Культ предков

      Оплеуху Данка мне отвесила крепкую, звонкую и сочную, вложив в неё всю свою злость. И она была абсолютно права, потому что в то время, как я впустую общался с родителями Олега и весело трахал его сестру, она сидела за придорожными кустами на пересечении Новой улицы и Суворова, едва ли не за чертой города, пряталась от случайных прохожих и ждала, пока я не закончу всё свои очень важные дела и доберусь до неё. Данке пришлось рисковать своей свободой, взламывая замки ради запаса трусов и чужого ноутбука, курить, чтобы полностью замаскировать своё присутствие в квартире Марины, а после этого изображать ужицкого партизана. Еë покусали комары, она замёрзла, а ещё переволновалась за меня, потому что вбила себе в голову, что всё произошедшее – хитрый план Марины, в результате которого меня должны были обвинить в изнасиловании. - Я читала про это, Радо! Тут теперь так принято – девки разводят глупых парней на перепихон, а потом заявляют на них в полицию! Секс был? Был! И вот попробуй теперь отвертись! - Легко. Пусть докажет, что спала именно со мной. - А следы? - Какие следы? У меня резина была, – буркнул я, вывода машину на дорогу, ведущую прочь от Дягильска, в сторону базы отдыха. - И ты её прямо там, в сортире, и выкинул? - Шутишь? Да я даже раковину от своей крови отмыл. И, кстати, мне никто не оплатил работу уборщика! - Ты дурак, – заявила Данка, снимая крышку со стаканчика с кофе, который я купил ей по дороге. – И как ты теперь Олегу в глаза смотреть будешь? - Легко. И скрывать от него ничего не стану. Данка, ты пойми – Марина была не против, я тоже. Так в чём проблема?! – я начал злиться. - В моральной, а точнее – в аморальной составляющей. Нельзя спать с сестрой своего приятеля. Разве это не один из пунктов негласного мужского кодекса? - Извини, я вырос в горах, и из всего так называемого мужского кодекса знаю только одно – «Не трахай овцу своего соседа». - Радо! – Данка легонько шлёпнула меня по затылку. – Ты с Кавказа уже давным-давно уехал. Или что, решил включить балкарнца и свалить всё на «горячую горную кровь»? - Да нет, – я равнодушно пожал плечами, нагло проезжая насквозь через турбазу. У неё имелся выезд на Сортавальское шоссе, а я хотел как можно лучше запутать следы. Анна видела мою машину, может, и номера запомнила, а последняя камера, через которую мы проехали, надёжно зафиксировала, как я отправился в сторону Бригадирского посёлка, расположенного к северо-западу от Дягильска, почти противоположно Ларичево. Пусть там ищут! А выбранный мной для объезда участок шоссе был точно лишён камер, это я ещё накануне проверил. – Что сделал, то сделал, и заявлять никуда Марина не станет. Учитывая её привычку ложиться едва ли не под первого встречного, я не удивлюсь, если у неё выявят парочку «подарков», распространяться о наличии которых ей явно не захочется. - Фу! И ты всё равно с ней переспал! - Ну, я же не дурак в химотходы голыми руками лезть, – от омерзения захотелось вымыться в чистом спирту. – Хотя, кажется, девочка очень надеялась на то, что у меня не будет с собой резины. Может, она из секты последователей принципа «ощущения не те»? - Ага, чтоб дорожник без запаски куда-то отправился?! – Данка засмеялась, едва не расплёскивая кофе. – Слушай, может в аптеку заедем? Спирт купишь, помоешься? - Я сейчас в нём тебя помою, всю, язва ты вредная! Сказал же – нормально всё. - Ну, смотри, а то привезёшь сувенир домой, придётся тебя вообще в перваче топить, – она снова зашлась хохотом, а потом вдруг резко успокоилась и совершенно серьёзным голосом произнесла: – Анна упоминала про таблетки, помнишь? Я нашла их в комнате Олега – мощный транквилизатор, делающий человека тупым и вялым, как варёный кабачок. Такие препараты только по рецепту выписывают, я проверила уже. А Олег говорил, что он никаких лекарств не принимает. - Вот и уточним у него, кто врёт – он или его маманя. Что-то ещё интересное нашла? - Нашла. Срач, пустые бутылки и бардак во всей квартире, и идеальный порядок в комнате Олега. И… всё серое, Радо. Серое, тусклое, и пустое. Ни фотографий, ни плакатов или постеров каких-то! Стол с ноутом, кровать, шкаф с одеждой и гантели с ещё какими-то спортивными штуками. Ну, я пошарила немного по полкам, пока вещи Олега собирала. Ни одной заначки чего-то запрещённого, даже пачка сигарет нигде не спрятана. Похоже на комнату в гостинице – ни книг, ни дисков с музыкой, ни каких-то сувениров! - Книги и музыка давно в сети, а сувениры… ты думаешь, его куда-то вывозили? Нет, наверняка Леонид с Анной отправлялись в отпуск дни, взяв с собой только Марину, а Олег оставался на попечении Захара. Вряд ли ему привозили в качестве утешения хотя бы ракушку с побережья! - Больные ублюдки. Все четверо, – Данка нервно закусила ноготь. – Я нашла среди его одежды бордовый свитер. Красивый такой, кашемировый, мягкий. Я его тоже забрала. Он был единственной яркой вещью. - А Олег очень любит смотреть на осенние деревья, – пробормотал я. Что-то в этом было. Что-то знакомое, как тогда, в туалете. Но мысль ускользнула, и я не стал пытаться её вернуть. Пришла пора сворачивать с шоссе на узкую, почти непроходимую дорогу, по которой можно было обогнуть Дягильск и выехать на Ленинградское шоссе уже за ним. Я полностью сосредоточился на управлении вихляющей машиной и смог подумать о чём-то постороннем лишь когда мы въехали в Ларичево. Что ж, наша вылазка удалась на славу.       Я же мог выдать самому себе медаль за успехи на «личном фронте».       Олег ждал нас на крыльце дома. Сидел, нахохлившись, как белый воробей, и напряжённо смотрел на то, как я загонял машину под навес. Кажется, он опасался тех вопросов, что должны были появиться у нас после визита в его квартиру. - Вратили смо се! Код нас је све у реду, чак је и довели су плен, – Данка выпрыгнула из машины, как только я заглушил мотор, и направилась к Олегу, неся плотно набитую сумку перед собой. – Види, имам твоје ствари! Оле-е-ег!       Но он не отвечал, только смотрел затравленно и немного обречённо, нервно сжимая сложенные на коленях ладони. Олег вёл себя так, будто был уверен в том, что мы с сестрой или сразу же выгоним его за ворота, или начнём обвинять и допрашивать, пытаясь выяснить всё про таблетки, про жизнь с сестрой-поросёнком и прочий компромат, который мы могли найти в квартире.       Вести разговоры о возможном обмане мне не хотелось и я, прислонившись бедром к капоту машины, закурил, а после пары затяжек сообщил парню «радостную» весть: - Я трахнул твою сестру. - Мои соболезнования, – ответил он, немного глупо хлопая ресницами, а потом спросил: – Спирт есть? - Ты ещё зелёнку предложи, венеролог-самоучка. И так знаю, что надо в бензине мыть и поджигать! – я засмеялся, едва не давясь дымом. - Бензин дорогой, лучше уж хлоркой! В туалете бутылка «Доместоса» стоит, тебе принести её? - Радо, вот вы больше ни о чём не можете говорить? А кто меня хвалить будет? Кто будет мной гордиться?! Я работала, вскрывала замки, рисковала, я страдала от комаров, а никто не хочет мне предложить даже чашку кофе! – возмутилась Данка. - Ты уже выпила одну. В машине. - И хочу ещё! Олег, хоћу кафу! – капризно заявила она. Парень, смешавшись, поспешил вернуться в дом, и я через открытую дверь услышал, как он набирает воду в чайник. Мы с Данкой переглянулись, она покрутила пальцем у виска, показала мне «фак» и ушла в дом. А я курил, глядя на темнеющее небо, и пытался сообразить – что же я упускаю? Что-то такое простое и логичное, лежащее на поверхности, но после откровений Саватеева и встречи с семейством Моревых мозг отказывался работать, и поэтому я ничего не мог понять.       Докурив, я пошёл в дом. Искать спирт.

