Культ предков

      После того, как мы раздобыли нужный комплект сцепления и инструменты, потратив на это час ходьбы по городу, мы отправились в метро – показывать Данке «Дунайскую» станцию. Сестра заставила меня фотографировать её на фоне витражей Белграда и Нови-Сада, а потом сама, тайком, пару раз щёлкнула и меня, и Олега. Я промолчал – всё равно эти фотографии останутся только у неё.       Как и та видеозапись, сделанная на дереве…       Что-то злое и нехорошее во мне, пахнущее ржавчиной, болотной тиной и багровыми чернилами, нашёптывало и требовало, чтобы я просмотрел её и лично удостоверился в весомости причины вынужденного плавания в осеннем озере и необходимости брать под защиту чужого взрослого, психически нестабильного парня, но я держался. Я не имел права делать этого и удовлетворять свою паранойю просмотром записи изнасилования! Реакция Данки, её стремление помочь Олегу, её признание – они являлись лучшим доказательством того, что это действительно было правдой, и мне следовало верить сестре. Но привычка подозревать во всём обман грызла меня гнилыми зубами, не давая покоя. А вдруг меня снова пытаются использовать? А если всё не так страшно или Данка что-то не правильно поняла? Вдруг, Захар только мудак, избивающий своего внука, но не преступающий черту, отделяющую мужчину от животного? Может, стоит всё-таки посмотреть самому...       Убедиться в том, что Олега действительно изнасиловал собственный дед.       Я мысленно бил себя по морде и старательно отгонял мразотные мысли. Мне было на что отвлечься – Данкин восторг перешёл в стадию влюблённости во всю Фрунзенско-Приморскую линию Питерского метрополитена, и нужно было экстренно уводить сестру из подземки, пока она не заставила нас с Олегом сопровождать её в фото-поездке по всем станциям.       После того, как «Дунайская» станция была изучена Данкой во всех подробностях и мелочах, мы отправились на Финляндский вокзал и еле-еле успели на электричку, следующую до Дягильска. Пришлось побегать по перрону, расталкивая пассажиров, но зато мы избежали двухчасового ожидания следующего поезда. Свободных мест почти не было, но положение спасли моя злая смуглая рожа и Олеговы габариты – впечатлённые пассажиры предпочли пересесть подальше, освобождая для нас три места рядом.       Постепенно народ, набившийся вместе с нами в вагон, покидал электричку, и к тому времени, как мы проехали треть пути и миновали посёлок с дивными названием Пери, соседей у нас уже не осталось. Данка дремала у меня на плече, Олег молча таращился в окно, наблюдая за полыхающими осенним огнём деревьями и умирающей травой, которые проносились мимо нас и таяли где-то за хвостом поезда. - У тебя действительно есть номер человека, который купит незарегистрированное ружьё у продавца без лицензии? – наконец спросил я. Олег кивнул. – Но он наверняка задаст вопрос Саватееву, откуда тот взял контакт для связи, и тогда ему придётся рассказать о тебе. Пусть этот сукин сын и не знает твоего имени, но ему будет достаточно описать твою внешность, и всё станет ясно. - Я знаю, – тихо проговорил парень и начал ещё пристальней вглядываться в осенний пейзаж. - Этот человек может выдать тебя твоей семье? - Может, но не станет. Это… старый знакомый деда, – Олег сглотнул. – Но они не общаются уже года три, рассорились. - И хорошо! - Из-за меня, – почти беззвучно добавил он и замолчал. Я не стал больше ничего спрашивать. Сидел себе тихо, слушал перестук колёс и дыхание спящей Данки. Когда мы проехали ещё две станции, Олег вновь заговорил. - Дядя Женя хотел, чтобы я начал работать на него. У него есть несколько фирм в Питере, одна из них занимается разработкой программного обеспечения для частных лиц, вот он и пытался к себе затащить. Работа сложная, но интересная, да и зарплата стабильная. И не надо самому искать заказчиков на Пчеле или Апворке, нарываясь на мошенников или идиотов. Но дед… не отпустил. Он не… он вообще никуда меня не отпускает, – Олег вновь начал запинаться, спотыкаясь на каждом втором слове. – Я даже… институт не… закончил. Он велел вернуться… обратно… то есть домой, заставил, а я не… не смог не бросить… - То есть, ты своей работе, ну, с программами разными, сам научился? Без института и всяких курсов? – удивился я. Олег несколько раз мелко и рвано дёрнул головой, пытаясь изобразить нормальный кивок.       Я сжал зубы и отвернулся к окну, чувствуя, как меня охватывает жгучая, едкая злость. Для того, чтобы человек перестал бороться, его надо было сломать. И если Олег заикнулся про институт, в который обычно поступают в семнадцать-восемнадцать лет, то ломать его Захар начал ещё раньше. Я представил себе, в какое время это всё дерьмо началось, и горло перемкнуло от чистой, давно уже не испытываемой ненависти. Не только потому, что творимое над Олегом насилие разрушало более чем широкие рамки допустимого вреда, которыми ограничивалось мои личные понятия зла и добра. Нет, не только... Олег сам выучился чему-то. Сам! Причём довёл своё умение до такого уровня, что оно стало приносить ему деньги, позволило жить, не завися от подачек властного деда, который наверняка пытался подсадить Олега ещё и на денежную иглу. Это внушало уважение. Это заставляло помнить о том, что у парня есть внутренний стержень и есть характер, которые не позволили ему окончательно прогнуться и стать дрессированной зависимой сучкой. И Олег, зная, что у него нет ни единого выхода из устроенной дражайшими родичами преисподней, день за днём учился и работал, гнул свою тонкую, неровную, но крепкую линию. И вот его-то – такого сильного, действительно умного, начавшего свою тихую борьбу за сохранение разума ещё в подростковом возрасте – усатый моржовый хер всё-таки довёл до безвозвратного заплыва ко дну Вуоксы! А я очень не любил, когда сильных людей ломали нарочно, прицельно и без всякого на то оправдания! - А ты не пытался сбежать? – я не мог не задать этот вопрос. Ведь если Олег не растерял силу воли, то он должен был попытаться совершить побег. Обязан был! - Я… попробовал. Один раз. В шестнадцать. Это… плохо кончилось. Очень плохо, Радован, я тогда... А сейчас, наверное, хуже уже не будет. - Есть большая разница между шестнадцатилетним пацаном и двадцативосьмилетним парнем! Я не понимаю, почему ты – взрослый мужик с неплохим заработком, не привязанный ни к кому – всё-таки не можешь свалить отсюда! – я постарался как можно мягче высказать одно из немногих сомнений, которые меня одолевали. Данка накануне отвергла мысль о стокгольмском синдроме, но мне казалось, что именно он был причиной непротивленчества Олега. - У него мои документы. - Чушь! Получить новый паспорт можно даже в Магадане. - Я знаю. Но… – Олег дёрнул уголком рта, криво и судорожно. – Документы, карты, данные для доступа к счетам, всё, что возможно – у него. Я даже в Питер выбраться не мог. Об этом… станет известно родителям. Что я… – что-то заскрипело, и я только тогда заметил, что Олег сидел, вцепившись в край сиденья, и под его пальцами уже начало сгибаться металлическое основание. Мне стало не по себе – сколько же было в нём силищи, раз он так легко мог погнуть сталь! И вот с такой возможностью он терпел больше десяти лет издевательства и насилие, хотя мог отправить своего деда как минимум в нокаут в любой возможный момент?! Я посмотрел на кровоподтёк на лице Олега – наверняка он даже не подумал о том, чтобы ударить своего деда в ответ. - То есть, у тебя ничего нет? – как можно спокойней спросил я. - Ничего. Сейчас у меня… ничего… нет… – Олег то ли закашлялся, то ли зашёлся лающим тихим смехом. – Ни документов, ни денег, ноут остался… в квартире сестры… ключей у меня вообще никогда… и телефон у деда… даже трусы на мне… твои… - Ну, Данка перепутала, кому какие отдавать после стирки. Чёрные и чёрные, ей-то без разницы. - Я просто… я не знаю, ищет меня хоть кто-то, или они все… вздохнули… с облегчением. Родители… Маришка… Наверное, скучать по мне… будет только дед… – он снова засмеялся. Так же тихо и так же страшно. - А ја сам украо флашу бермета од куће, – пробормотала Данка, ворочаясь и пытаясь поудобнее устроить голову у меня на плече. С учётом нашей разницы в росте это было не так уж и легко. – Uradićemo to posle večere. - Ах ты, маленькая зараза, – фыркнул я, радуясь тому, что от звука её голоса Олег перестал смеяться и замолчал, виновато и пришибленно глядя на Данку. Та расплылась в довольной улыбке, не открывая глаз и покрепче вцепляясь в мою руку. Наверняка сестра уже давно не спала и тихо слушала наш разговор, стараясь не вмешиваться. Я повернулся к притихшему Олегу и пояснил: – Данка сказала, что стащила из дома бутылку бермета, а это значит, что у нас будет отличный ужин. - Что это – бермет? – Олег растерянно заморгал. - Вино. Крепкое и сладкое. Его делают только у нас, в Сербии, и лишь в одном городе, в Сремски Карловцах. Там климат правильный. Готов поспорить на три папиросы, что ты ничего подобного никогда не пил! - Подожди, то есть вы летели в Питер из Белграда с ящиком пива, двумя бутылками ракии, этим самым берметом, и… одной сумкой с вещами? – от шока Олег даже перестал запинаться. - Биле су две торбе. И са собом смо имали кобасице! – возмутилась Данка и открыла один глаз. – Како би било без ње?! - Вот видишь – у нас тоже почти ничего нет, даже ракия начала заканчиваться. Зато имеется куча проблем, сломанная машина, жадные пидорасы и давшие обет молчания трусливые придурки. Ну, ничего. Справимся. Полако, Олег. - Ага, полако… – поддержала меня Данка, зевнула и снова провалилась в сон.

