Культ предков

      Я уехал из Ларичево в Питер на такси – садиться за руль после того количества ракии, что я выпил, было слишком глупо. К счастью, водитель в этот раз попался молчаливый, и всю дорогу до Питера тишину в салоне разбавляла только нейтральная музыка из его смартфона. Дома я оставил на столе записку с просьбой никуда не уходить, сидеть ровно и наслаждаться отдыхом. Я должен был сделать то, что задумал накануне, один. Без свидетелей и лишних вопросов.       Когда такси стояло в пробке на проспекте Энгельса, мне начал названивать кто-то с незнакомого номера. Я сбросил раз, другой, а потом мне пришла эсэмэска – «Возьми трубку, мудила. Это Марина. Надо поговорить». Я отправил ответное сообщение, написав ей что освобожусь через полчаса и тогда перезвоню сам. Общаться с ней в присутствии водителя я не хотел. Такси довезло меня до улицы Коллонтай, и я мог только посмеяться над этой иронией – лучшее заведение из числа тех, в чьих услугах я очень нуждался, находилось именно здесь, рядом с домом Саватеева, неприятно напоминая о несбывшихся надеждах на обретение ещё одного кусочка головоломки под названием «Жизнь Лазара».       На решение той задачи, что я перед собой поставил, ушло даже не двадцать, а всего восемь минут, и в половине десятого утра я смог позвонить Марине. - Что за хрень происходит?! – закричала она, только услышав мой голос. – Что ты наговорил этой дуре-следачке, если она решил задержать моего дедушку?! - Вы нашли Анну? – только и спросил я, присаживаясь на лавочку возле чужого подъезда. - Какого хрена тебя это волнует?! - Да меня это никак не волнует. Обычная вежливость. - Вежливость? Из-за твоей вежливости дедушка полночи просидел в КПЗ! Эта сука в погонах засунула старого человека за решётку, а потом ещё и велела мне явиться на допрос! Мне! И отцу! - И кто мне говорил про задранный нос? – я хмыкнул. – Вы что, неприкасаемые? Давно из касты брахманов вышли, а, Марин? Да и сколько твоего деда продержали за решёткой? Два часа, три? - Четыре! Мы едва смогли добиться его освобождения, хорошо хоть дядя Миша вспомнил о том, что когда-то дружил с дедушкой, – Марина всхлипнула. – Что ты затеял? Зачем ты портишь жизнь моей семье?! - Вы сами себе её испортили. Двадцать восемь лет назад, тринадцать лет назад, каждый день портили. А теперь пытаетесь отмыться. - Да не знаем мы ничего про твоего мёртвого отца! Не знаем! - А я не был бы так уверен. Во всяком случае, твои родители упрямо скрывают от меня подробности ночи на лодочной станции, да ещё и нашли в себе наглость делать вид, будто знать не знали о моей бабушке, хотя это точно было не так! Даже позавчера, когда я разговаривал с ними в твоём кабинете, – я машинально коснулся стянувшейся ссадины на губе, – они до последнего темнили и корчили таинственные рожи. И ещё много о чём они умолчали, даже друг друга зачем-то обманывали, играя в лицемерную благопристойность. - О чём ты? - Сходи к Терёхиной, поговори с ней. А потом перезвони. Если тебя так волнует судьба твоей семьи, то тебе это будет полезно. - Да пошёл ты! – зло крикнула Марина. – И Олегу, дебилу этому недоношенному, передай, чтоб он сдох! - И тебе доброго утра, – ответил я и отключился.       Второй раз она называла Олега недоноском. Ради простой ругани так оскорблять никто не станет, тем более родная сестра, которая многое знает о семейной истории.       Я обернулся, посмотрел на вывеску над дверью, из которой вышел пять минут назад. У меня была стопроцентная уверенность в том, что моя дикая догадка окажется правдивой, и мне было даже немного не по себе от того, что за граната с выдернутой чекой могла оказаться в моих руках вместе с результатами заказанной мной услуги. А потом я поехал на Комендантскую площадь, где, согласно Гугл-картам, обитали барыги и торгаши всех мастей – требовалось восполнить денежный запас, который за это утро успел изрядно оскудеть. Да и увеличившийся состав нашей поисковой экспедиции сказывался на расходах, выросших на треть.       Пока я мотался по Питеру, ждал результатов и смотрел на помпезные дворцы рухнувшей империи, мне в голову пришла ещё одна мысль. С какой всё-таки стати Нина Анукова обратилась в полицию, да ещё так поздно? И говорила ли она мне правду, когда мы с Данкой в первый раз навестили её? Чудилось постороннее вмешательство, но я даже понять не мог, кого стоит подозревать. Кроме того, меня начинало уже откровенно бесить чувство неясного узнавания, смутные, неоформленные чётко догадки, которые то и дело пытались вырваться наружу в самый неподходящий момент при любой случайной фразе, которая задевала что-то в моём убогом ассоциативном мышлении. Промаявшись полчаса, я не вытерпел и написал Терёхиной, попросив её разузнать для меня кое-что. Так, мелочь… Точнее, две мелочи, от размышлений над которыми у меня уже начала болеть голова. А мне хватало и похмелья для того, чтобы в полной мере наслаждаться мигренью!       В Ларичево я возвращался на той самой двухчасовой электричке, на которую мы едва успели после первой встречи с Саватеевым. В пакете, помимо запечатанного конверта с результатами моих нездоровых домыслов, позвякивали две бутылки ракии и одна чешского ликёра, которые мне удалось купить в магазине импортной выпивки. Цены, конечно, кусались, но не мог же я вернуться с пустыми руками! Всю дорогу я смотрел в окно, на красно-жёлтые, пылающие деревья, и осторожно выстраивал в голове ту логическую цепочку, которая заставила меня заплатить двадцать тысяч за одну бумажку. Я ощущал фантомные боли в кошельке, но был уверен, что моя затея стоила каждого рубля. Тем более, что я возместил всю потраченную сумму, да ещё и остался в большом приятном плюсе. Но… двадцать тысяч! Это же почти сорок тысяч динаров, новый гриль купить можно, а то старый прогорать скоро начнёт.       В доме Андрюхиного родственника меня встретили бардак и хаос. По полу, столу и шкафам тянулись белые мучные следы. Пахло чем-то сладким и сдобным, на полу возле телевизора громоздилась пирамида из грязных чашек, а Данка с Олегом, сидя посреди гостиной, играли в карты. В голове сама собой возникла ассоциация с детьми, оставленными «на хозяйстве» в отсутствие родителей. Корчить из себя серьёзного взрослого человека я не собирался, как и пенять за мучной армагеддон – если Данка, с её-то любовью к чистоте, решила, что может позволить себе устроить свинарник, значит, так было нужно.       