***

      Олег смотрел на таблетки, как на дохлую крысу, успевшую подгнить в канализационной трубе. - Они тебе нужны? – спросил я, постукивая пальцами по банке с пивом. «Октопода» оставалось всё меньше, и скоро придётся или переходить на ракию, или искать в Питере магазины с импортным пивом. - Мне – нет, – сипло ответил он.       Перед Олегом стояла разворошенная и почти разобранная сумка, в которой Данка привезла свою добычу. Ноутбук и стопка вещей лежали на подушках, рядом сверкали целой упаковкой одноразовые бритвы, какие-то косметические средства, забавного вида ножницы и мелкая расчёска. Наверное, для бороды. Я лениво подумал о том, что в Дягильске мне не встретился ни один барбершоп, а значит Олег приводил себя в порядок сам. Вряд ли ему делали такую отличную стрижку тупыми ножницами в какой-нибудь затрапезной парикмахерской с дурацким названием, вроде «Красотка» или «У Светланы». - Тогда выкинь их, – я пожал плечами и вернулся к своему ноуту, в котором мне что-то не нравилось, а что именно – понять не мог. Эта вечно ускользающая очевидность начинала меня бесить. - Не могу. - Зашто? – удивилась Данка, прекращая строчить что-то у себя в телефоне. Судя по выражению лица, она общалась с подружками или мамой. Когда Данка переписывалась с отцом, у неё были совершенно другие взгляд и мимика – от сестры так и веяло весёлой проказливостью, потому что Борко жить не мог, чтобы не подколоть любимую дочурку. Надо признать, чувство юмора у него было неплохим. - Зашто… это почему? – отстранённо спросил Олег, рассеянно глядя на меня. Я кивнул. – Потому что… рано или поздно мне… мне придётся встретиться с де… дедом. Без них я… я что-нибудь сделаю. Как позавчера… Я же в тренажёрку без них… пошёл… а потом вы, и часы эти… – он вдруг часто задышал, вскочил с дивана и заметался по гостиной. – Они нужны, чтобы не… не думать. Чтобы было всё равно… Я не выпил их и… и сказал «нет». Я попытался ударить… ударить в ответ! И… и он заставил… – Олег замер, коснулся ладонью губ, с затем сжал собственное горло, будто ему что-то мешало. Позеленев, он прижал ладонь ко рту и бросился на улицу выблёвывать ужин. - Где там у нас была минералка? В холодильнике или в шкафу? – Данка отложила телефон и полезла искать воду. – После рвоты самое оно желудок минералкой подлечить! - В машине. Я забыл её выгрузить, – признался я, прислушиваясь ко звукам, доносящимся со двора. – Пойду, достану. - Радо! – Данка вдруг резко обернулась ко мне. – Помоги ему. Ты мужчина, ты его поймёшь лучше, чем я. - А я читал, что в критических ситуациях большее доверие вызывают женщины, – мне захотелось вцепиться в стол, чтобы избежать необходимости говорить с Олегом. Не потому, что я не хотел. Я не мог! - Мы оба знаем, что такое насилие, – неожиданно зло сказала Данка, – но только ты можешь понять Олега! - Меня только били, а не… не это! - Но ты сам говорил мне, что вовремя смылся в Железноводск из Лечонкая, так что пусть и поверхностно, но ты можешь себе представить, какую реку дерьма Олегу пришлось переплыть. - Ты ничего другого из моего золотого детства припомнить не могла? – прошипел я, кляня Данку за её хорошую память.       Когда я рассказал ей о том случае, мы были пьяные, оба, и я надеялся на то, что она забудет о моих откровениях. Мне тогда едва исполнилось девять лет, мать только что умерла, даже недели не прошло с похорон, и Таубек, её двоюродный брат, решил, что пришла пора расквитаться за всё с ненавистным ублюдком и поставить его на место. Я вовремя понял, к чему всё идёт, когда он ввалился ночью пьяный в тот сарай, где я обитал. В итоге недолгих «догонялок» среди груд хлама, я огрел Таубека какой-то железкой по голове и сбежал через дыру в крыше, потому что дверь он запер изнутри, и я боялся обыскивать валяющегося на грязном полу дядьку, чтобы достать ключ. А на следующий день я собрал свои жалкие пожитки и на перекладных, кое-как, добрался до Железноводска, где в санатории работала одна из тёток Саният. Я видел эту женщину всего два раза, но запомнил, что она никогда не пинала меня и не относилась, как к куску дерьма. Равнодушие иногда бывает лучшим вариантом отношений!       Ханифа позволила мне жить в каморке, откуда убрали гладильные доски и швабры, и питаться в столовой. Устроила в школу. И на этом – всё. Дальше я выживал сам, а ей, оформившей надо мной опекунство, доставались пособия и сиротские выплаты. Так я и жил до шестнадцати лет, пока не получил паспорт, а вместе с ним – возможность вырваться в Сербию. К Тияне, Борко и Данке. Я не видел их почти восемь лет и боялся, что письма, которыми мы регулярно обменивались, окажутся обычной ничего не значащей вежливостью. Мелочью, знаком внимания к дальнему родственнику.       Тогда я впервые был рад тому, что оказался не прав. - Данка, ты даже не представляешь себе, о чём просишь! Я понятия не имею, что надо делать! Да и чем я смогу помочь Олегу? Тем, что выслушаю его? А он сам, вообще, хочет говорить о том, как собственный дед насиловал его почти половину жизни? Потрясающая помощь, проще сразу же застрелиться, чем начать вспоминать о тринадцати годах дерьма, боли и унижения! Так чем я ему помогу, а? - Тем, что принесёшь Олегу воды и проследишь, чтобы он успокоился. Чем дальше, тем больше он запинается и душит свой собственный голос. Может, сейчас его наконец-то прорвёт. Дай ему выговориться! Просто будь рядом. - Ты действительно надеешься на то, что Олег начнёт откровенничать со мной, обменяв исповедь на глоток минералки? – мой скепсис был крепче лучшего белградского кофе. – Он и так многое сказал, мы сами увидели не меньше своими собственными глазами, а ещё больше – поняли! Может, стоит дать ему побыть одному? - Не сейчас, – Данка бросила сочувствующий взгляд на входную дверь. – Радо, Олег только что вслух сказал о том, о чём невозможно даже думать, потому что кажется, что само воспоминание становится повторением случившегося, – негромко произнесла сестра, продолжая смотреть на дверь. Я сцепил зубы так, что у меня заболели скулы, но всё же смог не произнести ни слова, позволяя Данке говорить. Она была права. Я хотел бы, чтобы она замолчала и не возвращала к жизни былой кошмар. Я не хотел, чтобы ей вновь было плохо! – Олег признался. Ты дал ему достаточно времени, чтобы он мог вволю проблеваться, но если он ещё немного побудет один, то решит, что его признание разозлило тебя. Заставило… разочароваться. - Ты уверена? - Более чем, Радо, – кривовато ухмыльнулась Данка. – Не заставляй Олега бояться ещё сильней, пожалуйста. Ему и так страшно. Ваш неписаный мужской кодекс запрещает показывать слабость перед другим носителем XY-хромосом, и нарушение карается остракизмом и презрением. Разве не так? - Я этот пресловутый кодекс в жизни не видел, но мне кажется, что там указано: «Не будь соплёй», а не: «Не смей испытывать эмоции!», – я вздохнул, пытаясь настроиться на более чем серьёзный разговор, который я даже не представлял, как вообще следует вести. И стоит ли. Что я мог сказать Олегу? «Не ссы, вымой рот с мылом, проблюйся ещё раз, и всё будет хорошо»? - Ты же слышал, Радо. Олег привык находиться в искусственно созданном состоянии равнодушия. Учитывая, как часто он оставался вместе с Захаром, то можно сказать, что он отвык испытывать сильные эмоции, даже такие, как страх, отвращение и ненависть. И сейчас Олег тонет в них. Понимаешь? В ненависти к самому себе и стыде. - Я понял. Вроде бы, – я вздохнул, окончательно признавая необходимость отправиться во двор с душеспасительной миссией исповедника. - Дай ему понять, что тебя нисколько не волнуют его слова. Что их смысл не имеет значения. Что Олег не виновен, – тихо попросила Данка, а затем более жёстким тоном закончила: – Так что встань и иди, Радо!       Я не смог продолжить спорить с сестрой, потому что она была права. Как всегда, когда дело касалось человеческих взаимоотношений и нормальных, здоровых реакций, Данка оказывалась куда более осведомлённой и знающей, чем я. - Свари кофе, – я поднялся, надел пиджак и, прихватив папиросы, вышел на крыльцо. Олег так и стоял на земле, на коленях, и сдавленно хрипел над облёванной травой. Я молча прошёл к машине, вытащил забытую упаковку минералки и пристроил её на крыльце. Вынув одну бутылку, я открыл её и, присев на корточки рядом с парнем, протянул её ему. – Пей давай. - Не надо… - Пить? Пить надо. А ещё умыться. Так что давай, мой свою бороду минералкой, журнал «Мэнс Хэлс» рекомендует такие ополаскивания для улучшения роста волос. Честно, я сам читал. - Врёшь, – он мотнул головой, явно не желая говорить со мной. Я молча схватил Олега за плечо и заставил усесться на ступеньку крыльца, после чего плеснул ему водой в лицо. Он вздрогнул и резко поднял голову. Взгляд у Олега был бешеным и не совсем нормальным. Я подумал, и окатил его ещё раз минералкой, после чего сам приложился к бутылке. Вода оказалась вкусной, дома такая если продавалась, то за большие деньги. Присев на крыльцо рядом с мокрым, обтекающим минералкой парнем, я поставил бутылку на землю, а сам полез за папиросами. Как разговаривать без них? - Я редко когда вру, но иногда мне приходится это делать. Вот сегодня, например, я врал, когда сказал твоей матери, что не знаю, где ты находишься.       