***

      Мы вышли в Синёво, на маленькой станции за десять километров до Дягильска. Из посёлка, вытянувшегося вдоль берега озера, мы доехали до Ларичево на маршрутке и уже через час были дома. Данка тут же отправилась снова намывать полы, удивив этим Олега, а я лишь понимающе хмыкнул – она точно всё слышала и теперь успокаивала нервы. Ну, а нас ждала машина. К счастью, на участке имелся навес, и поэтому я мог не беспокоиться о том, что внезапно начавшийся дождь зальёт водой движок и электрику.       В сараюшке, притулившейся в дальнем углу, у забора, нашлась канистра с маслом, и ещё – потёртый рабочий комбез, который носил человек выше меня на голову и размера на четыре больше. Разумеется, я в него переоделся, хотя стал выглядеть, как самый нищий бомж во всей Карелии!       Отобрав у Олега его стильную куртку, которая вряд ли бы выдержала участие в ремонте, я выдал ему найденную в том же сарае спецовку, еле налезшую на его плечи, и мы начали вскрывать машину. Парень с самого начала нервничал и мандражировал так, будто сдавал какой-то важный итоговый экзамен, от которого зависела вся его дальнейшая жизнь. Олег старался скрыть свои переживания и вести себя естественно, но я сразу заметил, что он стал ещё более «деревянным», чем обычно. Не просто бревно, а бревно, замороженное в жидком азоте. Кажется, Олег думал, что если не сможет мне помочь, то я уверюсь в его бесполезности и либо пошлю куда подальше, либо и вовсе верну деду, как бракованную покупку, предварительно замотав транспортировочным скотчем. Я не стал ему ничего говорить или как-то ещё акцентировать внимание на том, что заметил его переживания. Ничего, уронит пару раз отвёртку, и успокоится. Нет успокоительного лучше, чем косяк и адекватная реакция напарника на него, это я хорошо выучил.       Прежде чем мне удалось добраться до системы сцепления, прошло не меньше двух часов. Я несколько раз искал в интернете решение внезапно возникавших проблем, вроде «Что это за деталь» и «Надо ли снимать эту клемму». Всё-таки, в автокишках последний раз я возился давно, и за это время многое успело измениться, но приобретённый навык никуда не делся, и дело потихоньку двигалось.       Олег помогал, как мог – придерживал, откручивал, раскладывал детали под навесом в правильном порядке, не лез под руку и задавал лишь толковые вопросы. Он вовремя принёс из дома лампу, которую подключили к розетке с помощью нескольких переносок, и даже догадался подложить под них какие-то коробки, чтобы те не лежали на сырой траве. А ещё без него было бы гораздо сложнее вынуть привод из коробки передач, потому что именно Олег оттягивал колесо, чтобы я мог возиться со шрусом. В противном случае, не будь со мной толкового помощника, выбивать прикипевшую деталь пришлось бы Данке, что никак не могло закончиться хорошо – пускать сестру в моторный отсек было делом гиблым и бесполезным. И опасным как для неё, так и для всего, до чего она бы дотронулась.       Когда мне удалось поставить на место новые детали, я решился на небольшой перерыв. Из приоткрытого окна лился свет и доносился голос Данки – она подпевала джазовым переливам Элис Фрэнсис и наверняка пританцовывала, колдуя у плиты и попивая пиво. Я закурил, представляя себе, как сестра беззаботно встряхивает головой и улыбается, нарезая мясо, а вокруг неё вьётся электронный джаз, и голос певицы походит на клубы сигарного дыма. Данке нравилась Элис Фрэнсис – и её голос, и её жизнь. Однажды, поймав то ли ниспосланное свыше вдохновение, то ли вожжу под хвост, дочь румынки и танзанийца уехала из родной Тимишоары в Кёльн, нашла группу единомышленников и начала петь беззаботным голосом песенки в стиле «неосвинг» и джаз, разгоняя германский сумрак фейерверком чарльстона.       Лёгкость и беспечность.       Дикое смешение культур, похожее на удачную джазовую импровизацию.       Отражение жизни в звуках голоса и переборе нот.       Музыка, которую мы слышали, слова, которым подпевали – по своей сути это было то, что мы хотели бы сказать сами, но не могли. То, что желали принять, но не смели. Это был ещё один слой защиты, невидимый, но необходимый, помогающий сохранить остатки равновесия. Я радовался тому, что Данка подсела на электросвинг и привлекла меня к этому благому делу. Она теперь снова смеялась, шла так же легко, как и улыбалась, а я шатался рядом с ней и помимо электрического джаза слушал лишь плач Ланы Дель Рей. Сказать точнее, я только его и слушал.       Так подростки, варящиеся заживо в кипятке из эмоций и гормонов, окружают себя колючими и резкими звуками, криками протеста и бормотаньем об одиночестве. Так выросшие, но не успевшие повзрослеть дети, у которых уже начали появляться артрит и седина, упорно слушают старенький рок, впитывая в себя звуки затихшего бунта, который так и не случился в их жизни, убеждают сами себя в том, что они ещё на что-то способны, что ещё не всё потеряно и есть какая-то высшая цель, ради которой стоит жить.       Я оттянул прядь волос, стараясь не пережечь их зажатой в пальцах папиросой, и скосил глаза, разглядывая цвет. Нет, седины пока ещё не было. - Тебе что нравится слушать? – спросил я Олега, выдыхая густой дым. Он недоумённо глянул на меня, но ответил: - Эмбиент. Синт без… без слов.       Я кивнул и снова затянулся. Тишина и спокойствие. Отражение недоступной необходимости. Интересно, как громко Олег кричал внутри себя, прося об избавлении? Он был самим проявлением бессловесности и, не в силах сказать никому ни слова, не хотел слушать чужие голоса. Их и так было слишком много – приказывающих, презирающих, брезгливо-жалостливых, надменных. Мне стало любопытно – понравится ли ему Лана Дель Рей?       Закончили мы почти в полночь. Я был не слишком хорош в деле ремонта автомобилей, и поэтому никуда не торопился, по несколько раз перепроверяя правильность своих действий. А ещё нужно было поменять масло, которое пришлось слить при разборке, и залить тормозную жидкость. Когда мы наконец вернулись домой, нас ждал томящийся на плите ужин и Данка, которая в компании эннадцатой чашки кофе смотрела на моём ноутбуке «Бродчёрч». Наверное, она поехала со мной в Россию не только потому, что хотела помочь и поддержать, но и по той простой причине, что любила истории про странные убийства и тайны прошлого. Данка сама была в этом деле докой и могла бы помочь в написании сценария к десятку подобных сериалов! - Я вот о чём подумала, – сказала она, заслышав мои шаги. – Нам надо забрать вещи Олега, но так, чтобы этого никто не заметил. Поэтому ты, Радо, будешь стоять на стрёме, а я залезу в квартиру и вынесу всё нужное. Я не переживу, если вы начнётся драться за последние чистые трусы! Учитывая твои запасы, у вас на двоих их нечётное число, а о количестве я вообще молчу. Твой аскетизм когда-нибудь выйдет тебе боком. И носки – они тоже могут стать яблоком раздора между тобой и Олегом, а свои я вам не отдам. - Трусы? - Носки! В мои слипы ваши задницы точно не влезут, – беспечно заявила она, старательно не замечая, как медленно начал краснеть Олег, кое-как уловивший суть нашего разговора. – Ну, так что? - Рискованный план, – заметил я, отбирая у неё чашку. Я сделал долгий глоток и едва не поморщился от избыточной сладости. – Но необходимый. Я в своей жизни из-за разной фигни дрался, но только не по причине нехватки трусов! Не хочу даже одной ногой вставать на этот скользкий путь. - Олег, – Данка поставила фильм на паузу и повернулась к застывшему соляным столбом парню, – можешь ли рећи када тачно твоя сестра неће бити код куће? Има ли сигурносних камера на улазу? - Вы чего? – только и спросил он, нервно комкая край чужой спецовки. – Вы… что задумали?! - Провал, – ответила Данка и, догадавшись, что смысл сербского слова напрямую противоречит переводу, кое-как пояснила, нещадно коверкая русские слова: – Краджа з розбиенье.       Кажется, было проще обучить собаку виртуозной игре на скрипке, чем Данку – русскому языку. - Потом о делах поболтаем, – решил я, допив её невкусный кофе. – Мы жрать хотим, Данка – корми давай, я ж от запахов чуть сальники грызть не начал! И не забудь – ты обещала бермет достать. Олег, отомри! Или тебе не нужен твой ноут? И носки... - Но зачем? Вы же… у вас же… проблемы! И мало ли… – на него опять напал приступ косноязычия. - Не переживай. Данка отлично вскрывала замки в Белграде, Приштине, Заечаре и Шабаце. А, и в Бела-Цркви, конечно. И, как видишь, она всё ещё с нами! – я похлопал Олега по плечу, а потом подтолкнул его в сторону ванной комнаты, чтобы он наконец отмыл измазанные в грязи и масле руки. – Давай, двигай ногами. И думай, что тебе из твоей квартиры понадобится – воровать по списку, оно, знаешь ли, сподручней!