Аккуратно поставив пакет с бутылками на более-менее чистый стул, я уселся на пол, вытянул ноги и полез за папиросами. - Хорошо день прошёл? – спросил я сестру. Она радостно закивала, довольно щуря глаза. Олег тоже кивнул, посмотрел на свои карты, а затем попытался заглянуть в Данкин веер, пользуясь тем, что она отвлеклась от игры. - Мы мрежицы пекли! Представляешь, у нас ничего сладкого не осталось, кроме хозяйских конфет с орехами, но неизвестно, сколько они в шкафу пролежали, да и разве их на нас на всех хватит? Вот и пришлось выкручиваться. Ну и… увлеклись чуть-чуть! Но мы тебе оставили немножко. Вон, возле чайника тарелка стоит.       Я повернул голову и кое-как смог разглядеть тарелку, на которой высилась огромная горка свежих, пышных слоек. Ну да, чуть-чуть... - Здорово. Давайте гулять пойдём, а? Там, на улице, солнце появилось, жаль его упускать, – я закурил, прислонился затылком к прохладной ножке стола. Как же было хорошо вернуться туда, где меня ждали! – Олег, ты как смотришь на идею прогулки? – я повернулся к нему и внимательно посмотрел в светлые, но уже преставшие быть тусклыми, глаза. На лице алели ссадины, губы были разбиты так же, как у меня, и мы оба наверняка выглядели до жути неприглядно, как два гопника из Сараево. Самое то, чтобы шляться по округе и пугать местных. - Пошли на Снетковское озеро, – предложил он, стараясь вытянуть из Данкиных карт самую крайнюю, которая то ли ему самому была нужна, то ли мешала. – Тут недалеко, километра три всего. Можно взять с собой одну из тех бутылок, что ты привёз. Им дома одним будет скучно, – он всё-таки выдернул у Данки карту и тайно сбросил её в отбой. Значит, мешала. - Отлично! – обрадовалась Данка. – Радо, ты подожди чуть-чуть. Я сейчас приберу тут быстро, напою тебя кофе, и пойдём! Олег, врати мог краља на његово место! – она резко повернулась к Олегу и погрозила ему кулачком. – Иначе ћу ти опет узети све десетине! - Да не брал я его, – самым честным голосом ответил парень, но Данка, не поверив, тут же бросилась на него в попытке выдернуть веер и глянуть карты. Я сидел и смотрел на эту возню, и нисколько не переживал ни за сестру, ни за чужого парня, который позволял себе хватать Данку за плечи, держать за руки и смеяться вместе с ней, когда карты разлетелись во все стороны, усеяв пол и попав в грязные чашки. Это выглядело красиво, уютно и так спокойно, что мне захотелось заснуть, позволив себе расслабиться в атмосфере домашнего умиротворения, которая в последние десять лет стала для меня настоящим наркотиком.

***

      Минут через двадцать, когда Олег, домыв стол, отправился переодеваться, я подступил к Данке. Она вытирала посуду, стоя возле разделочного стола, и напевала себе под нос одну из песенок Элис Фрэнсис, не обращая на меня внимания. - Что я пропустил? - Очень многое, – хмыкнула она, сразу поняв, что я имею в виду. – Два часа игры в прятки по маленькому дому и разговор через гугл-переводчик, потому что у меня не хватило терпение разъяснять каждое второе слово, которое Олег не понимал. Ты не представляешь себе, сколько сил мне пришлось потратить на то, чтобы он перестал шарахаться от меня. Кажется, Олег вбил себе в голову, что без твоего оградительного присутствия он обязательно совершит какое-то страшное преступление и поэтому героически «спасал» меня от себя. - Дурик, – фыркнул я, представив себе попытки Олега спрятаться от Данки. Я сам когда-то пытался совершить подобную напрасную глупость, опасаясь себя самого и того, что могло ударить мне в голову. Данка быстро разбила в пух и прах все мои доводы, а потом потащила на рынок, воровать с прилавка ароматные, ещё горячие прои. – Ну, а потом что было? - Потом? Когда я смогла объяснить Олегу, что ему не о чем беспокоиться, кроме как о муке, засыпавшей его джинсы, он наконец успокоился и попросил зелёный чай, потому что привык пить именно его, и сказал, что на обед сам приготовит мясо, так как я кладу в него слишком много специй. – Данка вытерла руки полотенцем и закусила губу, слепо глядя на пластиковый фартук над плитой. – Он впервые о чём-то попросил. Сказал о том, что он сам хочет. Мне казалось, что его удар хватит! Радо, ты не представляешь себе, как его трясло, когда он высказывал мне обычные простые просьбы! Олег так боялся… А ещё мы с ним поговорили. О тебе. Засыпали его ноут мукой, и пока Олег его отчищал, я рассказала о том, почему кричала вчера, в кабинете, когда… - Когда пыталась заставить меня очнуться. - Да. Я объяснила Олегу, что вы – гордые и сильные мужчины – никогда не показываете, что вам больно, и что от крика, который не может прозвучать, становится лишь хуже, и что кто-то должен кричать от боли, чтобы вам стало легче. Я рассказала о том, как ты приезжал к нам после армии, перед учёбой в институте, как мы с мамой ждали и боялись твоего приезда, потому что не знали, насколько плохо всё будет в этот раз. Рассказала, как мама пила успокоительные, когда ты вошёл в дом коротко стриженый, ещё по-армейски, и она впервые увидела тебя рядом с фотографией Лазара, которую ты оставил у нас. Рассказала о том, как ты прошёл по улице, разбивая морды всем, кто за годы твоего отсутствия обижал меня или просто косо смотрел... И как несколько лет назад со мной… меня… - Зачем?! – я разозлился. – Тебе не стоило вообще об этом вспоминать, не то, что говорить! - Радо, – Данка повернулась, положила ладонь на мою щёку и осторожно погладила отросшую щетину. Чёрт, побриться бы… – Ты не можешь отменить то, что уже случилось. Не можешь вычеркнуть из жизни всё, что было у тебя, у меня, и у Олега. Он просто спросил меня – почему я за него переживаю? Почему я была готова рисковать, залезая в его с сестрой квартиру? Почему меня… почему мне не противно находиться рядом с ним, касаться его, почему я не вижу, насколько он испорчен?! А я ответила, рассказав о том, как мечтала содрать с себя кожу, потому что она казалась мне грязной, как хотелось сжечь себя изнутри, потому что я тоже считала себя испорченной, и как хотелось исчезнуть, потому что самые дорогие мне люди знали о том, что со мной случилось, и этого было достаточно для того, чтобы пропало любое желание жить. Вот и всё. И Олег спросил снова – почему мы с тобой можем так спокойно жить, смеяться, доверять людям, чего-то хотеть