Зажигалка чиркнула, взвился рыжий лепесток огня, и я заворожённо уставился на него. Рыжий, ржавый… - Ты виделся с мамой? – удивлённо и немного растерянно спросил Олег. - Ну, да. Она угрожала мне полицией, если я не скажу, где ты, – я наконец закурил, прекратив попусту тратить газ. – А твой отец расшиб мне морду об стол. Так что, Олег, твои родители всё-таки обеспокоились твоим отсутствием. - А потом ты трахнул Марину. - Ага. Так себе день вышел… – я выдохнул дым. – Кто-то из твоих бывших одноклассников, невовремя решивший прогуляться по парку, рассказал Анне и Леониду о том, что видел нас с тобой у часовни, и они теперь уверены в том, что я как-то причастен к твоей пропаже. Нет, вывод они сделали правильный, но исходя из совершенно неправильных предпосылок! Так что завтра твоя мама отправится в полицию и напишет заявление о пропаже. - Не напишет. Дед не даст, – рвано выплюнул Олег. – Потому что уверен… что я, если жив… вернусь, – он обхватил голову рукам, вцепился в потемневшие от воды волосы. – Я… я не хочу больше так. Не смогу! Лучше бы ты… дал мне умереть. Это слишком… жестоко! Но они найдут меня… и вернут. А я понял… я видел, что можно по-другому, и не хочу… не хочу больше так, как было! Твоя сестра… она любит тебя, а единственная… любовь… что я видел от Мариши… – он вдруг засмеялся с истеричной надрывностью, и я начал подумывать, как бы ему половчее врезать, чтобы парень пришёл в себя. – Она пьяная приехала… из Питера… под какой-то дрянью… и ко мне полезла! Ко мне! Моя сестра! Потому что я был для неё никто, она никогда не называла меня братом! Знаешь, чего я боялся? Что я убью её! Это было бы так просто, и никто даже не подумал бы на меня. А что – упала пьяная и ударилась головой. Пока она ко мне под футболку лезла и в джи... джинсы... я успел представить себе, как замечательно она будет выглядеть мёртвой! А потом сбежал в свою комнату, запер дверь и даже столом подпер. Потому что иначе я бы это сделал, я бы убил её. А я не хочу… не хочу быть убийцей, уродом, той тварью, что живу всю свою жизнь! – Олег всё шептал срывающимся голосом, а я ждал, когда же он закричит. Но он упорно давил внутри себя крик, не давая ему вырваться на волю. Контроль и тихое сумасшествие. - Ну, ты и не будешь так жить. Комп есть, доступ к рабочим аккаунтам – тоже. Осталось только свалить куда подальше, получить новый паспорт и восстановить доступ к счетам. Считай, полдела сделано! – я, забывшись, толкнул Олега плечом, и он вздрогнул, а потом чуть отстранился. Чёрт, совсем вылетело из головы, что его лучше не касаться. - Как… – он замялся, – как я могу… отблагодарить вас? - За что? - За всё… За тот… чай, за то, что ты… вытащил меня… из воды, и что Даница… рисковала так сильно… - Данка. Она предпочитает, чтобы её звали Данкой, так что зови мою сестру правильно. - Да, прости. - Вот что – хватит извиняться и просить прощения. А если ты считаешь, что чем-то обязан, так забудь. В конце концов, ты помогаешь нам с поисками, да и идея насчёт ружья принадлежала именно тебе. Как закончим тут дела, я тебя к Андрюхе отвезу. Это мой армейский друг, хороший человек, хоть немного и хамло рязанское. Этот дом нам через родственника его жены достался, так что ты, считай, с ним уже заочно знаком. Поживёшь у него, пока паспорт не восстановишь, а там… - А вы?! – с непонятным мне испугом спросил Олег, перебив меня. - А нам в Сербию возвращаться надо будет. У Данки, конечно, бессрочный отпуск, но он же не может быть вечным! Да и мне придётся как можно скорее на работе восстанавливаться. И так столько заказов упустил… - Кем ты… работаешь? - Инженером-проектировщиком. Занимаюсь проектными работами, составляю сметы, реестры материалов и веду охоту на всякие разрешительные бумажки. Но это в идеале, а на практике я делаю всё, от аренды оборудования и оформления документов, до разбрасывания горячего асфальта и установки бордюров и отбойников. Ещё и функции бригадира зачастую выполняю, гоняя рабочих ссаной тряпкой. За дополнительную плату, разумеется. Фирма маленькая, народу не хватает, но мне нравится. Кстати, в Сербии дороги местами ещё хуже, чем в России! - Инженер… Ты в институте учился, да? – с какой-то затаённой завистью спросил Олег. - Угу. Кубанский Технический закончил. Можно было и в Северо-Кавказский филиал МАДИ поступить, но он слишком близко от прежнего места жительства находился, вот я в Краснодар после армии и уехал. Не хотел даже случайно никого из балкарской родни встретить. - Почему ты решил строить дороги? - Потому что я дурак и живу, закрывая чужие долги. Отец учился на желдоре, но его с первого курса забрали в армию, а потом… потом всё. Вот я и решил хоть так закончить начатое им дело. Глупо, да? - Нет. Это хорошо. Я бы тоже хотел сделать хоть что-то, что могло бы связать меня с родителями, но единственное, что я могу, так это пореже попадаться им на глаза и не напоминать о себе, – на удивление без запинок проговорил Олег. – Я ведь одним фактом своего существования раздражаю отца и огорчаю мать. Так что… не знаю, зачем они меня ищут. - Они считают тебя больным. Думают, что без таблеток ты что-нибудь натворишь, – я не стал скрывать от него мотивы Анны и Леонида. Олег тихо и грустно засмеялся. За спиной скрежетнула дверь и на ступеньки крыльца опустилась Данка. Она села так, чтобы Олег оказался посередине между нами, и протянула зажатые в ладонях кружки с кофе. - Разбирайте. Радо, я их сейчас уроню! - Зачем ты три сразу притащил? – проворчал я, помогая ей избавиться от ноши. – Обжечься же могла! - Спасибо, – поблагодарил Олег, принимая у Данки «свою» кружку, а потом вдруг признался: – Я за всю жизнь не пил столько кофе, как за эти дни! - В Сербии почти не пьют чай. Кофе, пиво… ну, и что покрепче! – я улыбнулся, вспоминая, как жалостливо на меня смотрела тётка, когда я по привычке заваривал себе чай. Мол, совсем одичал мальчик, воду подкрашенную глотает. – По утрам, вообще-то, принято йогурт пить, но я так и не смог к этому привыкнуть. Как утро-то без кофе начинать? – я постучал пальцами по кружке. Олег согласно кивнул – действительно, нельзя ведь утром без подзарядки! – Ну, раз Данка оторвалась от общения с подружками, пришло время тебя успокоить и убедить в том, что мы – не воры или какие-то жулики. - Мне как-то… всё равно… я просто волновался… – снова замямлил он. – За вас! Это же… опасно… - Навикла сам да се доводим у опасност. Ја, Олег, служим у полицији. Дозволите да се представим - капетан Лончар! – как ни в чём не бывало, призналась Данка. Олег едва не выронил кружку с кофе. - Ты? – он смотрел на неё так, будто моя сестра сообщила какую-то невообразимую дикость. Ну, в чём-то я мог Олега понять – милая, смешливая, обаятельная Данка, с охотой колдующая у плиты, едва ли не олицетворяющая собой суть образа молодой домохозяйки, совсем не походила на служителя правопорядка. Знал бы он, что она до перевода на кабинетную работу четыре года прослужила патрульным на улице, утихомиривая перепивших туристов и местных дебоширов... - Ага. Радо, переведёшь? А то, боюсь, Олег не всё поймёт. - Конечно, – согласился я. Данка заговорила, оглаживая пальцами горячие керамические бока кружки, а я начал разъяснять Олегу её слова, стараясь как можно точнее передавать то, что пыталась рассказать сестра. - Я обычно занимаюсь бумажной работой – регистрирую заявления, служу заменой справочника, слежу за дежурствами… Бела-Црква небольшой город и обычно всё спокойно, но иногда и у нас случаются серьёзные происшествия, особенно в туристический сезон. Когда начинается Карнавал Цветов, то я иногда, как раньше, до перевода, патрулирую улицы вместе с коллегами. Приезжает много туристов и мало ли, что может случиться. До того, как меня перевели на кабинетную работу, я четыре года простояла на улице и разное повидала. И много кого за шкирку в участок притащила, да… Мои подружки служат