***

      Расставаться с ружьём не хотелось. Я знал, что оно не принадлежало отцу, что он только хранил его у себя, но мне всё равно казалось, будто это его вещь. Я хотел обладать хоть чем-то, что принадлежало ему! Жестянки с нацарапанным на ней завещанием мне было мало… поэтому я полчаса стирал с ружья и ящика, в котором оно хранилось, отпечатки своих пальцев, не в силах выпустить его из рук. Наконец Данке это надоело и она, отвесив мне подзатыльник, заставила положить ружьё в ящик и отправила выгонять машину со двора.       Мы кое-как добрались на остатках топлива до заправки, а потом покатились в Питер. Данка переписывалась с мамой и подружками, уверяя всех в том, что мы живы и даже сыты, а Олег молча смотрел в окно, не отрывая взгляда от проносящихся мимо нас деревьев. То ли он не знал, о чём говорить, то ли действительно любил смотреть на осенний пейзаж родной Карелии. Из динамиков струился шёпот Ланы Дель Рей, убеждающей нас в том, что жизнь мрачна, но она всего лишь игра, и поэтому достойна воспевания, и пока мир сходит с ума надо целоваться на парковке, и у меня не было ни единого возражения её доводу. Почему бы и нет, в конце-то концов!       Когда мы добрались до дома, в котором жил Саватеев, я уже вновь был спокоен, собран и готов выслушать любую правду, которую поведает этот «похлепан дркач». Он встретил нас на той же лестничной площадке черновой лестницы, что и накануне. Такой же помятый, как и вчера, и такой же настороженно-злой. Я молча отдал ему ящик и Дмитрий с подозрением покосился на перчатку, которой я защитил руку. Я лишь пожал плечами – неужели он правда думал, что я не позабочусь о минимизации рисков? Дождавшись от Олега записки, в которой были указаны номер телефона и прочие контактные данные возможного покупателя, Саватеев довольно усмехнулся и, поставив ящик на пол, достал из кармана треников помятую пачку «Тройки». Затянувшись, он с гадостной усмешкой посмотрел на меня. - Что, ждёшь историю про своего папаню? Ну, слушай. Как-то утром, когда я собирался на работу, он ввалился в дом вместе с моим отцом. Этот козёл чёрт знает где провёл ночь, мать обзванивала морги, больницы и даже ментам названивала, но так его и не нашла. Это потом мы выяснили, что он до рассвета просидел в «обезьяннике» вместе с твоим папашкой. Хорошее место… – он фыркнул. – Отец наорал на мать, когда она полезла к нему с расспросами, послал меня, когда я велел ему прекратить вести себя как свинья, а потом вытащил с антресолей вот этот вот ящик и коробку. Когда я попытался отобрать их, он двинул мне и снова наорал. Твой отец стоял в коридоре и смотрел на меня точно так же, как ты сейчас – с безразличной злостью. Он забрал всё это огнестрельное дерьмо и ушёл. Отец сказал ему – «Лазарь, долг», а тот молча кивнул, надвинул на глаза кепку-алкоголичку, такую же, как у тебя, и смылся. А через несколько часов за отцом пришли и арестовали. И тогда я понял, почему он избавился от ружья. - И это всё? – тихо спросил я, начиная звереть. Мне не жаль было ружья, потраченных на бесконечные поездки денег и времени. я не понимал, почему об этом нельзя было сказать сразу! - Нет, конечно! – неприятно ухмыльнулся он, демонстрируя пожелтевшие зубы, и моя злость начала утихать. – Это так, присказка. Следак нам ничего не сказал, когда мы с матерью пытались выяснить, за что наш «глава семьи» чалится в СИЗО. На суде мы узнали, что он обвиняется в двойном убийстве, совершённом в состоянии алкогольного опьянения, и что семь лет он получил только потому, что орудие преступления не было найдено. Только когда батяня вышел на волю, я узнал, что именно с ним случилось. В тот день он после работы отправился в пивняк, где в компании таких же забулдыг просидел до ночи. Он с кем-то повздорил, ну и вышел «поговорить». А этот «кто-то» оказался из местных, жил неподалёку, и после того, как батяня расшиб ему всю рожу, он пошёл домой за ружьём… А, по глазам вижу, что ты догадался. ИЖ-58 двадцать восьмого калибра! Тот мудень дождался, пока отец не выползет на улицу, чтоб проблеваться, и попытался его пристрелить. Но он жахнул только из одного ствола и промазал. Батяня мигом протрезвел и бросился прочь, а побитый им стрелок помчался следом. Как представлю себе – ночной Питер и ковбойские пострелушки… Подобное нынче не встретишь, да, серб? А раньше и не такое творилось. В общем, отец забрался в какую-то промзону, где обитали наркоши, и из одной задницы попал в другую, потому что нарики в тот самый момент пытались насадить на ножи какого-то мелкого выродка, а тот отбивался от них арматурой. И пока отец таращился на это, пытаясь понять, что ему делать, его догнал стрелок. Он разрядил в отца второй ствол, и снова промазал. Почти – досталось торчкам, и двум из них это до смерти не понравилось. Остальные решили сбежать, как и побитый отцом гандон. Он бросил ружьё и смылся, а вскоре появился патруль, который привлёк звук выстрела. Твой папаня умудрился за минуту куда-то сбагрить ружьё, только гильзы никуда деть не успел, и скрылся сам. Правда, его всё равно задержали, потому что эта хитрозадая скотина не просто сбежала, а сделала вид, что только-только появилась в этом месте. И воняло от него тогда так, что ни у кого не возникло сомнений в том, что мужик где-то бухал полночи. Их обоих допросили и отпустили, а потом, как следует поковырявшись в трупах и поговорив с ночными колдырями в том пивняке, выяснили, что один из убитых наркош был племянником того самого мужика, которому отец набил морду. И тот ублюдок на суде орал и плакал по своему сторчавшемуся племяшке, хотя сам нашпиговал его дробью! Наверняка, поэтому и гнал отца в промзону, надеялся, что родня поможет, – Саватеев мелко захихикал, сделал последнюю затяжку и затушил окурок прямо о стену, оставив на ней чёрное пепельное пятно. – Всё бы ничего, отец бы отбрехался, но этот придурок зачем-то подобрал одну из гильз. Говорил, что был пьян и поэтому спёр её. А это уже было доказательство, и если бы у него нашли ружьё, то менты наплевали бы на любую баллистическую экспертизу, лишь бы посадить отца по полной. Но ружьё так и не нашли – ни то, из которого были застрелены обдолбанные придурки, ни то, которое держал у себя батяня. А что до твоего отца… Он спрятал это ружьё у себя, а в обмен мой папаня не выдал его. - То есть? - Твой отец, серб, был очень хитрым. Очень. Его задержали просто