и к чему-то стремиться. Как у нас это получается? И я вспомнила о твоём решении забрать его домой, в Сербию. Я сказала Олегу, что мы всё это можем, потому что у меня есть ты, а у тебя – я. И мои мама с папой. И сказала, что если Олег захочет, то у него будет то же самое. Потому что любая грязь стирается под ладонями тех, кто любит, что мы с тобой понимаем его, и этого достаточно, чтобы… - Понимаем?! – я перехватил Данкину руку, вспомнил, что именно Олег вкладывал в это слово, и засмеялся. Кажется, моя сестра справилась с живущим в Олеге безумием гораздо лучше, чем я. - Да, понимаем. Знаешь, Радо, – она наклонилась ко мне, и её волосы мазнули меня по лицу, – я бы очень хотела оказаться на твоём месте, когда ты нашёл того человека. Иногда я очень жалею о том, что не смогла вовремя понять, что именно ты затеял, и не сбежала из больницы следом за тобой, чтобы увидеть, как ты ищешь и находишь его, чтобы поучаствовать в том, что произошло после того, как ты нашёл... Я тоже ненавижу, Радо. Того, кто лишил меня возможности доверять мужчинам. Тех арабов, что устроили стрельбу в моём участке, и теперь я должна находиться в отпуске, пока высокое начальство не решит, можно ли допускать меня к службе, не будет ли это опасно для меня, для окружающих, для них самих, проворонивших теракт! Ненавижу всех тех, кто злословил про тебя, называя бешеной русской собакой. Я иногда ненавижу даже трёх наших старух, когда они вновь принимаются ворчать на маму за то, что она отпустила меня служить в полицию вместо того, чтобы выдать замуж. Ненавижу, когда меня укоряют в лицемерии, из-за того, что я сама выбрала службу, а не строительство личной жизни, о которой сама имею привычку громко горевать. Ненавидеть – это нормально. Ненависть защищает, потому что мы отвергаем то, что вызывает в нас это чувство, и таким образом меньше страдаем. Но ненависть, зацикленная на мести, это всего лишь одержимость и болезнь, вызванная катастрофической нехваткой любви. А ты сам говорил Олегу, что мы его вылечим.       Данка отошла от меня, отпила глоток минералки из бутылки. С её лица пропала привычная лёгкая улыбка, и чуть сощуренные глаза смотрели слишком тяжело и серьёзно. Теперь Данка выглядела так же, как и на службе, когда надевала синюю униформу и дурацкую шляпу с «шашечками», которая на ней смотрелась творением модельера. - Он мне нравится, Радо. Когда мы встретились у часовни, я пожалела о том, что Олег настолько… недотёпистый. Даже обидно стало! Такой привлекательный, с приятным голосом, чудесными глазами, и при этом безнадёжный олух. Трусоватый дурачок. А теперь, когда я знаю, что это не так, Олег мне нравится ещё больше. Потому что он сильный, потому что выжил, поломался, но не разлетелся на куски! А ещё у него красивый смех и милая ямочка на подбородке. - И он русский. - Это вообще самое важное! – засмеялась Данка. – Но самое главное заключается в том, что он никогда не причинит мне вреда. Он не ударит – ни физически, ни морально, а то, что он оттолкнул меня, когда выпрыгивал в окно, лишь подтверждает мои слова. Олег мог сделать это гораздо грубее, с его силой это так легко сделать, но даже тогда он сдержался. Потому что перед ним стояла я, а не кто-то другой. Может, для тебя это не так очевидно, как для меня, но я вижу, как он на меня смотрит, и мне это нравится. Я уверена в нём, Радо. Уверена в том, что рядом с ним мне не будет больно. Что я снова могу попытаться довериться не просто какому-то человеку, а мужчине. И что я не буду испытывать при этом ни страха, ни сомнений.       К счастью, именно в этот момент Олег вышел из комнаты, обклеенной изнутри постерами корейских мальчико-девочек. Не знаю, куда бы зашёл наш с Данкой разговор, выйди он позже. Или как бы ему понравилось то, что мы его обсуждаем, появись он раньше. Плевать, что мы говорили по-сербски, он наверняка бы понял. Я посмотрел на него, смерил взглядом Данку, представил их рядом друг с другом не как случайных знакомых, а как мужчину и женщину, со всеми последствиями и обязательствами, и мысленно дал добро на это дело. Говорить вслух ничего не требовалось, сестра меня прекрасно поняла. И улыбнулась – так светло и чисто, так радостно, что Олег невольно расплылся в ответной, немного несмелой, но открытой и искренней улыбке.       Я почувствовал себя воспитателем в детском саду, выведшем деток поиграть в песочнице.

***

      Мы добирались до озера часа полтора, не меньше, потому что не торопились, разговаривали о какой-то ерунде, отлавливая полезшую на дерево Данку, которой приспичило сфотографировать определённый вид с определённого ракурса, и плевать ей было, что точка фокуса находилась в четырёх метрах над землёй. Потом мы долго бродили по песчаному пляжу, вокруг которого росли сосны, выпроставшие наружу тонкие извилистые корни. Уже стемнело, мы пропустили закат, но в темноте было почему-то легче и проще дышать, и рассказы Олега о родных местах воспринимались как старые сказки.       Мы сидели на досках полуразрушенного причала, пили ракию прямо из бутылки, и смотрели на лунные блики, скользящие по воде, и россыпь звёзд в тёмном осеннем небе. Негромкий, но плотный и твёрдый голос Олега звучал как естественная, неотъемлемая часть этого вечера, - …на картах, как Энгельберг. А после Революции его, естественно, решили переименовать, и тогда встал вопрос, как именно будет называться город. Чапаевск, Зиновьевск, Каменев-Северный… К счастью, кто-то решил узнать, почему город назывался Энгельбергом и выяснил, что его назвали не в честь какого-то ангела, а из-за обильно растущего вокруг города дягиля. По латыни название этой травы звучит, как Angélica archangélica, вот и вышел Энгельберг. Так что название города просто перевели на русский, так он и стал Дягильском, – Олег покачал в руке бутылку, сделал маленький глоток и передал её Данке. Она вцепилась в стекло обеими ладонями и продолжила с интересом смотреть на парня.       