примерно так же. В Сербии намного меньше преступности, чем в России, но зато у нас почти такая же ужасная бюрократия и волокита иногда бывает слишком медленной. Мы с ними ещё в академии решили, что иногда проще самим решить проблему, чем идти по законному пути и ждать оформления бумаг. Просто из-за возни с бумажками у Йованны, одной из моих подруг, старший брат погиб, полиция очень неторопливо работала, ну и вот… – Данка вздохнула. – Мы не лезем в криминал или какие-то тяжкие преступления. Так, мелочи. Украденные велосипеды, домашние ссоры, проблемы с мелкими долгами. Миладинка служит в Шабаце, Йованна в Приштине, Теодора в Заечаре, мы помогаем друг другу, как можем. Кто-то выискивает информацию, кто-то выписывает нужные документы, а кто-то прикрывает мои незаконные визиты в чужие дома. Сын-алкоголик выгнал мать из дома, потому что она отказалась давать ему деньги на выпивку? Я добуду её документы, Йока выбьет ей место в приюте для взрослых, есть у нас такой в Белграде, а Тейя найдёт способ прижать этого козла по закону. Случайная подружка уехала на утреннем такси, прихватив ценные вещи? Милька отследит нужный транспорт по камерам, не обращаясь к диспетчерам, и мы вернём украденное. И никакой бумажной волокиты. Раскрываемость, конечно, тоже становится чуть меньше, но нам, честно говоря, важнее результат, а не отчёты. - Почему вы это делаете? – Олег непонимающе потряс головой, словно пытался уложить в ней такую странную информацию. - Потому что. Иногда кто-то должен помочь, чтобы стало чуть лучше и правильней. Чтобы не случилась какая-нибудь беда, – после этих слов Данки я сжал кружку так, что она едва не разлетелась на части. Прямо как Олег позавчера. – Радо знает о том, что я делаю, и иногда прикрывает, когда никто из моих подруг не может. Конечно, ему это не нравится, Радо беспокоится обо мне, но не пытается отговорить. Мы с подругами делаем свою маленькую шалость тихо и аккуратно, чтобы не привлечь ненужного внимания, потому что иначе мы вылетим со службы и сядем. И иногда мы не можем вмешаться, потому что или сделаем только хуже, или подставим друг друга. Это тяжело – ничего не делать, когда ты видишь и понимаешь, что можешь что-то изменить, но риск попасться перевешивает возможную пользу! И, если честно, Олег, поначалу мы с Радо не хотели никаким образом лезть в твои дела. Потому что иначе могли сами крепко встрять, а ведь мы приехали в Дягильск не для этого. Но потом поняли, что стоять в стороне, продолжая при этом называться людьми, у нас не получится. - Вашей семье… всегда выходит боком желание… быть человеком, – с горечью произнёс Олег. Мы с Данкой синхронно кивнули. Лазар это хорошо прочувствовал на собственной шкуре. - Ничего, мы справимся, – ответил я. – Отступать поздно, да и глупо будет давать заднюю. У нас позади Кавказский хребет, Динарские Альпы и Карельские болота, так что… только вперёд. - Да, напред ка истини и слободи! – радостно поддержала меня Данка, салютуя кружкой, как бокалом с шампанским. Кстати, о нём. - А не пора ли уже вскрыть ту бутылку, которая уже заждалась своего часа в холодильнике? Хватит говорить о грустных вещах, пришло время радоваться хорошим. В конце концов, главную цель нашей поездки в Дягильск и добычу ноутбука и недельного запаса носков мы успешно претворили в жизнь! Пора это отметить. Пойдём, – я первым поднялся с крыльца, подхватил упаковку с минералкой и направился в дом. Данка шла позади, утаскивая Олега с холодной улицы в уютное тепло. Он послушно шагал следом, и я успел заметить, что сестра аккуратно держала его за запястье, поверх толстовки, и Олег не пытался вырвать руку. Это ведь можно было считать успехом?

***

- Радо, вставай! – громкий шёпот Данки вырвал меня из объятий кошмара, в котором я снова брёл по болоту, волоча за собой мёртвого человека со светлыми волосами, сквозь тело которого проросли рыже-ржавые цветы. И во сне я не знал, Анна это, Леонид или Марина. Рядом со мной шагал офицер в длиннополой шинели и бесцветным голосом пытался объяснить, что история насилия равна человеческой истории, и что я, пытаясь что-то изменить, выхожу за пределы полномочий, отмеренных мне по праву рождения, и тем самым нарушаю закон жизненного равновесия. Что я дурак и преступник, забывший своё место. Где-то кричала выпь, а я тащился по болоту, загребая мутную воду и тину старыми горнострелковыми ботинками, волок чужое мёртвое тело и думал о том, что крик выпи лучше, чем крик петуха. - Радо! - А? – я подорвался с постели, путаясь в тонком одеяле, и бестолково завертел головой. В комнате было темно, всё сожрала глухая беззвёздная ночь, и лишь силуэт Данки, подсвеченный фонариком со смартфона, сиял голубоватой белизной. – Что случилось?! - Олег кричит, – проговорила она и я понял, что именно эти звуки принял во сне за крик выпи. - Не было печали… – я потёр лицо и сполз с кровати. Нашарив на полу джинсы, я кое-как натянул их и подошёл к сестре, натыкаясь на мебель. – И что ты от меня хочешь? - Разбуди его. Если я к Олегу сунусь, то он меня по стене спросонья размажет. Ты, может, хоть уклониться успеешь. - Ладно, сейчас. Ты это… - Чайник я уже включила, кофе в чашки засыпала, – обрадовала она меня. – Несом обойдётесь.       Ну да, после собственного дурного сна и такого же пробуждения заснуть мне вряд ли удастся, так что кофе не повредит, пусть даже и растворимый сублимат.       Исполнив долг по защите и охранению, Данка ушла к себе, кутаясь в купленный мною плед, а я, попросив у своей усопшей матери терпения и понимания, поплёлся к Олегу. Поглядев на комок из одеял, из-под которого доносились жутковатые звуки сонного глухого крика, я, недолго думая, рявкнул во всё горло, на миг возвращаясь в казарму: - Рота подъём!       Он и поднялся – резко, одним движением слетел с кровати и шарахнулся в угол между тумбочкой и стеной, после чего замер, скорчившись и прикрывая голову сведёнными вместе руками. Зря Данка боялась, что Олег, если она начнёт будить его, врежет ей со всей своей медвежьей дури. У него был только один рефлекс на неожиданную побудку – прятаться и закрываться, и я даже знал, благодаря кому в нём развился этот самый рефлекс. В списке претензий к Захару появился ещё один пункт. - Доброй ночи, Олег. Чего орёшь? - Радован? – тяжело дыша и явно ещё толком не очнувшись, спросил он, пытаясь разглядеть меня в темноте. - Я, я это. Так чего ты орал? Коммунальный счёт за отопление приснился? – я постарался придать голосу немного беззаботный и ироничный оттенок, чтобы Олег понял, что мои слова – всего лишь шутка. У него и так были проблемы с восприятием моего плоского юмора. - Нет, хуже. За… за отключенную на время ремонта горячую воду, – кое-как ответил он, выдавливая из себя шутку равную по неуклюжести моей, и начал подниматься с пола. Едва не сбив тумбочку, парень тяжело осел на кровать и виноватым голосом проговорил: – Я разбудил тебя, да? Извини. Я… таблетки когда не пью, такое… бывает. - Не, мне чужие вопли спать никогда не мешают. Это Данка меня растолкала. - Чёрт… – сокрушённо выдохнул Олег. - Так, давай, поднимайся, пойдём покурим. - Что? Я не… не курю. - Олег, если ты не в курсе, то фраза «Пойдём, покурим», означает «Пойдём, выйдем, и душевно побеседуем». Курить при этом вовсе не обязательно. Так что одевайся, буду ждать тебя на улице, – я вышел в гостиную, врезался в стул, и с третьей попытки нашёл невидимый в темноте чайник. Так как он уже вскипел и огонёк индикатора погас, то искать его мне пришлось, улавливая ладонью тёплый воздух. Только вцепившись в пластиковую ручку я вспомнил о подсветке на кухонной вытяжке и догадался её включить. Залив в кружки кипяток, я натянул куртку на голое тело, сунул ноги в ботинки и, вместе с кофе, поплёлся на крыльцо.       Вечером я кое-как смог избежать неприятного разговора. Сейчас, видимо, мне это не удастся.       