за то, что он в «пьяном» виде шлялся по улицам. Если бы отец сказал, что видел его с куском арматуры, то он бы точно сел, потому что на той промзоне, за ангаром, менты нашли забитого насмерть барыгу, и угадай, чем же ему проломили череп? Правильно, куском арматуры! – он зашёлся довольным смехом. – Так что, может, мой козёл-отец и отсидел семь лет ни за что, но уж твой-то точно заслужил небо в клетку за убийство. - Почему твой отец сам не спрятал ружьё и гильзы? – спросил я, стараясь не обращать внимание на довольную рожу Саватеева. - Потому что он был трус. Потому что не успел бы избавиться от отпечатков пальцев на всём этом дерьме, как и от следов пороха на одежде, в которой ездил в ближайший лесок пострелять. Твой папаня забрал тогда и шмотки, мать по тому свитеру убивалась больше, чем по своему мужу. И я был с ней согласен. Драная тряпка была намного дороже этого урода, который пропивал всю зарплату и тащил из дома вещи. - Ясно… – я кивнул. – Если это всё, тогда мы уходим. - Не всё. Твой папаня тогда ухитрился отмазаться от убийства, только его всё равно посадили. И знаешь, за что? Он ещё одного барыгу грохнул, только свалить не успел. Прямо на следующий день его и взяли прямо над трупом. Вот он вместе с моим отцом в тюрьме и оказался. Только мне интересно, почему мудака, убившего двух человек, пусть доказать и получилось только одно, отпустили через полгода по УДО, а моего козла-папашу продержали на зоне все семь лет, а? Может, я взял с тебя слишком маленькую плату? – Дмитрий снова ощерил вытершиеся зубы. - Я сам бы это хотел узнать. - Ну, ничего, на твоего хитрожопого папаню всё же нашёлся свой болт с резьбой. Я вызнал у отца, где жил этот гад, и поехал к нему, чтобы забрать ружьё. Срок давности, всё-таки, мало ли куда он его пристроил. Или ещё кого вальнул. Не хватало, чтобы моего старика снова посадили. Я приехал в Дягильск в девяносто пятом и узнал, что твой отец пропал, а его дом сожгли. Всё-таки он получил по заслугам! А я теперь получу хоть что-то в качестве компе… - Мой отец не убивал, – проговорил я, глядя в выцветшие глаза Саватеева. – Он воевал. Ему было двадцать два года, он только что вернулся с войны, на которой провёл несколько лет. И он погиб, потому что такие же мудаки, как ты, посчитали, что ему не место среди живых. Мальчишки с ружьями никому не нужны, – я кивнул Данке с Олегом, дёрнул кепку за козырёк, надвигая её на глаза, и побрёл вниз по лестнице. - Стой, серб! – крикнул Дмитрий, подходя к краю площадки. – Твой батя, он что, в Афгане был?! - Три года. Но это не имеет никакого значения. - Да ты чего раньше-то не сказал? Он же считай свой, я бы тогда и так всё рассказал, я-то думал, что он был таким же козлом, как и мой батя. Да и… не похож он был на двадцатидвухлетнего, – зачем-то начал оправдываться Саватеев. – Он старше выглядел! - Мальчишки с ружьями быстро стареют, – только и бросил я, не оборачиваясь. За моей спиной зло сопела Данка, мерно бухали ботинки Олега, спускавшегося последним. Дмитрий что-то ещё кричал вслед, то ли просил прощения, то ли вновь поливал отца дерьмом, но я не слушал. Я шагал вниз, машинально считая ступеньки и размышляя о том, как сейчас я сяду в машину, включу проигрыватель и закурю, наполняя салон тяжёлым дымом. Рука сама собой потянулась к пачке, я вынул папиросу и начал привычно катать её между пальцев. Потом я сунул её в рот, закусил гильзу и сжал зубы так, что едва не раскусил картон.       Мы вышли на улицу, я сел за руль и, как и планировал, чиркнул зажигалкой, поджигая табак. Щёлкнул кнопкой проигрывателя и плачущий голос попросил меня сделать «это» быстрее и не ждать.       В голове крутилась только одна мысль – а были ли случившиеся в восемьдесят седьмом году события хоть как-то связаны с пропажей Милоша? И зачем отец, только-только убив одного торговца наркотиками, тут же полез лишать жизни второго? Насмотрелся на наркоманов в Афгане? Сошёл с ума, не справившись с жизнью без войны и нашёл, на ком можно спускать пар? Или что?       Лазар, почему ты это делал? Папа, я так хотел бы получить ответ… - Радо, у тебя папироса погасла, – сказала Данка и осторожно вытащила у меня изо рта изжёванную гильзу. – Хочешь кофе? Я с собой термос взяла. - Давай, – я благодарно улыбнулся ей и принял маленькую пластиковую пиалку, полную горячего крепкого кофе. Я пил его и думал. Обо всё и ни о чём. О том, что ещё не разучился копаться в автомобильных кишках; о том, что прошедшей ночью Олег снова кричал во сне, но уже не так громко; о том, что я, узнавая всё больше и больше об отце, не начинаю любить его меньше; о том, что надо купить ещё папирос. И не только… - Ну что, Олег, ты вспомнил, когда твоей сестры точно не будет дома? – спросил я, отдавая пиалку Данке. - Не надо этого делать, – попросил он. – Вас же… поймают! - В этом я очень сильно сомневаюсь, – я засмеялся и завёл машину. – Сейчас заедем в какой-нибудь большой супермаркет, накупим разной съедобной хрени и доставим тебя в Ларичево. Точно, я куплю пиццу, ты будешь её лениво жрать, пить пиво, смотреть какой-нибудь сериал, вроде «Пацанов» или «Отбросов», и ждать нас. А мы вернёмся с победой и твоим ноутом. Ну как, хороший план? Вам нравится? - Одличан план! – засмеялась Данка. - Нет! – тут же запротестовал Олег. – Пожалуйста… не надо так рисковать! Я… прошу, я…       Он начал паниковать. Я вздохнул, обернулся к парню и как можно спокойней проговорил: - С нами ничего не случится. Ни со мной, ни с Данкой. Поверь, мы проделывали такое не один раз, а в Сербии, чтоб ты знал, люди куда наблюдательней, чем в России, и не стесняются звонить в полицию, чтобы пожаловаться на странный звук из квартиры соседей. Но с нами до сих пор всё в порядке, как видишь. - Вы… воры? – осторожно спросил Олег. - Нет. Моя сестра иногда любит играть в Марио и лазить по говностокам, чтобы спасти принцессу, а я – Луиджи, и изредка слежу за тем, чтобы она не окунулась в дерьмо по самые ноздри. Ладно, позже объясню, – я вывел машину со двора на проспект Солидарности и неспешно покатил в редком потоке в сторону КАДа. Три часа, даже меньше, и мы будем в Ларичево. Спрячем Олега и отправимся в чёртов Дягильск, где попытаемся вернуть на Карельские болота хоть немного справедливости, как бы пафосно и глупо это не звучало. Ну, на сербской земле у нас это получалось. Посмотрим, насколько благосклонным окажется край предков!