Я тоже смотрел и думал – разница в три года это плохо, или хорошо? Если мужчина старше, это одно, а если женщина? Существенно это, или мелочь? Или эта разница в случае сестры и Олега ничего не значит? - В войну тут всё захватили финны, устроили концлагерь у Дроздова озера, это к северу от Дягильска, в нём многие жители погибли, – продолжал свой рассказ Олег. – Мой прадед тоже там был, после освобождения недели две только прожил. На островах, которые вокруг Оленьего разбросаны, обитали партизаны, их пытались вылавливать, а они в ответ топили посланные за ними команды и до сорок пятого года не давали финнами расслабиться. Жаль только, что, когда город отбивали, его почти полностью сожгли, разрушили все старинные церкви и крепость Колполансунд, её только года три назад закончили реставрировать. С другой стороны, по-иному тогда и не могли поступить, финны до последнего за город цеплялись, их как сорняки вытравливали. Ядовитые и смертельно-опасные. Так что, если хотите посмотреть на что-то старинное, можете съездить в крепость, там теперь красиво. Это, кажется, единственный объект в городе, который смогли привести в порядок. Ещё, конечно, старый причал восстановили, который лет десять назад обвалился. Такой скандал был – теплоходы с туристами к берегу пристать не могли, пришлось у местного яхт-клуба арендовать. - Долазе ли туристи овде? Овде нема шта да се види! – удивилась Данка. Ну да, она ведь только окраины города со старыми домами видела, и кладбище. - Их на Вуоксу возят. На острова. Там много красивых мест, отец с матерью раньше каждый год на один из них плавали отдыхать, на Харавасаари, кажется. Только года два назад перестали, когда мама начала простывать от сырости. А ещё отсюда на Валаам ездят. Туда, если не по водному пути через Волгу, так только из Дягильска добраться и можно. У нас раз в день, утром, на монашеский остров отплывает катер, а вечером возвращается. Но вам там вряд ли понравится. - Зашто? Ово су света места! - Он слишком кукольный. Ненастоящий, – поморщился Олег. – Всё вычищено, выкрашено, чтобы туристам больше нравилось, позолота везде сверкает... Мне кажется, что подобные места должны быть более простыми. Я был там года четыре назад, мать возила. Пока она молилась, я белок кормил. - Чего так? Анна не брала тебя с собой, или ты сам не хотел заходить в церковь? - В те – нет. Для меня Валаам похож на разрекламированный фильм, который при просмотре оказывается перезагрузкой ремейка, снятого по мотивам оригинальной версии. Только прежде чем ты это поймёшь, придётся отдать определённую сумму за билет, а потом смотреть рекламу полчаса! - Ты не любишь рекламу? - Я… не люблю фальшь… – Олег зябко повёл плечами и отвернулся. – Лучше что-то некрасивое и кривое, но настоящее, чем блестящая подделка. - Јесам ли лепа? – с любопытством спросила у него Данка, и я был абсолютно уверен в том, что сестра никак не пытается подколоть парня. Однако Олег дёрнулся и бросил на меня такой испуганный взгляд, что я не только прекрасно различил его в темноте, но и ощутил, как нечто физически реальное. Пришлось спасать и попавшего в ловушку словесной пикировки Олега, и Данку, решившую невовремя пококетничать. Видно, её слишком сильно обнадёжили успехи сегодняшнего дня! - Во-первых, ты не церковь. Во-вторых, не мешай вести умные разговоры о различии между верой и религией. Когда ещё удастся побеседовать на такую тему, не боясь получить по морде. - У праву си! Одустајем и ћутим, – засмеялась Данка и подтянула к себе бутылку с ракией. Олег с явным облегчением выдохнул и я тут же поспешил прояснить один из важных вопросов, который не сможет его не затронуть, если нам с сестрой удастся реализовать наш тайный план и забрать парня в Сербию. - У нас дома немного не так, как здесь. Церквей, конечно, много – и старые, и новые, полуразрушенные, недостроенные… В них часто ходят! – заметил я. - И вы? - Ну да. А почему бы и нет, – я равнодушно пожал плечами. – В Сербии сложно жить вне веры и религии, но они более лёгкие, чем здесь. Не такие… натужные, что ли? Можно зайти за церковную ограду, поговорить со священником о футболе, покурить и отправиться дальше. В Сербии вера не подвиг, а часть жизни. И церковные праздники более домашние, без возвышенного надрыва. Та же Слава! - Что это? - День семейного святого. Где-то Слава у деревни или посёлка одна на всех, где-то у каждого своя. В нашей семье двадцать первого ноября отмечают, – я поморщился, вспоминая дикое столпотворение, возникавшее каждый раз накануне Славы. Кажется, в дом человек тридцать набивалось. В прошлом году родственники даже из Приштины и Чачака приехали, из-за чего кому-то пришлось даже ночевать в палатках в саду. – В честь Собора Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных. - Аранђеловдан! – с довольной улыбкой добавила Данка, передавая наконец бутылку мне. – Свидеће ти се! - И что вы делаете в этот день? Молитесь? – немного ехидно поддел Олег. Мы с Данкой зашлись хохотом. - Ага, как же! На причастие быстро сходим, и домой. Гостей встречать и пить за усопших. Мы веселимся, пересчитываем количество родственников, в плюс или минус пошло, пьём ракию, которую пекут именно к этому дню, жрём как не в себя. Иногда дерёмся. - У суштини, наравно, Раде то ради. Чак и Пера, моја rođaka, и ја покушавамо да претпоставимо ко ће од гостију отићи кући са модрицама. Ја обично победим! – похвасталась Данка. - Ну, всякое бывает! - То есть, ты по праздникам бьёшь морды родне, я правильно понял? – поражённо спросил Олег. Я кивнул. А зачем врать? - Это день семьи, а в такие дни у некоторых язык длиннее нужного становится, и мозг глупее. Но так не каждый раз получается. Вроде бы... Да и много хорошего происходит, вообще-то. Например, из-за меня его впервые вместо одного дня целых три отмечали. Кажется, тогда даже прошлогодние кислые помидоры сожрали! - И что, так каждый год происходит? - Ну, да. А потом можно ходить по чужим Славам, чтобы с другими людьми тоже отпраздновать. Бела-Црква не самый большой город, но можно почти весь год гулять! Главное, священника каждый раз до церкви провожать, а то потеряется и другой семье обидно будет. - Ну вы и… сербы! – засмеялся Олег. – Жаль, что у нас не так. Один Валаам под боком, да болота. - Ну, и захрена они тебе нужны? – как нечто малозначительно бросил я, прикладываясь к бутылке. – Бросай это всё и поехали с нами! - Что? – Олег закаменел. – Ты… серьёзно? - Раде уопште не зна да се шали! Али зна да каже важне ствари у правом тренутку. Не одбияй, Олежене. Такође заиста желим да пођеш са нама! – Данка потянулась к парню и осторожно взъерошила короткие, вчера только остриженные волосы. - Соглашайся, – усмехнулся я, возвращая опешившему Олегу бутылку. – Обещаю, ты не пожалеешь!

