Перед глазами промелькнул вид изумрудно-зелёного хребта, покрытого лесом. Он змеёй тянулся от края до края, опоясывал собой горную деревню – весь мой маленький мир, который я знал – и вместе со мной падал в холодные и по-летнему бурные воды горной реки, наполненной истаявшими снегами.       Я нырнул ещё глубже, игнорируя жжение в лёгких и нехорошую, выворачивающую боль в мышцах. Там, почти у самого дна, я смог наткнуться на что-то большое и условно мягкое. Схватившись за это что-то руками, я изо всех сил погрёб наверх, надеясь, что не спутал Олега с какой-нибудь дохлой скотиной, разлагавшейся на дне залива. Мало ли какая собака не сумела выплыть! Когда я вынырнул из воды и начал судорожно хватать воздух ртом, в меня тут же вцепились две тонкие, но крепкие руки и потащили наверх. - Отстань, – прохрипел я. – Не меня, Олега вытаскивать надо. - Я с ним не справлюсь, он слишком большой! – нервно, почти на грани истерики, крикнула Данка. Она лежала на камнях, свешивалась с них почти до самой воды, и была готова надорваться, но помочь нам покинуть воды Вуоксы, вот только… Вытащить здоровенного парня, весящего больше сотни килограмм, ей явно было не по силам. Как и меня… - Данка, не верещи. Бери ключи от машины из моей куртки и веди тачку сюда. Вон, видишь, залив в землю глубоко уходит, там наверняка до дороги метров двести, – я кое-как притянул к себе бесчувственное тело Олега и замер, стараясь особо не шевелиться. Самым сложно было удерживать его голову над водой – руку сводило и тянуло вниз, мне казалось, что её сейчас вывернет в обратную сторону и я упущу парня, вновь отправив его на дно. - Ты сдурел?! – взвизгнула Данка. – Я… я не могу! Я боюсь! У меня даже прав нет! - Зато водить умеешь. Ну, я же учил тебя. Давай, живо. Даже если мы выберемся на землю, то в мокрой одежде на холоде долго не протянем! Я-то уж точно! – еле проговорил я. Зубы уже начали клацать от холода, меня тянуло вниз, хотелось накричать на сестру, но я знал, что делать этого никак нельзя. Не каждый страх изгоняется криком. – Данка, прошу – пригони сюда тачку… - Чёрт с тобой, – только и прошипела она, рывком отползая от края. Данка всегда знала, когда надо прекращать споры и делать так, как ей велели. Всё-таки субординация была отличной вещью, по своему опыту это знал!       Когда отзвуки её топота исчезли, скрытые тишиной спящего залива, я медленно, придерживаясь рукой за уходящие в воду камни, поплыл к указанному Данке месту. Я думал, что по пути мне попадётся хоть одна отмель и я смогу подняться на ноги сам и вытащить Олега, но подо мной щерила беззубую пасть ледяная глубина, и мне только и оставалось, что медленно двигаться вдоль берега, с трудом удерживая Олега над водой. Я надеялся, что он был всё ещё жив, потому что плавать в обнимку с трупом не входило в мои планы на этот отпуск!       В скором времени я совсем перестал ощущать собственное тело, а в глазах начало темнеть. В отупевшей от холода и боле голове тяжёлые мысли пытались найти ответ на вопрос – через сколько минут плавания в ледяной воде наступает смерть, но я даже не смог вспомнить, как будет по-балкарски «лёд», а по-сербски «утопленник». Всё путалось и плыло, держаться на воде становилось невмоготу, и когда я уже решил, что пришла пора сказать карельскому небу последнее «прощай», меня вновь сцапала Данка и, ругаясь в голос, потащила куда-то в сторону. Кажется, она стояла на берегу, тогда почему я не чувствовал его под ногами… В какой-то момент я перестал барахтаться и меня потянуло вниз, только вместо воды меня приняла твёрдая земля. Она ударила, возникнув почему-то везде, как будто я оказался зажат между каменистыми склонами залива, но у меня не было уже сил сопротивляться ей. - Радо, не закрывай глаза. Давай, смотри на меня, смотри! – Данка, окликая и беспрерывно тормоша, пыталась содрать с меня мокрую одежду. - Оставь… Олега раздевай, он дольше в воде пробыл… - Я этого быка сама даже на другой бок не переверну. А ну, живо вставай на ноги и помогай мне! – сердито воскликнула она и отвесила мне оплеуху. Перед глазами немного прояснилось. Я кое-как смог сфокусировать взгляд и увидел перед собой заплаканное лицо насмерть перепуганной