***

      Вскрыть можно любой замок. Исключений не существует. Сама суть замка подразумевает тот факт, что его надо будет открыть, и поэтому какого бы класса безопасности не был установлен засов в двери, всегда останется лазейка для возможности отпереть его не родным ключом. И, как бы богат и обеспечен не был Захар Матросов, мы с Данкой были уверены в том, что в двери квартиры, в которой жили его внуки, стояла привычная «троица» – цилиндрический замок, сувальдный и «вертушка». Да и класс безопасности вряд ли превышал второй, потому что более серьёзные замки являлись флажком-сигналкой для домушников всех мастей, буквально крича о том, что в охраняемой ими квартире явно есть чем поживиться, раз уж хозяева потрудились разориться на серьёзную защиту!       Собирая дома вещи, Данка явно не сомневалась в том, что во время пребывания в Карелии рано или поздно мы попадём в ситуацию, когда придётся перейти черту законности, и поэтому привезла с собой пару полезных штук, которыми пользовалась на работе. Разумеется, что в Сербии, что здесь, за это баловство можно было получить большие проблемы и немаленький срок. Но дома у моей сестры имелось отличное прикрытие, а здесь… мы решили, что игра стоит свеч. Я сохранял спокойствие и ни капли не волновался за Данку. А к чему лишние переживания?       Вход в подъезд был только один, Дягильск – это не Питер, где в старых домах есть и парадные и черновые лестницы, благодаря которым можно улизнуть от стороннего наблюдателя. Поэтому я курил, вольготно расположившись на лавочке возле пустой детской площадки, пил вкусную газировку из стеклянной бутылки и поглядывал по сторонам. В наушнике, незаметном под спадающими на лицо волосами, слышалось дыхание Данки, какие-то слабые, еле заметные постукивания и лёгкий металлический лязг. Точно такой же наушник имелся и у неё, чтобы она могла услышать меня, если я вдруг замечу какую-либо опасность. На телефоне длился исходящий звонок и я, глядя на всё увеличивающийся отсчёт времени, не мог не нарадоваться на низкие цены за мобильную связь, которыми могла гордиться Россия. В Сербии это стоило бы мне намного дороже!       Начал накрапывать мелкий дождик и поднявшийся ветер погнал прочь жёлто-красные листья, срывая их с искривлённых невысоких деревьев. Я ждал. Наконец в наушнике раздался тихий шёпот Данки, произнесшей всего одно слово: «Внутри». Полдела сделано.       Поначалу меня беспокоила мысль о том, что в квартире могли быть установлены скрытые камеры, особенно в комнате Олега. Может, дед наблюдал за ним тайком? Но потом я вспомнил о привычке Марины выгонять брата за дверь, если она приводила кого-то, и успокоился. Вряд ли контролирующий каждый его шаг Захар спокойно отнёсся бы к тому, что любимый во всех смыслах внук не ночевал в своей постели. Изнутри поднялся комок тошноты, и я сплюнул на землю, после чего поспешил перекрыть едкий вкус желчи новой затяжкой, потом смыл её глотком газировки, которая показалась уже не такой вкусной, а кислой и словно испорченной.       Испорченной…       Время шло. Мне казалось, что я провёл на лавочке уже более получаса, но на самом деле прошло чуть меньше десяти минут. Наконец, из подъезда вышел сутулый человек в спецовке и потёртом комбинезоне, в серой шапке и с большой сумкой на плече. Он закурил, стоя на краю тротуара, и неспешно направился вдоль по улице Гагарина, спускаясь к Новой. Человек шёл, слегка загребая ботинками по асфальту, расслабленной неспешной походкой, и создавалось впечатление, что он или пребывает в состоянии похмелья, или жаждет в него попасть. Обрывать звонок я не стал, рассудив, что лучше до последнего оставаться на связи, чем проморгать какую-то опасность, решив сэкономить деньги.       Когда человек скрылся, я выждал ещё минут пять, а потом направился в другую сторону, по противоположной стороне двора, к выходу на Ленинградскую улицу, где возле почтового отделения стояла припаркованная машина. Мы идеально подгадали время – я вернулся как раз через несколько минут после того, как закончился обед, и купил на почте десяток сувенирных открыток с видами Дягильска. Одну из них я сразу подписал и отправил домой, в Бела-Цркву. Она станет хорошим сувениром-памяткой о поездке, гораздо лучшей, чем магниты или кружки, которые тоже можно было купить здесь же, у оператора. Как и крупы, консервы, стиральный порошок и детские игрушки. Всё-таки у того, кто решил совместить почту с универмагом, было не всё в порядке с головой, дома такой херни не было!       Выйдя наружу, я разблокировал двери и уже собрался садиться внутрь, как меня окликнул смутно знакомы голос. - Радован?       Я обернулся. Позади меня стояли родители Олега. Анна и Леонид. А я даже выругаться не мог… - Добрый день, – я небрежно кивнул им и снова попытался сесть в машину. Невзирая на то, что эти два «пионера» могли рассказать мне хоть что-то о Лазаре, общаться с ними сейчас у меня не было ни желания, ни возможности. - Подождите! – Анна протянула руку, пытаясь положить мне её на плечо, но я шагнул в сторону, избегая её прикосновения. – Радован, нам надо с вами поговорить! - Надеюсь, вы решили поведать что-то о моём отце, в противном случае мне не о чем с вами беседовать. - Нет, Радован, дело не в нём. Как я уже говорила, нам нечего добавить к тем сведениям, что у вас уже есть. Я... мы хотели бы побеседовать с вами совершенно по иному поводу. Поверьте, это очень важно. - Я же сказал… – уже более злым голосом начал было я, но замолчал. Анна плакала. По моложавому лицу текли слёзы, губы дрожали, а затянутая в тонкую перчатку ладонь крепко, наверняка до боли, сжимала руку мужа. Леонид молчал, только смотрел на меня с непонятной неприязнью, будто я был в чём-то виноват.       Я отвёл взгляд, не желая смотреть на плачущую женщину, и машинально опустил взгляд вниз, обращая внимание на обувь Моревых. Дурацкая привычка… Молочно-голубые лакированные сапожки Анны совсем не подходили для разбитых тротуаров, и было заметно, что их хозяйка привыкла передвигаться по городу на автомобиле. Стоптанные внутрь кроссовки Леонида казались слишком простыми и невзрачными, хоть и красовались значком дорогой фирмы. Принцесса и пастух… - У меня есть… – я достал из кармана смартфон, посмотрел на время и незаметно проверил, не сбросился ли звонок на Данкин номер, – … двадцать минут. Надеюсь, вам хватит этого времени? - Я не знаю… Не могу сказать, только, давайте, поговорим не здесь! Всё-таки… – она растеряно огляделась, обводя взглядом полупустую улицу и редких прохожих, проявлявших к нам умеренное внимание. – Давайте отправимся в администрацию. - За хрена?! - Там работает наша дочь, Мариша. Мы сможем спокойно побеседовать и нас никто не услышит! – горячим, лихорадочным шёпотом зачастила женщина. – Я боюсь, что в кафе или где-то ещё нам смогут помешать! Вы поймите, нас с мужем знают в городе и наверняка наша встреча с незнакомым человеком, обладающим такой запоминающейся внешностью, как у вас, Радован, привлечёт ненужное внимание. Кто-нибудь посторонний сможет услышать нашу беседу, а мне бы не хотелось, чтобы кто-то чужой был в курсе моих… наших проблем!       Сказала бы проще, подумал я: «Не хочу, чтоб меня видели болтающей в дешёвом кафе с заезжим кавказцем». Вряд ли кто-то из дягильских обывателей станет вдаваться в подробности, кто это распивает кофе с дочкой местного бонзы - чурка или лала. Смуглый, чернявый - какая им разница?! Репутация, всё-таки, стоит дороже выбивающих слезу тайн! - Хорошо, – согласился я и сразу услышал шипение в наушнике. «Проклета говна, маму им ебем! Раде, јеси ли полудео?». Данка всё правильно поняла. «Немој каснити!» – напомнила она мне. – Но не долго – у меня не так много свободного времени. – Я открыл пассажирскую дверь и кивнул им обоим. – Садитесь! - Что? - А вы пешком за машиной побежите? Ваш сарай на колёсах, как я вижу, к поездкам непригоден.       