***

      Почти ровно в полночь мне снова позвонила Марина. Я вышел на улицу, чтобы не мешать Данке с Олегом смотреть «Бесславных ублюдков», и принял вызов. По сравнению с утром, теперь её голос звучал совсем иначе. - Радован… ты можешь приехать? – явно волнуясь, спросила она. - С какой стати? - Я весь день общалась с Терёхиной, она задавала слишком… странные вопросы. Странные и страшные. Я не могу поверить в то, о чём она расспрашивала! - И? - Это правда? - Откуда я знаю, о чём она тебя расспрашивала! – раздражённо сказал я, вынимая папиросу. – Это не моё дело, как продвигаются поиски твоей матери. - Она спрашивала о другом! Об Олеге, и… дедушке… – голос Марины дрогнул. - Вот же сука болтливая, – я скривился, сминая гильзу. - Так это правда?! Папа сказал, что ему плевать, если это не имеет отношения к поискам мамы, но я поверить не могу в то, что такое вообще возможно! Это же наш дедушка! Он не мог так поступить… Папа ищет Олега, думает, это он что-то сделал с мамой. Постоянно повторяет, что Олег ненормальный и мама должна была аборт сделать, а не жалеть этого урода… Я ничего не понимаю! Папа с мамой-то и поженились так рано, потому что она ещё в школе забеременела от него, они любят друг друга, а он так говорит… Радован! Что вообще происходит?! - Да ничего особенного. Просто то, о чём твои родители молчали, перестаёт быть тайной. Кстати, ты не думала о том, что Анна могла сбежать сама, когда вдруг кое-что стало известно её мужу? - Кое-что – это что? - Это был не риторический вопрос, а конкретный. Я думал, ты мне сама дашь на него ответ, – недовольно ответил я. – Наверняка ведь ты с отцом обсуждала возможность… - Да с ним вообще ни о чём говорить нельзя! Как мама пропала, так он с катушек слетел, а после допроса Терёхиной совсем неадекватным стал. Разорался в кафе, куда мы с ним зашли, швырнул чашку в стену, чуть баристу не задел, и сорвался обратно в Питер, в квартиру, где они с мамой живут. - Подожди, а что они позавчера делали в Дягильске, если обитают в Питере? - Приезжали ко мне, хотели взять ключи от квартиры и поискать в вещах Олега какую-нибудь подсказку, куда он мог сбежать. Только так и не взяли, им ты встретился.       Я бесшумно засмеялся – оказывается, мы с Данкой были на волосок от провала! Русского, а не сербского… - Радован, пожалуйста, приезжай, мне надо с тобой поговорить. Объясни мне, что творится с Олегом, почему он сказал, что не станет ни с кем общаться без твоего присутствия? Я пыталась выяснить, где этот дурачок теперь живёт, но следачка заявила мне, что этот вопрос может быть решён только через тебя. - Хорошо, говори, куда приехать. Но учти – если ты будешь не одна… - Да, господи, кто тут ещё может быть со мной? Дед отсиживается у себя в доме и не отвечает на вопросы, мама пропала, отец свалил куда подальше. Что мне, девичник закатывать на радостях? - Можно не девичник. Можно, как обычно, привести кого-то и радоваться жизни, ведь рядом нет брата, которого приходится выгонять из квартиры, чтобы не мешал, – я не пытался быть с Мариной вежливым и участливым. Я прекрасно понимал, зачем она зовёт меня к себе. - А, он рассказал… – тускло пробормотала девушка. – Да, я так делала. Потому что боялась его. Я читала, что поехавшие вроде него могут от того, что за стенкой кто-то трахается, натворить чего-нибудь. Да и… Олега знают, мне не хотелось, чтобы кто-то из моих парней над ним глумился. Это всё равно, что котёнка бить. - Какая ты заботливая. - Радован, я его ненавижу! – она снова сорвалась на крик, – Мне посадили Олега на шею, заставили присматривать за ним с тех пор, как я закончила институт. Он трус, слабак, идиот, отстающий в развитии, и задрот, который целыми днями или кодит, или тягает гантели. Я не могу его любить! - А может, ты всего лишь разочарована тем, что старший брат оказался не таким сильным и хорошим, как тебе представлялось в детстве? И ты злишься на него, потому что тебе кажется, будто он предал тебя? - Иди ты в жопу со своим психоанализом, – плаксиво взвизгнула Марина, потом засмеялась ненормальным, нетрезвым смехом. Прекратив надрываться, она куда более тихим и спокойным голосом сказала: – Гагарина пятнадцать, четвёртый подъезд, восьмой этаж, квартира сто двадцать шесть. И выпить привези, я уже всё, что у меня в квартире было, уничтожила.

***

      Я приехал к Марине через час.       Перед отъездом я посидел немного с Данкой и Олегом, посмотрел фильм, наблюдая за командой боевых евреев-диверсантов и раздумывая над тем, стоит ли пускаться в непредсказуемую авантюру, а затем решил, что этим двоим явно не помешает ещё немного побыть наедине, после чего забрал из запасов Андрюхиного родственника бутылку коньяка и с чистой совестью и грязными намерениями отправился в Дягильск. Олег на прощание кинул в меня невесть где найденным пузырьком со спиртом и попросил привезти из квартиры его запасные тёплые ботинки. Серые. Ему было абсолютно всё равно, что я еду к его сестре. Ему было плевать на то, с какой целью я к ней ехал. У меня даже промелькнула нехорошая мысль о том, что он может из чувства справедливости, оставшись с Данкой вдвоём, что-нибудь сделать, но потом я вспомнил, как он смотрит на неё, вспомнил о том, что Данка никогда не была наивной девочкой-одуванчиком, и поэтому преспокойно отправился пить, разговаривать, и трахаться. Я знал, что этим всё закончится, ещё когда Марина позвонила мне в первый раз, утром.       Наплевав на все правила, благо что лёгкое опьянение от ракии давно прошло, лишь запашина осталась, я сел за руль сам, не желая связываться с такси. Зная о том, куда я ездил, будет несложно найти таксиста, который меня подвозил, и через него выяснить, где мы живём. Я не собирался давать родственникам Олега ни одного шанса добраться до парня. И до сестры, конечно. Поэтому я решил рискнуть своей и чужими жизнями, открыл в машине окна, чтобы не задохнуться от собственного перегара, и поехал к внучке Захара.       Марина набросилась на меня прямо с порога. Рывком затащила внутрь, я едва успел поставить бутылку с коньяком на стеллаж возле двери, и начала целовать. От неё пахло вином и сигаретами, сквозь которые пробивался запах каких-то успокоительных трав, и что-то мне подсказывало, что они никак ей не помогли. Кое-как захлопнув дверь ногой, я прижал Марину к стене и потащил вниз её домашние плюшевые штаны.       Цайя носила похожие…       В коридоре было тесно, под ногами мешалась разбросанная обувь, и висящая на стене венецианская маска билась из стороны в сторону, грозя свалиться на пол. Я едва удерживал Марину на руках, а она лишь добавляла неудобства, выгибаясь и то и дело ударяясь головой о стену, ругалась на меня и, кажется, плакала.       