Олег вышел наружу минуты через две – взлохмаченный, дёрганый и явно жалеющий о том, что покинул свою комнату. Потоптавшись на верхней ступеньке, он осторожно опустился рядом со мной и замер, нервно разминая ладони. Мы снова сидели на крыльце и морозили задницы, глядя на чёрное от туч небо, но атмосфера вокруг была совсем иной, чем в прошлый раз. Чем чёрт не шутит, может, нынешний разговор окажется куда продуктивней предыдущего и мне удастся хоть немного помочь парню. - Рассказывай, – велел я ему, передавая кружку. - О чём? – насторожился мой личный кошмар. - О чём хочешь. О языках программирования, ты вроде в них разбираешься. Я со школы только о «Паскале» знаю. Кажется, это каменным веком уже считается, да? Или можешь про девчонок что-нибудь рассказать. Про них всегда интересно послушать – кто, когда и как с ними лажал! - Я… – он неловко хмыкнул и дëрганным жестом отбросил с лица волосы, – а я не лажал. Никогда. У меня с ними вообще никак. Ну, то есть ничего не было, вообще. В плане, я никогда... не это... - Успокойся, у меня первая девчонка только на третьем курсе появилась, а я до института успел ещё два года в армейке оттоптать. И под первой я подразумеваю не ту, с которой сходил погулять в парк, держась за ручки, а ту, которую трахнул. Так что ты ненамного от меня отстал, – безразлично сообщил я, доставая из пачки папиросу. - Но почему? Ты ведь жил сам по себе и мог делать то, что хочешь! - Олег, я большую часть своего детства хотел только одного – сытно пожрать, чтоб желудок перестал болеть от голода, – признался я. Подумав, я начал рассказывать дальше. – И добыть себе кроссовки с целой подошвой, чтобы перестать ходить в мокрой обуви. О большем я мечтать и не смел, так как знал, что ничего хорошего в моей жизни никогда не будет. Я даже пожаловаться никому не мог, потому что всем было плевать! В том числе и моей так называемой опекунше. Хотя нет – не «в том числе», а «тем более». Это две крайности – тотальный контроль и абсолютная свобода, но и первое, и второе, полнейшая дрянь. Я был никому не нужен, Олег. Вообще. Ну, да, в Бела-Цркви меня ждали, я писал письма на кривом и неправильном сербском языке, я мечтал, что вырасту, выучусь и уеду туда жить! В сказочный город, где стоят маленькие дома под красными крышами, где почти круглый год зелень и солнце, где живут добрые и щедрые люди, где летом проходит Карнавал Цветов, где есть Данка… Маленькая, смешная, с двумя тонкими косичками… Я представлял себе, как приеду в этот волшебный город, который помнил мою мать живой, как встречусь с Тияной и Борко, и они ни за что не станут меня ругать за то, что я попрошу добавки их вкусной еды, когда мы все вместе будем обедать. И что рядом со мной будет сидеть маленькая писклявая девочка с огромными светлыми глазами, и я обязательно как-нибудь спасу еë, сделаю для неё что-нибудь хорошее, потому что в своих корявых детских письмах она называла меня братом и обещала угостить самолично испечёнными мрежицами, когда я приеду в гости. Это была мечта. А в реальности я продолжал оставаться пустым местом, ублюдком с непонятной внешностью и чужим для всех именем. И, к тому же, ну какая девчонка обратит внимание на тощего нищего мальчишку, угрюмого и чуть что бросающегося в драку?       Олег пристально посмотрел на меня, я буквально ощутил его тяжёлый, оценивающий взгляд. Пусть вокруг нас плескалась сырая темнота, я точно знал – в тот момент в его глазах не было ни страха, ни растерянности. Только серьёзное понимание. - Наверное, я бы хотел… поменяться… с тобой местами. - Меня били чаще, чем называли по имени. Пытались убить несколько раз и даже изнасиловать, было и такое дерьмо в моём прекрасном детстве. Ещё там, в горном селе, где я рос. И я имел больше шансов встретить в Лечонкае или Железноводске единорога, чем наесться досыта! Ты даже не представляешь себе, что такое многодневный голод. - А я с пятнадцати лет живу как гибрид боксëрской груши, сломанного робота-пылесоса, которого не даёт выкинуть сожаление о потраченных на него деньгах, и… – он шумно выдохнул, – и резиновой задницы из привокзального порно-шопа. И я пью транквилизаторы, чтоб не свихнуться, а потом схожу с ума, заставляя себя их не пить, чтоб не подсесть на них и не превратиться в наркомана. Мне для полного счастья не хватает только стать зависимым от таблеток, которыми меня снабжает де... Захар. - И мы оба – ублюдки. Ну, за счастливые детство и юность! – я «чокнулся» своей кружкой с его, и отпил глоток. Да, растворимый кофе – та ещё гадость! - Почему ты выжил? – спросил Олег, немного помолчав. Я зябко передёрнул плечами, вспоминая свой краткий период юношеской депрессии, когда в семнадцать лет понял, что мне некуда деваться, не на что надеяться и что я сам по себе ничего не представляю. И что я к тому времени уже полгода не слышал, как кто-то зовёт меня по имени. - Наверное, сначала по привычке. А после того, как я получил паспорт и смог вырваться на неделю в Сербию, тётка Тияна сказала, что у неё есть для меня кое-что очень важное, но отдаст она это только после совершеннолетия, потому что так велела моя мать. И ещё два года я жил для того, чтобы получить загадочное наследство. Пару раз накатывало желание сдаться, но я не мог подвести маму, и поэтому тянул лямку дальше. - Кое-что важное… это были письма твоего отца? – догадался он. - Да. Письма и фотографии. Тогда я впервые увидел его. Лазара… У тётки Тияны не сохранились детские фотографии, которые присылали родственникам Жарко и Катарина, и я даже знать не знал, как выглядит мой отец. Мама… пока была жива, она не показала мне ни одной фотографии. Поначалу я был слишком мал для этого, а потом, после его смерти, ей наверняка было больно смотреть на них. Вот и велела хранить ворох писем и несколько выцветших фотокарточек вплоть до моего совершеннолетия. И тогда я решил, что во что бы то ни стало выясню, что случилось с Лазарем. И это стало моей целью, единственной причиной для выживания. Почему я пошёл в армию, я уже говорил. По той же причине выбрал институт и даже смог поступить на бюджет. Я жил только этим стремлением – стать сильнее, заработать денег и поехать в Карелию, чтобы пройти по следам Лазара. Я учился и подрабатывал, загонял себя до состояния зомби, лишь бы не думать и не надеяться ни на что. И так было до тех пор, пока я в двадцать шесть лет не перебрался насовсем в Сербию. Данка и её родители… Они приняли озлобленного и бешеного парня, как родного. Они за несколько месяцев содрали с меня всю скорлупу, всю ежиную колючую шкуру, в которой я сам себя спрятал. Борко учил меня варить кофе и выбирать колбасу, печь ракию и бриться. Честно – я до двадцати шести лет делал это неправильно! А Данка… Она научила меня вновь улыбаться. Просто улыбаться, не скалясь, не огрызаясь, не показывая зубы. - Зачем просить, если можно просто взять, – вдруг произнёс Олег, и я сразу понял, что он зачитывает выученные наизусть слова Лазара из предпоследнего письма. – Зачем объяснять, если можно дать в морду? Зачем смеяться, если можно хмылиться, скаля зубы? Зачем смотреть, если можно надвинуть кепку на глаза, ссутулить спину и идти, крепко держа ремень самодельного чехла для лопаты? Так было проще и понятней – для всех остальных. А мне уже было всё равно. - И когда ты только успел так хорошо запомнить откровения моего отца? – хмыкнул я, а потом догадался. – То есть, пока нас с Данкой не было, ты лазил в моём ноуте и читал письма?! - Да, – не стал отпираться Олег. – Папка не была запаролена. Я… все их прочитал. Все сканы. Не удержался, я… я хотел узнать больше… о нём и… о тебе… Прости. - Да ладно… – я отмахнулся. С одной стороны мне было немного неприятно, с другой – я ведь сам давал Олегу читать то самое письмо. А оно было намного откровеннее тех, что Лазар писал Саният раньше. – Не извиняйся. Прочитал и прочитал. А я-то голову ломал, что с ноутом не так? У меня же порядок документов в «истории» другой был. Ну, и что ты можешь сказать о Лазаре? - Он был озлобленный и бешеный. И очень одинокий. И… как и ты, он жил стремлением… уехать. К Саният. Но… – Олег нервно отхлебнул кофе. – Но боялся признаться в этом даже… даже себе. И просто жил, ни на что не надеясь. А тот сон... Ну, об офицере... Лазар ни разу не написал ничего подобного, а в последнем письме начал сразу с того, что его во сне убил офицер без лица. Я думаю, – Олег с сомнением покосился на меня, но продолжил: – что он не смирился, а принял тот факт, что скоро умрёт. Как солдат, которого послали в безнадëжный, но очень важный бой. - Точно, – согласился я. – Он был именно таким. И я почти стал таким же. - Ты похож на Лазара, а он, несмотря ни на что, был нормальным человеком! Ты можешь гордиться своим отцом! А я… а мне чем гордиться, как мне вообще можно хотеть жить? - Гордись собой. После пережитого ты должен был поехать крышей, а ты, если убрать в сторону неспособность говорить гладко дольше двадцати секунд и нервную реакцию на упоминания о твоём деде – вполне себе адекватный человек! – честно сообщил я, закуривая донельзя измятую папиросу. - Это всё привычка общаться через чаты. Там много слов не нужно. А по поводу поехавшей крыши… Я старался. Я читал, что бывает с такими, как я, во что они превращаются, смотрел документальные