Моревы недоумённо обернулись, пытаясь понять, что не так с их драгоценным внедорожником, и Леонид досадливо выругался, оценив случившуюся неприятность. Они припарковали свою машину возле бетонного блока, перегораживающего въезд во дворы, и её с двух сторон уже подпирали кривобокий «Жигуль» и красная «Мазда». Автомобили стояли бампер к бамперу, и выехать, не встрянув в разборки со страховой компанией, шанса не было. Ни одного... Разве что крутая тачка крутых людей имеет движок вертикального взлёта! - Ну, вы так и будете на свой газенваген таращиться, или мы уже поедем? Время-то не резиновое!       Может, я говорил не очень вежливо, но раскланиваться с людьми, которые врали мне, не хотелось. Я догадывался, о чём Анна так страстно желала поговорить с мной, и согласился на это лишь по той причине, что она была какой-никакой, но всё же матерью Олега. Мне вспомнилась Саният, защищавшая меня, готовая спорить и идти против своей семьи, лишь бы я мог жить в относительных тепле, сытости и безопасности Лечонкая. Тех мальчишек, что столкнули меня в реку, она без зазрения совести выдрала ремнём, да ещё и оплеух им таких навешала, что морды опухли, а пришедшим к ней скандалить соседкам расцарапала лица, повыдирала клоки волос и пообещала убить, если кто-то посмеет обидеть её сына. После, когда скандал улёгся, ей самой досталось от деда Чаукаша. Саният стерпела это, лишь пообещала, что если кто-то посмеет ещё раз хоть пальцем меня тронуть, то она перестанет отдавать деньги в семью, помогать с лекарствами и троюродные-четвероюродные братья смогут забыть о том, чтобы избавиться от постыдных болезней через её знакомых врачей. А если со мной случится что-то более серьёзное, чем мальчишеская потасовка на пустыре, если я пострадаю, то она поможет всем прочувствовать, что это такое – когда мать лишают её сына. Выслушав её, Чаукаш ударил Саният по лицу и разбил ей в кровь губы, но больше ничего не сделал. Не знаю, то ли он поверил в весомость её угроз и решил, что жизнь одного ублюдка не стоит благополучия всей родни, то ли в нём колыхнулись остатки совести – каким бы плохим не было ко мне отношение в семье, как бы меня не презирали, но детоубийство всё равно оставалось самым тяжким, после богохульства, преступлением!       В результате устроенного мамой демарша от меня отстали. Я стал получать больше еды, из вонючей кошары мне разрешили перебраться в сухой сарай, где хранились инструменты и детали для старого «Москвича», и меня перестали избивать многочисленные братья. Мы по-прежнему дрались, но уже почти на равных и больше никто не толкал меня на землю, чтобы запинать всем скопом.       Ради всего этого моя мама пожертвовала собой, своей гордостью, продолжив прогибаться под родню и работая в три смены. Разругалась с семьёй, из-за чего с ней перестала общаться собственная мать. А на что готова пойти Анна ради Олега?

***

      Когда мы отъехали от здания почты, я почувствовал в салоне терпкий, плотный запах. Приятный, но немного чрезмерный. - Что это? – почти машинально спросил я. - «Яд», – с неровной улыбкой ответила Анна. – Духи. Наверное, они кажутся вам слишком тяжёлыми. - Нет, не слишком, – я снова вдохнул аромат и изнутри памяти толкнулось слабое узнавание. Не прямое – я никогда не обонял этот запах. Это было что-то другое, смутное и знакомое по отголоскам чужих слов. – Ваши любимые, да? - Да. Я ношу только их. Как папа подарил мне на пятнадцатилетие флакон, так и пользуюсь лишь «Ядом».       Я ничего не ответил, слишком увлечённый ловлей мысли, мелькающей на краю сознания.       Леонид сказал мне, как проехать к дягильской администрации, и уже через семь минут мы были на месте. Припарковавшись прямо под камерами наблюдения, я вышел наружу. Леонид выкатился ещё быстрее, чтобы придержать дверь для жены, и мы направились внутрь. Анна вежливо поздоровалась с девочками на регистрации и по-хозяйски поднялась на второй этаж. Пройдя почти до самого конца коридора, отделанного панелями из ДСП и окрашенными в мятный цвет обоями, она остановилась возле двери, ведущей, если верить табличке, в кабинет заместителя главы администрации по архивным делам, Моревой М.Л.       Анна открыла дверь без стука и сделала приглашающий жест. Мне так и представилось, что, когда я зайду внутрь, на меня набросится отряд СОБРа и попытается проломить моим лицом пол. Однако внутри оказалась лишь Марина. Она сидела за столом, заваленном бумагами, и с настороженным непониманием смотрела на своих родителей. Потом она увидела и меня. - Та-ак… Мама, это что всё значит? – сердито спросила девушка. – Зачем вы притащили ко мне в кабинет этого… серба?! - Нам надо побеседовать, – спокойно заявила Анна. – Мариша, сходи пока покурить. - Мам, ты сдурела? Выгоняешь меня из моего же… - Мариша, – с нажимом повторила женщина, и дочь подчинилась. Она рывком отодвинула стул, так, что скрипнули колёсики, вынула из ящика стола пачку сигарет и пулей вылетела прочь. - Совсем сдурели со своим придурком! – бросила она, выходя, и так хлобыстнула дверью, что едва не осыпались плиты подвесного потолка. - Ну, и о чём же таком секретном вы хотели поговорить? – я прислонился спиной к стене и замер, скрестив руки. Полная защита и никакого доверия. Садиться, тем более в отдалении от единственного выхода, я не собирался. К тому же, в кабинете имелось всего два стула – один, разумеется, отходил Анне, а бодаться с Леонидом за право устроить поудобней свою задницу, я не желал. - О моём сыне. Вы видели его, когда приезжали в дом моего папы. Это он провожал вас, – проговорила Анна и вдруг судорожно вздохнула. – Олег пропал! Позавчера. Полиция отказывается принимать заявление, ведь ещё не прошли три дня с момента исчезновения, и им плевать, чей это внук… А вы… Я знаю, вы встречались с ним через день после того, как вломились в дом к папе! – вдруг выпалила она, и я напрягся. - Если я ничего не путаю, то я в тот вечер постучал в дверь, и вы сами пригласили меня войти внутрь, – процедил я. Уж слишком странно звучало обвинение Анны. - Да, да, конечно. Но ваш визит был таким несвоевременным… - Прошлое никогда не возвращается вовремя. Ну, а от меня вы что хотите? - Вы разговаривали о чём-то с Олегом. Может, он сказал вам, что куда-то собирается поехать, или… вы обсуждали какое-то место, которое могло его заинтересовать! Мы обыскали уже почти весь Дягильск, ездили в Питер, к другу семьи, который раньше пытался помогать Олегу, но его нигде нет. Поймите, мой сын нездоров, он не может отвечать за себя, за свои слова и поступки. Даже если вам показалось, что Олег нормальный, то вы ошибаетесь. Как бы не было тяжело это признавать, но он – неполноценный человек, за ним нужен присмотр. Если вы хоть что-то знаете, или видели его после той встречи, то вы должны, обязаны сказать нам! Я переживаю, моему отцу плохо, Олег, он… каким бы он не был, но это наш сын и внук!       Я молча смотрел на Анну и прокручивал в голове лишь одно слово из всех тех, что она успела произнести.       Неполноценный. Не полная цена. Скидка. Уценка. Бракованный товар с изъяном. Порченный.       