сестры. Косметика вокруг глаз размазалась, расплылась чёрными пятнами, и даже на щеках виднелись полосы. – Радо, даже не думай подыхать тут! Как я до дома доберусь, придурок ты безответственный?! - Тиш… – я протянул дрожащую руку и оперся на Данкино плечо. – Тшшш… Не спать, не спать… Где Олег? – с помощью сестры я кое-как дополз до лежащего неподалёку парня. Ноги выкручивало судорогой, хотелось орать от боли, но я напомнил сам себе о том, что бывало и хуже, и перестал обращать на них внимание. – Давай, приподнимай его… За куртку тяни, ну, Данка…       Попытки с третьей мы смогли перевернуть Олега так, чтобы он полулежал на моих коленях, нижним краем рёбер упираясь мне в бедро. Справившись с трясущимися руками, я начал давить ему на спину, стараясь соблюсти хоть немного чёткий ритм. Если парень не выблюет всю воду, которой он успел наглотаться, то нам останется только сбросить его тело обратно в озеро и свалить побыстрее из Дягильска, чтобы не брать на себя ответственность за утопший труп младшего Морева!       Обледеневшие руки утратили чувствительность, я не знал, давлю с нужной силой или слишком слабо, и поэтому изо всех сил старался напрячь отмершие мышцы. Не хватало только угробить парня потому, что у меня не хватило силёнок продавить ему грудину! Наконец Олег вздрогнул, выгнулся, и из его приоткрытого рта полилась мутная вода. Он закашлялся, попытался откатиться в сторону, но я смог удержать его и продолжил «выдавливать» из его лёгких и желудка воду. Пока я криво, коряво, но хоть немного успешно пытался спасти чужую жизнь, Данка бегала вокруг меня и пыталась то вытереть какой-то тряпкой, то стащить с меня пиджак, то зачем-то принесла из машины плед, и я нахрипел на неё, велев унести обратно. Сестра убежала, шмыгая носом и нервно ругаясь, а я продолжил реанимировать слабо дёргающийся полутруп. - Живой? – сипло спросил я, когда Олег начал подавать признаки разумной и осознанной жизни. - З-зачем? – еле слышно ответил он, пытаясь сползти с моих коленей. Упёртый… Это хорошо, значит жить будет. - Ты, дебила кусок! – не выдержав, закричал я, разозлённый его вопросом. Ну, как закричал – начал сипеть и шипеть, как чайник с испорченным свистком. Кажется, ледяная вода уже успела сказаться на моём горле. – Ты нахрена в воду полез? Дерьмо ты непотопляемое, ты ж сдохнуть мог! - Я… я и… - Скажешь, что так и хотел, – я схватил Олега за отвороты насквозь мокрой куртки и попытался встряхнуть, отчего он снова едва не упал на землю, – и я тебя своими руками прямо здесь прикопаю. Сам знаешь, у меня это семейное, – я оскалился, со злостью глядя в его мутные, слабо что-то понимающие глаза. – А теперь вставай и живо иди в машину! Данка, где мои вещи? - Уже внутри. Радо, давай помогу… – Данка тут же подскочила ко мне и стала тянуть Олега наверх, ставя его на ноги. Так мы втроём, шатаясь и едва не падая, побрели к машине, которую Данка по-варварски припарковала в десяти метрах от воды, протаранив ею кусты и редкий ольшаник. – Я ракию из багажника достала, и таблетки выгребла, и вещи все твои тоже, чтобы переоделись. Я помню, вас растереть нужно, а то от гипотермии подохните. Давай, шевели ногами, если ещё и ты упадёшь, то мы точно тут втроём и подохнем. А я не хочу, я ещё замуж не вышла!       Она бормотала то-то ещё, ругалась на меня, на Олега, на Карелию, на осень и то, что в России нельзя курить даже на улицах и именно поэтому я такой глупый, потому что всё время нарушаю закон. Когда мы остановились у облепленного листвой автомобиля, Данка распахнула заднюю дверь и я увидел, что она каким-то чудом успела разложить сиденья, превратив тесный салон в не менее тесное подобие бомжацкого лежбища – разбросанная одежда, пресловутый плед и ещё какие-то вещи валялись повсюду в беспорядке, а на приборной панели стоял термос со сваренным утром кофе. - Раздевайся, – велел я Олегу, прислоняясь к машине и начиная кое-как стаскивать с себя пиджак. – Чего застыл? - Я не… – он застыл, странно скривившись, опираясь на крышу дрожащей рукой. – Я не стану… - Раздевайся, идиот! Я кому сказал? Ну, куртку стаскивай, свитер… Живо снимай штаны, ублюдок ты недоделанный! – последний крик заставил голос прорезаться и поэтому он прозвучал как надо, во всю мощь, уже нисколько не походя на прежний жалкий сип.       