фильмы, фотоотчёты, и пытался сам привести в порядок свою голову. Я уже лет в семнадцать понял, что со мной что-то не так, что я начинаю... что я думаю неправильно! Поэтому я начал искать способ не сойти с ума – изучал форумы, книги, бесплатные курсы, статьи в интернет-изданиях… Я не хотел и не хочу становиться поехавшим маньяком с какой-нибудь дикой фиксацией. Я боюсь потерять то, что от меня осталось. Поначалу я мечтал освободиться, а потом перестал мечтать и начал хотеть просто жить. - Двадцать шесть секунд. Рекорд! – я не удержался и легонько поддел его. Олег не обиделся. - Ну, не зря же я на шестнадцать каналов по психологии подписан, могу иногда справляться с самим собой. А теперь у меня есть возможность… сбежать отсюда. Забыть о них… о всех… Но я не понимаю, зачем? Не представляю себе, что можно жить… просто так. Это будет похоже… на прежнюю жизнь… но без визитов к де… де… Чёрт! – Олег зло ударил кулаком по ступеньке, и она издала тихий треск. – Ты понял… - Ты судишь о будущем по прошлому, но ты не прав. В жизни гораздо больше красок и теперь у тебя есть возможность увидеть их все. - Какая разница, если я их почти не различаю? - Знаешь, я как-то не очень хорош в философских спорах. Давай лучше ещё раз выясним, у кого была более дерьмовая жизнь? В этом вопросе у нас как-то больше понимания! Начну первым. Соседские мальчишки вместе с моим двоюродным братом сбросили меня в реку, чтобы посмотреть, утонет ли такое говно, как я, или нет. Меня выловил поселковый пастух и оставил блевать водой на берегу. Я болел две недели и единственными лекарствами, которые получил, были две кружки тёплого, вонючего козьего молока и таблетка анальгина. - Перед тем, как… – Олег напрягся, словно пытался поднять тяжёлую штангу, но всё же смог произнести вслух запретные слова, наконец-то проговаривая их вслух перед кем-то живым, признаваясь в случившемся. – Перед тем, как впервые изнасиловать, дед избил меня моей любимой удочкой. Сломал её... Мы рыбачили на берегу, и он вдруг сорвался, набросился на меня, и в первый раз... меня... Он сделал... поимел меня прямо на камнях, в заливе. Я тогда впервые подумал о том, что мне лучше было бы упасть в воду и... и прекратиться. Я так и не смог понять – почему он так поступил со мной, почему возненавидел! Было как-то не до вопросов, сам понимаешь, а сказать хоть кому-то я не мог, ведь… Захар, он… до того момента только он один из всей семьи видел… видел во мне человека, не пренебрегал мной! - Сука… и предатель. Ладно, в пятнадцать лет, когда я подрабатывал в автомастерской, меня придавило машиной, и хозяин не спешил меня вытаскивать. Он ещё ещё утверждал, что пока я валяюсь под днищем, то вполне могу поменять сальники. Я полгода после этого жидкой овсянкой питался. Про сортир промолчу, ладно? Ханифа, моя опекунша, отжалела мне пачку аспирина и подзатыльник. - Когда родители заметили, что я заглядываюсь на девчонок, то они устроили мне головомойку и запретили даже думать о том, чтобы начать с кем-то встречаться. Дед, узнав об этом, избил меня, почти при родителях – они смотрели телевизор в соседней комнате, наверняка всё слышали, а потом… – он замолчал, собираясь с духом, и медленно, через силу, договорил, то и дело вздрагивая всем телом: – Потом снова поимел меня. Он так впечатал меня лицом в диванную подушку, чтобы никто не слышал мой крик, что я едва не задохнулся. Даже не помню, как оказался в своей комнате… Родители послушали деда и заперли меня, дня на два, кажется, и впервые заставили пить таблетки, чтобы я… я не думал, ну… о девчонках и прочем, сказали, что мне нельзя даже смотреть на них. А мне от тех таблеток стало так… всё равно, безразлично, и я даже был рад, что они у меня есть. - В армии меня однажды во время драки в сортире макнули головой в унитаз с дерьмом, – признался я и залил рот тяжёлым дымом. – После этого мне пришлось стесать кулаки о чужие рожи и попасть разок на «перо», чтобы это «купание» не прилипло ко мне, опустив ниже плинтуса. Последнему, кто попытался о нём напомнить, я выбил несколько зубов и повредил глаз так, что парень наполовину ослеп. Меня были готовы арестовать и отдать под военный суд, но побитый мной сослуживец неожиданно забрал заявление и сказал, что сам споткнулся и упал лицом на спинку кровати. Это я, ещё до того, как меня конвоировали на гауптвахту, пообещал солдату вырезать ему ножом второй глаз и заставить его сожрать, если он не заткнётся. Мне… мне никогда не было жаль того парня. - Марина закатила истерику, когда узнала, что я хочу сходить на её выпускной в школе. За девятый класс, он был не так важен, и я надеялся, что мне разрешат прийти к Маришке, посмотреть, как ей будут вручать аттестат, но... Меня заперли в сарае, до утра, чтобы я не вздумал сбежать и испортить сестре вечер. Марина никогда не звала меня братом, она сразу поняла что… что к чему, но тогда она впервые сказала, что я ей никто. - Я пока что выигрываю. Так, продолжу… Моя первая девушка развела меня на деньги и бросила, украв, к тому же, две пачки гречки. Это было очень подлый удар, Олег. Студенческие годы, сам понимаешь – потеря еды расстроила меня куда больше, чем её уход. - То, как я выгляжу… это не моё решение. Это блажь деда, чтобы я хоть как-то… походил на мужчину, – Олег издал невесёлый, горький смешок. – С бородой очень неудобно, надо ухаживать за ней, а мне лень. Но если я не стану этого делать, то мне будет… больнее, чем обычно. - Мой сосед по общаге, с которым мы очень хорошо ладили, на четвёртом курсе ударился в радикальный ислам и попытался отрезать мне сначала яйца, а потом и голову, потому что узнал, что я незаконнорожденный сын балкарки и русского. Это был один из самых страшных моментов в моей жизни – когда я проснулся посреди ночи и понял, что он уже стащил с меня трусы и примеривается ножом к самому дорогому. В общем, он оставил мне шрам на левом бедре, а я ему сломал нос, челюсть, четыре рёбра и обе руки. - После того, как дед заставил меня пить транквилизаторы, одноклассники начали ко мне цепляться, потому что я стал похож на идиота, мог врезаться в стену, путался в ответах на уроках, да и с речью поначалу возникали проблемы. Если я пытался защитить себя и дать сдачи, то дед потом наказывал меня. По-разному… Я привык терпеть, пока меня бьют, потому что лучше трещины в рёбрах, синяки и порванная одежда, чем то же самое, но уже с порванной задницей. А спортзал… сублимация, чтобы падать от усталости и не думать. - Восемь лет назад я почти женился, – я глубоко затянулся, вытаскивая из себя ещё один крючок застарелой боли. – Переехал в Сербию, отмяк и влюбился. Цайя приняла меня таким, каким я был, иногда даже смеялась над моими шутками и искренне радовалась каждый раз, когда мы встречались. Мы даже какие-то планы строили на будущее, и я был уверен в том, что этого хватит для того, чтобы прожить всю жизнь вместе. Она работала гидом, возила туристов по Воеводине. Цайя мечтала проехать по всей Европе, увидеть мир. Когда ей предложили работу за границей, она, не думая, согласилась. Я пытался отговорить её, мне ужасно не хотелось расставаться с ней, и мы поругались… Я был готов запереть её дома и никуда не пускать, это предложение выглядело слишком завлекательным, сказочным и ненастоящим, и я ужасно боялся того, что случится с Цайей, если её обманут. Она... – я сглотнул, ощущая тупую боль в подреберье, – я не просто любил, я обожал её, не мог допустить мысли о том, что с Цайей случится что-то плохое и был согласен разругаться с ней напрочь, но не позволить совершить глупость и уехать из Сербии. Данка поддержала меня, когда я попросил о помощи, и выкрала билеты Цайи, забравшись в дом с помощью своих отмычек. Не помогло… Цайя купила новые, а её мать вызвала полицию, когда мы ругались накануне её отъезда, и я два дня просидел в участке. Моя невеста, пользуясь этим, уехала сначала в Чехию, где дождалась своего проводника в лучшую, успешную жизнь, а затем улетела в Германию. Через полгода её труп нашли в наркоманском притоне, в Осло, и норвежцы смогли установить только то, что Цайя последние два месяца своей жизни продавала себя за дозу дешёвой синтетической наркоты, разъедающей мозг и мышечные ткани, превращающей человека в тупое, опустившееся животное. В её смерти мать Цайи поначалу винила меня, потому что я так и не смог удержать свою невесту дома, потом попыталась повеситься. - Чтобы я вернулся из института домой, дед… навестил меня… в общаге, – Олег ненадолго замолчал, собираясь со словами и мыслями, тихо выругался, а потом продолжил