Я вспомнил мёртвый взгляд Олега и тупую покорность, с которой он начал расстёгивать ремень на джинсах. «Да, дедушка, сейчас…». - Раде, диши, – голос Данки потёк мне в уши сухим песком. – Тихо диши. Олег је сада добро, безбедан је. Полако…       Разумеется, она всё слышала и поняла, что именно меня зацепило в речи Анны. - Я понятия не имею, где ваш сын, – соврал я спокойным, как воды Вуоксы, голосом. - Но вас видели вместе! Я обзвонила бывших одноклассников Олега и один из них сказал, что видел вас в парке, у часовни! Вы о чём-то говорили с моим сыном. - Это было несколько дней назад. Он рассказал мне всё, что знал о… - Да что он мог знать?! – вспылил вдруг Леонид, о существовании которого я почти забыл. – Он же тупица! Он с собственными делами разобраться не может, куда ему в чужие лезть! Так и знал, что твоё появление ничем хорошим не кончится. Что ты ему наговорил, раз наш идиот решил сбежать?! - Мы говорили о моей семье, – я улыбнулся. – Об отце. О бабушке и дедушке. Вряд ли вам о них что-то известно, их звали Жарко и Катарина. Бабушка, кстати, работала в школе. Может, она была учительницей у кого-то из вас? - Не была, – быстро ответила мать Олега. Леонид молчал, прожигая меня яростным взглядом. Белобрысый постаревший монголоид с орлиным носом. Верный рыцарь обиженной принцессы. И, судя по всему, о сыне он совсем не переживал. - Почему вы не позвонили мне, как только узнали, что я виделся с Олегом? Я же оставил визитку. - Она… потерялась, – солгала Анна. Ясно, они её выкинули и наверняка сделали это ещё до того, как я вышел из дома Захара. – Послушайте, Радован, если бы Олег не приехал к папе позавчера утром, если бы он сам его не видел, то вы бы разговаривали не со мной, а со следователем! Найдите в себе хоть немного совести – в том, что случилось с моим сыном, есть ваша вина! После встречи с вами он… сорвался! Не ночевал дома, потом устроил скандал, нагрубил собственному дедушке, из-за чего тому стало плохо, и сбежал! - Надо же! Вроде двадцать восемь лет парню, а не восемнадцать, – я хмыкнул. - Он болен! – вскрикнула Анна. – Он должен принимать таблетки и находиться под постоянным контролем, а теперь Олег неизвестно где, и я даже представить себе не могу, что он может натворить!       Чуть сгорбившаяся фигура, не сбавляя шага, падает с камней в воду и молча идёт на дно…       Я знал, что с Олегом ничего не случится, пока мы с Данкой будем нарушать закон в Дягильске. Я был уверен в том, что могу оставить в одиночестве неудавшегося самоубийцу, не боясь повторения попытки покончить с собой. Потому что я попросил Олега дождаться нас, чтобы мы вместе могли распить ту бутылку шампанского, что Данка купила в супермаркете в Питере. Потому что я обещал рассказать ему, для чего моя сестра научилась взламывать замки и почему я ей иногда помогаю. Я старался вести себя с ним так, как мне хотелось бы этого в детстве по отношению к себе – чтобы меня просили, а не приказывали. Чтобы меня замечали, видели, что я существую, дышу, думаю, живу и что-то даже чувствую, чтобы меня звали по имени! Даже ублюдки имеют право на то, чтобы их не считали пустым местом, кем-то, кто по своей ценности недалеко ушёл от табуретки с отломанной ножкой. - Мне нечего вам сказать. После того раза я не встречался с Олегом. Поспрашивайте у тех, кто видел его последним. - Это были вы! - Да неужели! И что, он не ходил в магазины, к друзьям, я не знаю… такой качок наверняка дни и ночи просиживает в спортзале, тягая железо, – я безразлично дёрнул плечом. Анна молчала, и мне даже стало интересно – ведь после тренировки Олег так и не попал домой. Его слегка побила местная шпана, потом он пешком отправился по следу своих часов, оставленных в нашей с Данкой машине, а потом и ночевал у нас, так как не мог вернуться в квартиру. И вот о том, что он не был ночью дома, мамаша знает, потому что ей наверняка об этом сказала Марина, а об остальном нет. Они врут даже внутри семьи, изгаляясь и изворачиваясь, прикрывая собственные задницы. - После спортзала Олег просто не вернулся домой, – произнёс Леонид. – Шлялся где-то всю ночь, неизвестно, что он вообще делал. И с кем! А утром, когда Захар попросил его заехать, устроил истерику и свалил. Он может быть опасен. Ты сам видел, что Олег далеко не слабый человек. Ты представляешь, что случится, если у него без таблеток снесёт крышу?! - Представляю. Но я уже сказал – помочь ничем не могу. - Нет, вы что-то знаете, Радован, я чувствую, – Анна взволнованно прижала руки к груди. – Возможно, после вашего общения вы стали испытывать симпатию к Олегу, может, он сказал что-то, что вызвало у вас сочувствие, – она горько искривила губы и отвела взгляд. Вина Анны, которую она пыталась спрятать, изливалась наружу как пена из упавшей банки с колой. – Поверьте мне, Олег хорошо умеет лгать. Не потому, что пытается обмануть, исходя из какого-то злого умысла, а в силу своей болезни. Она делает его сознание размытым, и мой сын сам верит в свою ложь! Он придумывает на ходу оправдания и объяснения, почти неотличимые от правды, и они становятся для него частью реальности. Вы представляете, что может натворить Олег, оказавшись во власти своих… заблуждений? С его-то силой и агрессией, с которыми не всякий раз могут справиться лекарства?! Олег в такие минуты может быть опасен для окружающих, но, что ещё страшнее, он может быть опасен для себя! Вы даже представить себе не можете, на что Олег способен в подобном состоянии, он будто становится животным, которое невозможно остановить! - Он не создал у меня впечатление галлюцинирующего стероидного быка, – произнёс я, старательно произнося слова спокойным и даже равнодушным тоном.       Может, заявление Анны и могло бы породить во мне сомнения, но не после того, как я сам наблюдал за побегом парня через окно из дома Захара. Не после того, как я поднимал Олега со дна, а Данка лечила нас обоих, спасая от переохлаждения. Не после того, как я чувствовал страх Олега, как видел его выбеленные до пустоты глаза. Это «животное, которое невозможно остановить», боялось слишком громко дышать и лишний раз открыть рот. Ну, с привычками его деда, последнее было не удивительно! - Если у Олега имеются такие серьёзные проблемы с определением реальности, то вам следовало в его образовании делать упор на физику и математику, не давая читать «Алису в стране чудес». Попробуйте поискать вашего сына в книжном магазине – вдруг он засел в отделе фантастики, набираясь новых идея для своих воображаемых приключений! – я, как не пытался, не смог удержаться от сарказма. - Вы говорите это нам назло, потому что мы не смогли вам ничего сказать по поводу вашего отца! И ваш отказ помочь нам в поисках сына – всего лишь месть! Я не удивлюсь, если окажется, что вы не просто умалчиваете о чём-то важном, но и прямо поспособствовали исчезновению Олега. - Поосторожней с обвинениями. И поменьше трепитесь. Вы так интересно выворачиваете разговор, что у меня возникает ощущение того, что здесь установлена прослушка. Ну, или вы старательно записываете на диктофон нашу милую беседу. Хотите мне что-то предъявить – делайте это законным способом. Полиция, заявление, допрос. И не забудьте, что в этом случае помощь я буду получать с двух сторон. От адвоката, нанятого здесь, а также от сербского посольства. Сейчас не то время, когда можно просто так обвинить в чём-то человека, который вам не нравится. - Ты такой же упрямый сукин сын, как и твой отец! – бросил Леонид. - Интересно... А как вы смогли это узнать за две короткие встречи? – с неподдельным интересом спросил я. - Нетрудно сразу увидеть в ублюдке – ублюдка! - Прощайте, надеюсь вас больше не увидеть, – я отлип от стены и повернулся к двери. Разговаривать с этими людьми мне больше было не о чем. Лицемеры и лгуны. Я был уверен – о том, что я встречался с Олегом, им стало известно почти сразу, но они тянули до последнего, потому что завтра у них-таки примут заявление о пропаже, начнётся следствие, и я подозревал, что им очень не хотелось того, чтобы сына нашли представители власти. То ли о репутации своей семейки беспокоились, то ли они всё-таки догадывались о том, что у Захара с Олегом далеко не родственные отношения. - Радован, постойте… – но я её не слушал. – Лёнечка, останови его!       