В конце дурацкая маска всё-таки рухнула на пол, расколовшись надвое, явив собой апофеоз нашей маленькой и обоюдно победоносной войны. - Сволочь, – прошептала девушка, отпихивая меня от себя. – Ты выпить привёз? - Тебя только это волнует? - Да пошёл ты! Маску жалко… – она всхлипнула и начала натягивать штаны. Присев на корточки перед разбитым сувениром, Марина подняла осколок и провела пальцами по завиткам золочёной росписи вокруг чернёного глаза. – Мы её из Флоренции привезли. Две недели в Италии пробыли, а Олег дома с дедушкой остался. Как обычно… – она заплакала.       Я оставил её одну, приходить в себя, прошёл на кухню прямо в ботинках, избавился от использованной резины и завернул на пару минут в ванную комнату. - Коньяк на стеллаже, пей, – крикнул я, перекрывая шум воды. Умывшись и отогнав полусонную одурь, накатившей после напряжённой езды, во время которой я из-за лёгкого похмелья не имел права ни на одну, даже малейшую ошибку, и быстрого, слишком яркого секса, я вернулся в коридор. Подхватив Марину, я потащил её в одну из комнат, где среди разбросанных вещей и какой-то женской ерунды валялись пустые бутылки из-под вина. Потом принёс ей коньяк.       Она несколько минут сидела на кровати, вертела в руках бутылку и мутным взглядом смотрела на распахнутый шкаф, с полок которого в беспорядке свисала одежда, а потом снова всхлипнула. - Радован, объясни мне, что вообще происходит, – срывающимся голосом попросила Марина. – Почему после твоего приезда всё покатилось к чертям? - Всё покатилось раньше, только ты об этом не знала, – я сбросил с кресла её бельё, сел на обитое явно натуральной кожей сиденье и поднял стоявшую на полу пепельницу, полную разномастных окурков. – И я уже об этом говорил.       Я достал папиросу, размял её, закусил гильзу… Марина терпеливо ждала, пока я выполнял ритуал полоумного курильщика, которого не устраивали быстрота и доступность сигарет, зато беспокоили собственные незакрытые гештальты и прочая психологическая хрень, о которой я знал благодаря Данке. Закурив, я снял кепку, чтобы Марина видела меня, и заговорил. - Объясни мне сначала одну вещь – как Захар так быстро оказался в ментовке? – я чиркнул пару раз зажигалкой, но она отказывалась дарить мне огонь. – От его дома до здания администрации не меньше получаса езды, а ведь он должен был ещё добраться до машины, с его-то больной ногой, выехать… - Не должен, – Марина шмыгнула носом. – Дедушка уже был в машине. В нашей, в которой мы приехали к той женщине, к Нине. Он не пошёл с нами, потому что папа смог убедить его не встречаться с тобой. Дедушка бы с порога набросился на тебя, он был уверен в том, что это ты виновен в пропаже мамы. Пусть даже косвенно. А когда вы отправились с Терёхиной, он велел папе ехать за твоей машиной, потому что увидел Олега. - И слетел с катушек… – я потёр переносицу, пытаясь успокоить взметнувшуюся внутри меня волну злости. Захар всё время был рядом, а я не сообразил, что он не сможет остаться в стороне. Я сам вручил ему Олега… Ну, что мне стоило ещё в Питере включить сержанта, наорать на него и отвезти в Ларичево, чтобы никто не увидел парня и не смог подобраться к нему?! Ладно, сделанного уже не исправить. Бесполезно биться лбом о стену, иначе голова окончательно отупеет и не сможет придумать, как сделать так, чтобы не пришлось повторять свершённых уже ошибок! Как обезопасить парня, которому я обещал и защиту, и новую жизнь.       Я снова щёлкнул зажигалкой, и на этот раз огонёк все же вспыхнул, поджигая забитый в папиросы терпкий трубочный табак. - Я могу рассказать только то, о чём знаю точно. Домыслы оставлю при себе. Я ведь могу и ошибиться… Помнишь письмо, которое я привёз с собой? Его никто не захотел читать, кроме Олега, а Захар, когда увидел, едва не взбесился. - Помню. Мама от тех бумажек чуть в обморок не упала. Почему? - В девяносто третьем году мой отец спас твоих родителей. Обоих. Ты должна знать, что у твоего отца был отчим, мерзкая скотина по фамилии Баранов – вор, алкаш и подонок. В один из последних дней жизни Лазара случилась одна забавная история. Он повстречал на кладбище мальчика с девочкой, которые прибирали помойку, устроенную Барановым на одной из могил. Такие честные, хорошие детишки… Лазар называл их пионерами. Когда мальчик с девочкой ушли, то в леске возле кладбища они повстречались с тем самым Барановым. Может, он следил за пасынком, может ещё зачем-то ошивался рядом, но произошёл конфликт, кому-то разбили морду, а девочка Анечка своей корзинкой с мусором попортила Баранову не очень дорогие, но дико статусные по тому времени часы – электронную «Монтану», которыми он страшно гордился. Детки сбежали, спрятались на старой лодочной станции, чтобы привести себя в порядок, прежде чем вернуться домой за школьными портфелями, но… они заснули, потому что почти всю ночь копались на старой могиле, убирая дерьмо, окурки и осколки. И вот, поздно вечером, на ту же лодочную станцию, где местные ворюги и барыги хранили своё барахло, пришёл известный несун Баранов вместе со своими друзьями-подельниками – Юнгиевым и Санько. И они очень обрадовались, найдя в своих владениях двух спящих подростков. Я до сих пор не понимаю, каким чудом Лазар догадался, где надо искать Аньку и Лёньку, и почему он не плюнул на чужие проблемы, а решил прийти и… спасти? Кстати, именно поэтому Леонида до сих пор корёжит даже от шуточек на пидорскую тему, после такого-то случая. Да-да, не кривись, участь быть пущенной по кругу грозила не только твоей маме, но и отцу. В общем, в самый решающий момент, на станцию пришёл отец. Совсем как герой приключенческого романа Майн Рида. В результате Лазар… – я глубоко затянулся, – убил всех троих. Юнгиева, Баранова и Санько. И сжёг станцию, заметая следы. Он довёл до дома Матросовых обоих подростков и ушёл. Спать. Потому что на следующий день ему надо было работать. Двое похорон, как никак, закапывай – не закопаешь! И дальше я не буду ничего рассказывать о моём отце, потому что суть проблемы в твоих родителях. Захар так и не смог добиться от впавшей в истерику дочери объяснений, прогнал Лёньку, которого считал причастным к тому, что его Анечка пострадала от чего-то неизвестного, а через два месяца твои родители-школьники поженились, потому что между ними возникли любовь, страсть, и последствия в виде подростковой беременности тоже возникли. Ещё через семь месяцев родился Олег. Ты понимаешь? - Нет, – Марина покачала головой, отвинтила крышку и отпила коньяк прямо из горлышка. - Захар думал, что после той ночи Лёня наконец добился взаимных чувств от Анечки и, как результат, провёл с ней некоторое количество прекрасных минут, после чего, как честный человек, пошёл просить её руки. И Анечка очень-очень просила строгого папу разрешить им пожениться. Ведь её мальчик такой хороший, он её поддерживал, утешал, и между ними родились самые светлые и настоящие чувства! Только Захар не знал, что к тому времени Аня уже как два месяца была беременна. А вот Лёня знал, и на самом деле прикрывал свою великую подростковую любовь, беря на себя ответственность за чужого ребёнка. Потому-то он и терпеть не мог Олега, с самого рождения, и всегда относился к нему с пренебрежением, а Аня – с брезгливой жалостью. Знала, что мальчишка ни в чём не виноват, но не могла себя заставить любить его. А твой дед, гордый тем, что первым у его ненаглядной девочки родился именно сын, заботился об Олеге, присматривал за ним, пока твои родители заканчивали школу и учились в Питере, рвал себе жилы, чтобы поднять семью, в которой он один был работающим человеком, не знаю, что к тому времени с его женой стало, но горбатился он в одну каску. И дорвался – до кресла директора завода! А потом Захар заметил, что в Олеге нет ничего от Леонида. А рост... Матросов сам под два метра вымахал! Наверное, он начал о чём-то догадываться, глядя на то, как зять год за годом становится всё холоднее по отношению к собственному сыну, и как он холит и лелеет младшую дочь.       