неровным голосом: – А после… после того как за… закончил и отпер дверь, он пообещал, что если я срочно не заберу документы и не отчислюсь, то… то он скажет родителям, что я… в общем, что я – педик, и отправит на освидетельствование, чтобы получить тому доказательство. Отец убил бы меня. Просто. На месте. Теперь я понимаю, почему у него такая лютая ненависть к… ну, к подобному, он в бешенство впадает, когда видит кого-то другой ориентации, или вообще слышит о чём-то таком. У меня не было выбора, и я вернулся. Тогда я ещё на что-то надеялся, не хотел… чтобы отец презирал меня ещё больше и ненавидел. Ему бы… ему было бы плевать, даже если бы он выслушал, и понял… что я не сам, что не хотел! Что… - Кажется, пора подвести итоги, – решил я, почувствовав, что следы от вырванных крючков начинают кровоточить и болеть сильнее, чем это можно было вынести не срываясь в краткосрочный запой. – Хватит меряться, у кого больше. Если не по размерам, то по объёмам случившегося в жизни дерьма мы с тобой, кажется, равны. Лучше ответь – ты разве не думал хоть раз заявить в полицию о насилии? - В полицию?! Радован, Захар занимал кресло директора завода и под ним лежал весь Дягильск. Меня бы слушать никто не стал, сразу бы де… Захару сдали. А родители… Итог был бы один – отец всё равно бы убил меня. Он уверен, что… – Олег замолчал, нервно стуча пальцами по кружке с остывшим кофе. - Что жертва виновата ещё больше, чем насильник? – понимающе спросил я, и Олег кивнул. Мне не удалось сдержать скабрезный смешок: – Забавная позиция, особенно учитывая тот факт, что ему самому в далёкой юности едва не наделали новых дырок в заднице! Кажется, он тогда был очень даже против расширения вентиляционного канала! - А ещё огласка… мать бы не пережила этого. Дед ведь ей отец, она его любит. - Ну да, как это знакомо, – я одной затяжкой докурил папиросу и затушил её о землю. – Лживое благополучие. Прикрытие собственной задницы за счёт чужой. Ладно, ты допил кофе? - Да, а что? - Пойдём, посмотрим, что интересного можно найти в Питере. Если, по-твоему, в жизни нет красок, значит надо их добавить. - Радован, я тебя не понимаю, – в голосе Олега послышалась настороженность. Ну да, после таких разговоров чего угодно ожидать можно! - Первое – зови меня Радо. Второе – ты давно в кино бывал? Во-от, значит, нам надо найти самый крутой кинотеатр в Питере и посетить его. И ещё парочку хороших мест, вроде ресторана с поддельной балканской кухней и какого-нибудь английского паба с казанским пивом. Хотя, последнее лучше вычеркнуть из списка дел, пиво надо пить на лавочке у реки, пряча бутылки от ментов. Ну, ещё мы обязаны будем посмотреть на грифонов, сфинксов, дворы-колодцы и подзаборных спившихся интеллигентов. Визитные карточки города, как-никак, разве можно мимо них пройти? И третье… - Что – третье? - Если тебе не нравится борода, так сбрей её, балбес, и все дела!

***

      Мы почти час просидели за моим ноутом, прикидывая, куда можно сходить в Питере, чтобы хорошо провести время с учётом того, что Олег не очень хорошо переносил людные места. Набросав план прогулки, я вручил парню жестянку с письмами Саният и отправил его читать их. У него тряслись руки, когда он перекладывал сложенные листочки бумаги, осторожно разворачивал их и, при свете включенной на вытяжке подсветки, разбирал округлый женский почерк. Для Олега письма Саният были чем-то вроде святых откровений для верующего, и я был с ним полностью согласен. Мама была очень светлой и лёгкой женщиной, рядом с ней жизнь казалась простой и лёгкой, и дело было не только в том, что Саният приходилась мне матерью. Этим она была очень схожа с Данкой, и я был уверен, что если бы у неё был шанс узнать мою повзрослевшую сестру, то они бы точно подружились. Я помню, как мама носила её, четырёхлетнюю егозу на руках, дула ей в носик, отчего сестра заливалась хохотом, и звала её синичкой. А ведь когда мы приехали в Бела-Цркву, маленькая Данка испугалась нас и спряталась под лестницей, долго не выбиралась оттуда, а потом, познакомившись с Саният, хвостом ходила за нами и пищала от восторга, радуясь тому, что у неё появился старший брат. Мы не понимали друг друга, говорили на разных языках, но мама каким-то загадочным образом сумела нас подружить и накрепко связать на всю жизнь. Это словно было её призванием – делать жизнь дорогих ей людей счастливой и лёгкой. И её письма, адресованные Лазару, были пронизаны светом и прочной надеждой, она умела видеть хорошее там, где я бы нашёл одно лишь дерьмо и грязь. Я знал, что именно её письма не давали отцу сдаться.       Пока Олег читал, полностью погрузившись в жизнь моей матери, я сидел рядом с ним и чинил разбитый мной светильник. После полёта в стену корпус обзавёлся парочкой трещин, а шнур питания оказался вырван из платы, и мне предстоял тяжкий труд по ликвидации собственных косяков подручными средствами. Олег, заметив, чем я занят, не смог сдержать облегчённого вздоха, и я понял, что он действительно боялся темноты. Не обычной, ночной, которая разливалась за стенами дома, а тесной темноты закрытой комнаты, в которой его ждали кошмары и… родной дед.       Я чинил светильник и то и дело косился на раскрытые листы маминых писем, выхватывая из них то отдельные фразы, то целые абзацы. Мне было тяжело удержаться от этого, не прикоснуться лишний раз к словам и мыслям Саният.       «В госпитальном парке зацвёл миндаль. Кажется, что деревца стоят в розовом снегу, такое всё вокруг нежное и невесомое. Я ходила вечером на ту скамейку, где ты рассказывал мне про устройство пулемёта М240, и пела. Настроение было такое хорошее, я едва во весь голос петь не стала, и случайно напугала двух офицеров, которые сбежали из палаты, чтобы на свежем воздухе распить спирт с чурчхелой. Я так на них кричала! За чурчхелу. Ну, кто же этой гадостью закусывает?! Лазар, ты же помнишь, какая она ужасная на вкус? Спирт надо заедать горьким шоколадом, чтобы он крошками осыпался по пальцам и его можно было подбирать с шуршащей фольги. А завтра я поеду на другой конец города за колготками. Это будет битва, достойная воспевания в легендах – толпа женщин, пытающихся урвать у фарцовщика упаковку нейлонового счастья. Обещаю, что буду сражаться достойно! Может, ещё и ткань на юбку смогу добыть. Мы теперь как доисторические люди, живём охотой и собирательством. Охотимся на дефицит и собираем бутылки, железки, и остатки гордости. Только пока у меня есть одна из тех шоколадок, это всё не важно. Лазар, ты не забывай сам есть сладкое, помнишь, я объясняла тебе, почему сахар очень важен? Если у вас в Ленинграде нет сахара, то добудь у какой-нибудь бабушки прошлогоднее засахарившееся варенье. В крайнем случае, его можно заваривать кипятком. Я сама так делаю с кизиловым вареньем, и поверь мне – это вкусно! Вот сижу сейчас под цветущим миндалём, пишу тебе письмо и пью его. Лазар, а на карельских болотах растут цветы? Какого они цвета?»       Лазар добывал не варенье, а сгущёнку – то, что мог. Потому что так ему сказала Саният…       В шесть утра я разбудил Данку, сунув ей под нос чашку с крепким кофе, и едва ли не пинками погнал сонную сестру в ванну. За полчаса она успела проснуться, привести себя в порядок и даже накраситься. Труднее было оторвать Олега от писем, но мне это удалось. Пока они оба собирались, я вычистил салон машины, вытряхнул коврики и прошёл по сиденьям щёткой. В салоне ещё чувствовался слабый отголосок духов Анны, и он меня безмерно бесил. Как и то, что на подголовниках заднего сиденья я нашёл несколько светлых волос, оставленных Леонидом. Собрав эту дрянь салфеткой, я забросил её в бардачок, чтобы выкинуть где-нибудь по дороге. Кое-как запихнув Данку с Олегом в машину, я погнал в Питер – тратить время и деньги. Один день поисков можно было потерять, проведя его без особых забот и дел. Один день, который был нужен нам всем.       В половину десятого мы были уже в Питере, возле торгово-развлекательного центра «Европолюс». Ходить в кино полагалось вечером, но тогда бы мы оказались среди большого скопления народа, и поэтому я решил, что зрелищем можно насладиться и с утра. Среди детских мультфильмов, которым отводили самые первые сеансы, затесалась завершавшая свой прокат на экранах историческая драма про боксёра, и на неё-то я и купил билеты. В баре можно было купить пива, в зале нас ждали не обычные кресла, а удобные мягкие диваны, стоящие друг от друга на приличном расстоянии, к тому же, кроме нас, на это кино почти никто не пошёл. Данка то и дело щёлкала «Пентаксом», пока не начался показ, а потом перебралась на диван к Олегу и вместе с ним следила за становлением Джема Белчера, знаменитого боксёра, который пять лет удерживал звание чемпиона всей Англии, с тысяча восьмисотого по тысяча восемьсот пятый. Кроме Рассела Кроу, из-за которого, честно говоря, я «Короля ринга» и выбрал, в фильме снимался ещё и Мартон Чокаш, и это был уже подарок для Данки, обожавшей новозеландского венгра. Хотя, как по мне, он уже навсегда застрял в нише второплановых злодеев, и пускать на него слюни было дело глупым и напрасным. Всё равно никого круче Иржи из «Трёх Иксов» он уже никогда не сыграет.       