И этот постаревший «пионер» не додумался ни до чего лучшего, чем подбежать ко мне, схватить за воротник куртки и швырнуть в сторону. Я не успел ничего сделать – запнулся о стул и упал, ударившись о край столешницы. Анна вскрикнула, а в кабинет тут же вбежала Марина, наверняка подслушивавшая разговор за дверью. - Папа, ты сбрендил?! – зашипела она, наступая на отца и грозно сжимая кулачки. – Это администрация, а не базар. Всё, хватит, валите отсюда. Или вы хотите, чтоб меня уволили?! - Маришечка… – сразу сдулся и жалобно потянул Леонид. - Вечером поговорим, я вам позвоню. Уходите же, ну! – рявкнула она, указывая на дверь. Анна и Леонид ушли. Она скорбно поджимала губы и изображала монашку на литургии, он косился в мою сторону с таким видом, будто жалел, что я разбил о стол губу, а не голову. Я поднялся с пола, провёл ладонью по лицу – на пальцах осталась кровь и, судя по количеству, досталось мне неслабо. Хорошо хоть зубы остались целы! - Где тут туалет? – спросил я Марину. – Мне надо умыться. И учтите – если на моей машине проколют колёса, пока я буду отмывать свою морду, то я не постесняюсь обратиться в полицию! - Только проблемы себе наживёте! – буркнула девушка. – А туалет в конце коридора. - У меня двойное гражданство, – нагло заявил я ей, берясь за ручку двери. – И я выжму всю пользу из своего положения, если мне попробуют навредить. - Да не будет папа ничего делать! Он балбес, но не дурак. Пойдёмте, я вам дверь открою, а то вы всё в крови измажете, – раздражённо заявила Марина. – Замучаемся потом пятна оттирать.       Она провела меня в туалет – маленькую, но чистую кабинку, выложенную кафелем, светлую и пахнущую освежителем – а потом зашла следом и закрыла за собой дверь. На замок-вертушку…       Ясно. Второй раунд переговоров.       Я молча снял куртку, пиджак и подошёл к раковине. Ей надо – пусть первая и начинает разговор. - О чём вы говорили с моими родителями? – просила девушка, прислоняясь к двери. Надо же, у неё хватает наглости делать вид, что она не подслушивала под дверью. - Об Олеге, – честно ответил я, поднимая рычаг на кране. Руки тут же заломило от ледяной воды, но я всё равно зачерпнул полную горсть и начал смывать с лица кровь. - А я-то думала, вы обсуждали страшные семейные тайны прошлого! – раздражённо воскликнула Марина. – И стоило ради этого переться сюда? Нашли великий секрет всех времён и народов – сбежавший из дома сын-идиот, родители могли бы с вами и в кафе об этом поговорить, или на улице. Да они меня выставили посмешищем перед всеми коллегами! До сих пор живут так, словно им все в Дягильске обязаны, ходят, задрав нос, а мне приходится выслушивать постоянные упрёки из-за их поведения. - Прекрасное прошлое бывает жестоким. - И что вы сказали им? Ну, по поводу Олега, – Марина вовремя взяла себя в руки и прекратила жаловаться. - Правду – что я не знаю, где он и что с ним. - Честно говоря, я и не думаю, что вы можете что-то знать. Вы не похожи на человека, которому мог бы довериться наш домашний хикикомори, он ведь буквально в ступор впадает от присутствия чужих людей. Да и вас вряд ли бы могли заинтересовать его планы «великого побега», если они действительно у Олега были! – она фыркнула, пренебрежительно кривя нос. - Ну, заговорить со мной и встретиться в парке у Олега смелости хватило… - Парк – людное место, откуда он легко может сбежать, – снисходительно пояснила Марина. – Он даже в спортзал ходит только по освещённым улицам, иногда из-за неработающих фонарей кругами до дома добирается! – она издала короткий, снисходительный смешок. А я сразу же вспомнил про тот светильник, который запустил в стену в порыве гнева. Наверняка ведь он не пережил полёта и сломался. Надо будет посмотреть его – вдруг получится починить… – Не обращайте на моих родителей внимания – они каждый раз начинают дёргаться, когда с Олегом что-то случается. Папа с мамой уверены, что он обязательно сотворит какую-то глупость, как только окажется один. То, что Олег – великовозрастный тормоз, ещё не значит, что он опасен. Просто небольшая задержка в развитии из-за того, что раньше срока родился, многие люди с этим живут и не страдают. - Пока я с ним общался, то не заметил каких-то отклонений. - А я про что! Но нет – за Олегом надо следить, жить вместе с ним, не имея возможности наладить личную жизнь, чуть ли не встречать из спортзала и возить к дедушке в гости каждую неделю! - Еби га… – вырвалось у меня, когда я это услышал. Точно так же выругалась в наушнике и Данка. - Олег нагуляется и вернётся. Удивительно, что он раньше не сбежал! Ему двадцать восемь, он взрослый мужик, и я устала отчитываться деду за каждый его шаг. Вы не представляете, как ему тяжело приходится постоянно следить за моим братом! - Хороший человек, – процедил я, едва удерживаясь от того, чтобы не вырвать раковину и не метнуть её в стену. - Дед за Олегом с пятнадцати лет присматривает. С тех пор, как он себя вести странно начал, – с грустной улыбкой пояснила Марина и руки у меня дрогнули. Розовая от крови вода полилась не в раковину, а мне на грудь, пачкая светло-серый джемпер. - Вот же ж свинья, – выругался я, глядя на расплывшееся по ткани пятно, полное мелких кроваво-алых сгустков и, без всякой задней мысли, стянул с себя джемпер, чтобы промыть его под краном. На стене висела сушилка для рук и я понадеялся, что мне удастся просушить на ней мокрую тряпку. - Вы что делаете! – воскликнула Марина. - Кровь отмываю. Думаю, мне не стоит ходить по администрации Дягильска в заляпанной чем-то красным одежде и с разбитым лицом, – немного ехидно ответил ей я.       Значит, с пятнадцати лет… И что там Анна говорила про таблетки?       Отмыв кровь, я повернулся к сушилке, мысленно костеря себя за дурость. Ну, мог же куртку застегнуть, чтобы кровь не была видна! Нет, свалял дурака, опять погорячился! Теперь придётся задержаться в сортире, высушивая одежду, и неизвестно, сколько интересных подробностей жизни Олега я узнаю, если, конечно, Марина не оставит меня в одиночестве и не прекратит бить моральной кувалдой по голове. - Зачем вы носите эту кепку? – вдруг спросила девушка. – Она вам совсем не идёт! - Она мне нравится, – ответил я, проворачивая джемпер под мощным потоком горячего воздуха. - И… татуировки тоже? – снова спросила она, но уже совершенно с другой интонацией. От звука её голоса, ставшего чуть ниже и глубже, у меня по загривку пробежала дрожь. Вот, значит, как. - Угу. - И влипать в неприятности, как я вижу, вам тоже нравится, – Марина осторожно коснулась одного из шрамов на спине. Аккуратно, вопросительно. Если бы я передёрнул плечами или отстранился, то она могла бы сделать вид, будто этого намёка не было, но я не стал отстраняться. К чёрту. Я последние полгода только и делал, что работал, брал «левые» заказы и хватался за всё, что могло принести деньги. Я устал от постоянного напряжения и всей той дряни, что свалилась на меня, когда я приехал в Дягильск. Да и просто хотелось. - На мне быстро всё зарастает.       Я шваркнул наполовину сухой джемпер на сушилку и повернулся к Марине. Окинув девушку оценивающим взглядом, я вопросительно изогнул бровь, и она согласно улыбнулась, кладя руки мне на бёдра.

***

      Я не трахался в сортире со студенческих лет, с последнего курса, но тогда это были тесные кабинки клубов, куда я с однокурсниками приходил с целью выпить и найти кого-то на десять-пятнадцать минут, а сейчас в моём распоряжении имелось достаточно просторное помещение и крепко вмурованный в пол унитаз. Марину и вовсе не смущал секс в туалете, во всяком случае на бачке она расположилась со знанием дела. Чёртова разница в росте!       Девушка цеплялась за мои плечи, пыталась оцарапать, но я толкнулся в неё так, что она едва не вскрикнула и прекратила попытки оставить на мне следы своих ногтей. А потом ей и вовсе стало не до этого – она упиралась затылком в кафельную стену и хрипло дышала, двигаясь в ответ так, что самому хотелось зарычать. От злости на самого себя, что сорвался не с той женщиной. От ненависти к ней и её семье. От осознания того, что Лазар подошёл к черте потому, что решил спасти отца и мать Марины, а я теперь трахаю их дочь в сортире администрации Дягильска, и непонятно – я так забираю долг, или делаю всё происходящее ещё хуже?! Мозг никак не хотел отключаться и продолжал генерировать дурные мысли, одну за другой. Например, о том, что Марина похожа на отца, а Олег – на деда. И, если бы не некоторая смягчённость черт, он был бы его точной копией, как и я был копией своего от…       Последним движением я едва не сорвал бачок унитаза, и Марина вскрикнула через ладонь, которой зажимала себе рот. В наушнике, который по-прежнему был скрыт под волосами, раздался тихий и ласковый голос Данки: - Радо, я тебя убью!