Я затушил папиросу, отставил пепельницу и устало потёр лицо. Говорить дальше было тяжело. Мне казалось, что вместо слов у меня с губ стекает тухлая тина, полная не до конца разложившихся насекомых и болотных жаб. Мерзость… Но эта грязь существовала, от неё нельзя было отмахнуться и, прежде чем рассказать обо всём Олегу, я должен был вылить первое ведро помоев на того, кого мне было жаль куда меньше, чем покорёженного, никому не нужного ребёнка, который прятал внутри себя чудовище. - Вчера ночью я, с разрешения Олега, выдернул у него несколько волосков и снял мазки слюны, – начал я, выплёвывая одну грязь за другой, – а утром отвёз их в Питер вместе с той шерстью, что Леонид оставил в моей машине. Я уверен в том, каким окажется результат, но дело не только в окончательном вердикте анализа. Пока я изгалялся с ватными палочками, действуя по найденной в интернете инструкции, Олег сказал, что когда ему было лет пятнадцать, он вместе с отцом и дедом ездил в какую-то клинику, где у него взяли точно такие же мазки и сказали, что его просто проверят на всякие болезни. С Олегом ведь с самого рождения было что-то не так. - Он… был туповат. Мог пойти не на тот цвет светофора, путал вещи, мама просила его принести одно яблоко, а он тащил другое, – кивнула Марина, снова прикладываясь к бутылке. – Олег мог одеться как совершенный клоун, во что-то яркое и пёстрое, выбирал себе вещи несуразных цветов и не понимал, почему над ним смеются. - В тот раз у Олега брали материал для ДНК-анализа на отцовство, я уверен в этом. И тогда-то твой дед и узнал, что дочь и зять его обманули, что он душу и силы вкладывал в ребёнка, разрушившего жизнь его ненаглядной Анечки. Думаешь, он был рад отдать свою любимую дочь за нищего пацана из дурной семьи, к тому же еле переползающего из класса в класс? Единственная заслуга Лёни была в том, что он искренне и беззаветно любил Аню, и до сих пор любит. Как мужчина мужчину, Захар его понял и простил. А внука – нет. Потому что именно он стал причиной обмана и страданий Анны. И Захар стал ему мстить. Делать то же самое, что, как он думал, настоящий отец Олега сделал с Аней. К тому же, все знают, что дети, рождённые в результате изнасилования, будут иметь психические отклонения. Разве не об этом кричат доморощенные психологи с ток-шоу на госканалах? За такими детьми нужно следить, контролировать, чтобы не пропустить тот момент, когда в них пробудятся гены насильника, преступника и ублюдка. Как без этого? А тут переходный возраст, обязательные изменения психики, никто и не удивился, почему обычный подросток стал замкнутым, заикающимся дурачком, живущим под гнётом психоподавляющих средств. Это вы чуть не сделали Олега идиотом. И это вы превратили его в бессловесную тварь! - Н-не… не правда, – Марина заплакала. – Этого не может быть! Дедушка… он любил Олега! - Я видел, как он его любил. Башкой об стену и без смазки на всю длину. Отличная любовь, такая чистая и искренняя, что аж блевать тянет. А помимо меня вчера это видели моя сестра, следачка и мент, позднее державший Захара в КПЗ. Теперь тебе понятно, почему Терёхина задавала тебе и Леониду «странные» вопросы, почему твой отец так не любит Олега и почему пропала твоя мать? - Что ты имеешь в виду?! – испуганно вскинулась девушка, отрываясь, наконец, от коньяка. - Марина, – я подался вперёд, едва не падая с кресла. Меня самого начала бить нервная дрожь от того, что я говорил. От того, что снова и снова видел перед своими глазами то, что случилось вчера в кабинете Марины. Боль, унижение, и ненависть. – А ты представь себе, что Анна, затеяв поиски Олега, могла подступиться с вопросами к своему отцу, который последним видел парня. И ведь у неё была возможность узнать, как именно происходили «воспитание и контроль» её сына. Да, она не любила Олега. Но надо быть последней мразью, чтобы стерпеть подобное отношение к собственному ребёнку. Так что я уверен в том, что к исчезновению твоей матери причастны или Захар, или Леонид, который не хотел, чтобы правда об этом ребёнке выплыла наружу и разрушила всё, что было создано почти за три десятка лет. Больше некому. - Я тебе не верю, – жалобно прошептала девушка и заплакала. – Они не могли… ни мама, ни папа, ни дедушка… вот так, с Олегом… с нами! Я ведь сама отвозила этого идиота к деду. Сама! Он иногда так смотрел на меня, будто я… будто делала что-то плохое, а я не понимала! Как собака смотрел, которую собираются усыпить, со страхом и беспомощностью. Меня так это бесило всегда… Что мне делать? Что?! - Бери больничный и вали из квартиры. Езжай к подружкам, к кому-то из своих парней, хоть куда. Предупреди Терёхину – она точно не на стороне Захара и не станет рассказывать о том, что ты живёшь в другом месте. Ты – любимая доченька, мало ли как твоим отцу и деду захочется выразить свою заботу о тебе. Тем более, что теперь у тебя на работе начнутся проблемы из-за всего случившегося вчера вечером, из-за разгромленного кабинета, да и слухи поползут. Что, никто не заметил, как мы с тобой лихо в сортире унитаз на прочность испытывали? А ведь это станет известно Захару. Как бы он тебя саму не счёл порченой из-за того, что ты переспала с сыном Лазара. Понимаешь меня? - Чёрт, чёрт! – Марина вскочила, покачнулась, а потом рухнула на кровать и простонала: – Я хочу, чтоб это всё прекратилось! Чтобы мама нашлась и всё стало по-прежнему! Я не хочу жить в этом кошмаре! - Олег наверняка просил о том же на протяжении тринадцати лет, – процедил я, намеренно «добивая» её. Может, во мне говорило чувство мести, может, я потакал собственной злобе, которая тоже иногда заставляла меня желать другим такой же жизни, как у меня. Как у Олега. Чтобы поняли!       Марина заплакала. Свернувшись на кровати, она сотрясалась в рыданиях, захлёбывалась плачем и тихонько подвывала, то и дело ударяя кулаком по скомканному белью. Я невольно её пожалел. Это стало моей ошибкой, потому что мне был известен только один способ утешения плачущих женщин, если они не являлись моими родственницами. Марине, как видимо, тоже.