Я был готов к тому, что Олег меня ударит, даже приготовился уклоняться. Но он вместо замаха и хоть какого-то проявления гнева, обязанного возникнуть после подобного оскорбления, весь вдруг сдулся, плечи обвисли и парень, вновь таращась на меня слепым взглядом, начал медленно расстёгивать пряжку на ремне. Руки у него дрожали, но он упрямо дёргал и тянул её, что-то почти беззвучно шепча себе под нос. Я видел только движение посиневших губ, и не сразу понял, что именно он пытается сказать, вновь угодив в состояние безвольной покорности. Как вчера, когда его били на улице три гопника, а Олег даже не думал сопротивляться. Как когда я велел ему лезть в машину и решал за него. Вот и сейчас он делал то, что я приказал. Почти то. Почти я. - Да, дедушка. Сейчас…

***

      Это ощущалось до жути неловко и неприятно, но иного выхода у нас не было. Скорчившись, прижимаясь спина к спине, мы сидели и кутались с Олегом в один плед. Данка, наорав на меня и для профилактики зарядив оплеуху начавшему было возражать Олегу, растёрла нас обоих, не жалея свой шерстяной палантин, а потом заставила неудачливого утопца обниматься с термосом, пока сама ловко одевала его в те мои шмотки, что могли на него хоть как-то налезть. Потом ещё и забросала вещами, создав как можно более плотный кокон тепла. На наше счастье, сестра знала, что делать, и смерть от гипотермии нам обоим вроде бы не грозила. Горячего термоса, который можно было обнять, мне не досталось, и я, в пику всем наставлениям Данки, грел себя изнутри ракией. А что мне ещё оставалось делать? Хотелось напиться до отключки сознания, чтобы не думать о том, что я едва не утонул; что нам с Данкой еле-еле удалось вытащить Олега; что теперь я понял причину неадекватного поведения парня, его заторможенность и всегда отражающийся в глазах страх. И почему Данку тошнило и трясло от животного ужаса, когда она свалилась с дерева. Она увидела… - Данка, дай телефон, – попросил я после очередного глотка. - Ты чего удумал? – она тут же вскинулась, но послушно начала проверять карманы моей куртки. Только смотрела сердито и недовольно. - Андрею позвоню. Может, он уже забыл о своём обещании! А нам бы сейчас тёплый дом очень пригодился. Не в гостиницу же в таком виде ехать… - Держи! – она протянула мне смартфон и озабоченно покосилась на молчаливого Олега, послушно обнимающего термос. Кажется, вели она ему разогретый мотор обнять, то он бы послушно полез под капот, исполняя её приказ. Я нашёл номер Андрея и набрал его, надеясь, что он не на работе и сможет ответить. Со второго раза мне удалось дозвониться до него и заспанный голос не оставил сомнений – пока я тонул, эта рязанская свинья дрыхла! - Сливовица, ты чего так рано звонишь-то? - Полдень, утро доброе, – как можно спокойнее сказал я. – Андрей, что с жильём? - А я тебе что, не написал?! – всполошился он. – Блин, забыл! Вчера у парня с работы ножки обмывали, вот и задрых… - Зачем ты какому-то мужику ноги мыл? Он помер или ты в апостолы подался? - Да иди ты… Ребёнок у него родился, вот и праздновали, – огрызнулся Андрей. – Так что ты хотел? - Это ты хотел. Помочь мне с надёжным жильём, помнишь? - А! Точно! В общем, езжайте с сеструхой в Ларичево, на Адмиральскую улицу. Вам нужен семнадцатый дом. А в девятнадцатом возьмёте ключи – жёнкин дядя их всё время соседке оставляет. - Зачем? – тупо спросил я. - Как зачем? А вдруг захочет без своей жены приехать, погулять там, выпить… в приятной компании… Да, блин, Рад, мужик просто бухает тихонько у себя за забором, подальше от тёщи, детишек и дорогой супруги, а ключи у соседки берёт, чтоб супруга не заметила, что он домашнюю связку таскает. Чего докапываешься? - У меня в Дягильске начала развиваться паранойя, – признался я. – Ладно, мы поехали. За мной должок. - Да ни хрена. Вы лучше, когда до дома доберётесь, пустые бутылки дотащите до помойки и новые не оставляйте. И будем в расчёте. А то дядька переживает, что палево за собой оставил, тёща мозг ему выгрызет. - Замётано, – засмеялся я и отключился. – Ну что, Данка, спасай дальше. Вези нас в тепло…