Из кинотеатра Данка с Олегом вышли явно под впечатлением от фильма, и мы ещё полчаса обсуждали его, сидя на бортике фонтана, расположенного на первом этаже торгового центра. А потом я повёз всех завтракать. Как и обещал Олегу – туда, где подавали балканскую еду. Добираться было недалеко, на Петроградку, но мы двадцать минут простояли в пробке перед въездом на Кантемировский мост, а потом ещё пришлось кататься кругами, потому что сестре обязательно надо было посмотреть на Музей Артиллерии и сфотографировать выставленные перед ним пушки. К счастью, внутрь мы не пошли, и к часу дня удалось добраться до ресторана. Жаба, сидевшая внутри меня, истерично пищала и пыталась вцепиться лапками в каждый рубль, который я, не считая, тратил, но мне удавалось заглушать её голос. В конце концов, когда ещё выдастся возможность прилично гульнуть в Санкт-Петербурге? И мы гуляли. Данка радовалась каждой мелочи, Олег, пусть и кривовато, но улыбался, проявлял интерес к окружавшей его действительности, а я был доволен тем, что после ночного разговора на душе стало легче и надеялся, что не только мне. По крайней мере, когда в торговом центре я несколько раз задевал парня плечом, избегая столкновения с другими посетителями, он вздрагивал, но не пытался шарахнуться в сторону. Кажется, это можно было счесть успехом!       От ресторана я не ожидал ничего выдающегося и, честно говоря, немного опасался, что нас встретит стилизация под национальный колорит, многочисленная вышивка, аляповатые горшки и развешанные по стенам детали национального костюма, вроде шайкачи или конджи, но в результате оказался приятно удивлён. Бело-серая гамма обстановки, в которой Олег сразу расслабился и прекратил нервно оглядываться, разбавлялась неброским декором в виде глиняных тарелок на стене и выпиленным из дерева контуром Балканского полуострова. Самая суть ресторана, его мякотка, раскрывалась в меню, где соседствовали сербские, болгарские, румынские и даже хорватские блюда. Последние Данка обфырчала и категорически заявила Олегу, что есть их не рекомендует, после чего начала терроризировать официанта расспросами о составе плескавицы и соусе для сармы, и плевать ей было, что бедняга не понимал ни слова! В итоге, разорив ресторан на запасы брынзы и расцеловавшись с шеф-поваром, оказавшимся действительно выходцем из Сербии, Данка потащила нас смотреть на крейсер «Аврора», стоявший на вечном приколе у Петроградской набережной.       Оставив машину на парковке возле станции метро, мы всю вторую половину дня гуляли по Питеру, пили кофе и слушали Олега, рассказывающего о городе. Он неплохо знал историю северной столицы и, если не обращать внимания на паузы между словами и нечастое заикание, из него получился хороший гид. Мы заходили в мелкие магазинчики и кофейни, ели шаверму, сидя возле знаменитых сфинксов на Адмиралтейской набережной, и пасмурный сырой день, пронизанный ледяным ветром с Невы, казался светлым и тёплым.       Во время прогулки нам встретился барбершоп. Олег было рыпнулся в его сторону, но, видимо, вспомнил, что у него нет денег, отступил, и мне пришлось едва ли не пинками загонять парня внутрь. Да, бороду можно было состричь и дома, но раз уж он так сильно её не любит, то пусть и избавляет его от растительности другой человек, чтоб Олег поменьше касался ненавистного ему «веника».       На улицу парень вышел с щетиной вместо ставшей уже привычной «лопаты» и очень коротко состриженными волосами, счастливый до такой степени, что начал говорить без запинок. Благодаря отсутствию густой бороды стала видна ямочка на подбородке, из-за которой, да ещё из-за немного неловкой улыбки, он выглядел моложе, и казалось, что Олегу никак не больше двадцати трёх лет, только морщины у глаз выдавали возраст. Но ведь к ним можно было не присматриваться!       Мы ходили на Марсово поле, и Данка снова уговорила меня купить цветы, обычные гвоздики, а потом долго объясняла удивлённому Олегу, почему надо чтить память и благодарить тех, кто погиб ради нас, ещё нерождённых потомков. Возле Спаса на Крови меня едва не обокрал какой-то ушлый чернявый тип, и Данка с Олегом еле успели оттащить меня от него, когда я решил не ограничиваться выломанной рукой, а перейти к более радикальным методам убеждения в том, что воровство есть грех, тем более если он совершён возле ворот церкви. Устроенная мной возня привлекла внимание полицейских и нам пришлось бежать прочь, скрываясь среди туристов. Данка хохотала, а Олег то и дело дёргал её в стороны, не давая врезаться в прохожих. Потом мы курили на набережной Грибоедова, у Итальянского моста, и смотрели как горит огнями вечерний стылый Питер. Папироса переходила из рук в руки, как трубка мира, и дым мешался с поднимающимся от воды туманом. А рядом, терзая старую гитару, уличный музыкант пел про холодные руки каналов и нетающий снег, про пение скрипок и последний выстрел…       Когда мы стояли у грифонов на Банковском мосту и я смотрел на то, как Олег пытается удержать лезущую на них ради хорошей фотографии Данку, со мной связалась Нина Анукова. Приподнятое настроение тут же оказалось сметённым в реку дворницкой метлой – ничего хорошего от этого звонка ждать не приходилось. Или Нина вспомнила что-то важное об отце, или это была какая-то подлянка. - Радован? – взволнованным голосом спросила она, и мне пришлось отойти подальше от очередного музыканта, орущего про вещую встречу. – Радован, это вы? Я… хотела бы с вами встретиться. Как можно скорее. - Сегодня? - Да! - Я сейчас не в Дягильске и смогу вернуться не раньше десяти вечера. Может, лучше я навещу вас завтра? - Нет! Приезжайте сегодня, я буду ждать, – потребовала она и отключилась. А я смотрел на смартфон и меня обуревало желание запустить им в реку, чтобы он ушёл на дно в компании с надеждами на спокойный вечер. От этого требования немедленно явиться в гости не попахивало, а натурально разило западнёй. И что мне оставалось делать?       Первым делом я убрал смартфон в карман куртки, потому что вспомнил, что за новый придётся платить, а денег жалко, а вторым – сообщил Данке с Олегом об изменившихся планах. Сестра чуть не свалилась с почти покорённого грифона, но Олег успел её подхватить, да так и застыл, держа Данку на руках и слушая новость о том, что меня ждут в гостеприимно расставленную ловушку. - Я поеду с тобой, – заявил Олег, когда я рассказал о звонке Нины. - Ты сдурел? Это точно засада, причём на одного меня. Если бы старухе было что сказать, то она бы сделала это по телефону, а не требовала моего приезда! У неё же дома внуки, нахрена ей на ночь глядя в доме чужой мужик? Так что я отвезу вас с Данкой в Ларичево, и вы будете ждать меня в безопасности. - Вот ещё! – фыркнула сестра, не желая слушать мои доводы. Она спрыгнула на асфальт, поправила куртку и безапелляционно заявила мне: – Я еду с тобой, а Олег останется в доме, чтобы его не нашли родственники. - Если это из-за меня, то я должен показаться им… на глаза… чтобы от вас отстали! – в его голосе звучала нотки отчаянной храбрости, с которой обычно солдаты пёрли грудью на пулемёт. - Мы не для этого тебя прятали! - Оставишь в Ларичево, я… я… я пешком к Ануковой отправлюсь. Я же знаю, где она живёт! – заявил он мне, и я слегка охренел от такой наглости. Олег решил мне угрожать!       Я засмеялся, сбил кепку на затылок и поднял голову наверх, чтобы увидеть свинцово-серое вечернее небо. Вокруг нас ярко сияли огни, спешили возвращавшиеся с работы люди и стояли в пробках мигающие красными огнями машины. Сырость и алые отблески. - Это может быть опасно. Олег, ты уверен? - Да, – только и сказал он. – Я не имею права отсиживаться в стороне, пока вы… пока вы будете решать мои проблемы. - Отлично. Тогда пошли за тачкой. Вы не помните, где я её бросил? - На набережной! – беззаботно ответила Данка и нагло подхватила Олега под руку. - Вспомнить бы ещё, на какой именно. Их ведь в Питере, кажется, больше двух. Вы в курсе?