***

- Где у Олега обувь стоит? Найти не могу…       Я копался в его комнате, действительно безликой и стерильной, и пытался выполнить его просьбу. - Вон там, под столом, коробки лежат, – Марина, стоя на пороге, с интересом наблюдала за мной. Она действительно успокоилась, даже протрезвела до состояния адекватного восприятия действительности, и теперь ни капли не походила на ту пьяную истеричку, что встретила меня в квартире. - А где серые? – я по очереди вскрыл все коробки, но так и не нашёл нужные ботинки. – Кроссовки, кеды… ботинки тут только зелёные! - У Олега не было серых ботинок, – фыркнула она. – Я же говорила – он цвета путает, дурачок, никак запомнить не может, как какой называется. Так что, забирай эту зелёную гадость, без которой он жить не может, и вали отсюда. Мне ещё вещи собирать надо. - Марина, спрячься понадёжней, очень тебя прошу, – повторил я, засовывая ботинки в фирменный пакет, который лежал сложенным внутри коробки. – Если я окажусь не прав, то ты всего лишь потеряешь немного денег из-за больничного, но если я не ошибся… - Я поняла, Радован, – она криво усмехнулась. – И вряд ли ты ошибся. Я знаю характер дедушки и то, как он любит маму. Он обожает её! Самые лучшие и дорогие подарки – ей. Исполнение любого каприза, любой прихоти… Дед четыре года следил за Олегом через его аккаунт, куда тот ходит и где бывает, а потом мама сказала, что дедушка должен давать Олегу хоть немного свободы, чтобы тот научился самостоятельности, а дедушка хоть немного отдохнул, и тот перестал контролировать его через данные джипиэс датчика в часах. Сам ведь их ему дарил, постоянно находил модель получше, с датчиком понадёжней… - Хорошо, что напомнила – геолокацию тоже отключи, на всякий случай. Ладно, я пошёл. Уже три часа ночи, мне ещё домой добираться, – я прошёл мимо Марины к дверям, и она засмеялась мне вслед. - Что, даже не поцелуешь? Я тебе так противна? Ты вокруг Олега прыгаешь, как будто он твой потерянный младший брат, а я… - Я же сказал – мне домой пора. Не хочу задерживаться ещё на полчаса. - Полчаса? – она изумлённо выгнула бровь. – В третий раз – и полчаса? У тебя очень большое самомнение! - Нарываешься, – вздохнул я и отставил пакет с обувью к стене.       Я задержался почти на час.

***

      Когда я вернулся в Ларичево, Данка с Олегом уже спали. Разумеется, каждый в своей постели. Они ведь были людьми приличными, не то, что я.       Я включил чайник, устало опустился на стул и вытянул ноги. Тишина разбавилась слабым электрическим гулом, стало хорошо и спокойно. Я вытащил из кармана пиджака смартфон и тихо-тихо, на краю слышимости, включил случайный трек. Под небрежный напев гитары, шепча так, будто она только что плакала, Лана Дель Рей пожаловалась на то, что радости жизни проходят мимо неё. Что она родилась ущербной, и никто не может удержать её рядом с собой. И что подаренные ей серьги она сдала в ломбард.       Я зашёлся немым хохотом, сползая со стула на пол, и прижался лбом к холодной ножке стола. Какой же я ублюдок… пойти что ли, воспользоваться тем пузырьком со спиртом, которым в меня кинул Олег? Смыть с себя всю дрянь и до скрипа и дыр протереть себе кожу, пытаясь стать чуть чище и лучше. Хоть на миг получить избавление от себя самого, от всех моих ошибок, грехов и проступков.       Чайник загудел, а потом с щелчком выключился. Я по-быстрому навёл себе несладкий нес и вышел с кружкой на крыльцо. Уже наступило утро, где-то в Дягильске рабочие просыпались, чтобы пойти на завод, жизнь начинала медленно нагреваться, чтобы вскоре закипеть, а я тихо остывал и слушал уходящую ночь. Со стороны Снетковского озера доносился голос выпи, в траве возле дома шуршали то ли мыши, то ли ежи, то ли ещё какая мелкая сволочь. Я пил дрянной растворимый кофе и думал, что мне делать дальше. Я должен был найти отца, а вместо этого влез в чужие семейные разборки, почти что украл человека и решил вывезти его в другую страну. То ли устроил личную жизнь сестры, то ли испортил её, подсунув ей вероятного маньяка и психопата. Да и сам окончательно повредился умом.       Я отсалютовал кружкой молчаливому офицеру, стоявшему возле ворот и смотревшему на меня из-под козырька надвинутой на лицо фуражки. Стука не было слышно, и уже за это я был благодарен своему скорбному разуму. Офицер даже не шевельнулся, продолжая стоять в карауле и охранять нас. Его неожиданное присутствие не напугало меня и не удивило. Свидетельство того, что я начал сходить с ума, наоборот, наполнило меня странным покоем, какой бывает у заключённого, наконец узнавшего свой приговор.       Я допил кофе и вернулся в дом. Нужно было принять душ, обязательно отмыться, до скрипа и красноты, а проблемы подождут до утра. Слишком уж долгим и насыщенным выдался этот день, да и ночь не подкачала. Я потратил слишком много сил, пытаясь рассказать Марине часть правды, не выдав ту информацию, что ей не следовало знать. Может, у меня получится вообще никому ни о чём не рассказать. Это было бы чудесно.       Ввалившись в ванную, я стянул джемпер, пахнущий коньяком, женским телом и сигаретным дымом, и швырнул его в угол, при этом едва не сорвав с шеи гайтан с крестом. Он закачался, ударил меня по коже, и я замер. Как я сказал сегодня Олегу? «В Сербии сложно жить вне веры и религии»? Это было действительно так. И я понимал эту истину, потому что считал себя сербом, не русским! И мой отец тоже…       Я подошёл к зеркалу, подышал на него и начал выводить слово-подсказку, чтобы с утра, на трезвую голову, вспомнить пришедшую ко мне мысль. А потом, приняв душ, я действительно облил себя спиртом, отчего растёртая кожа вспыхнула болью, и завалился спать, оставив всю одежду в ванной. Надеюсь, Данка не придёт будить меня утром!