Культ предков

      Возле сердца Дягильска нас встречали трое – злая, как чёрт, Полина и два курьера. - Радо, фас! – засмеялась Данка, увидев это великолепие. - Сама как будто есть не хочешь! Мы в половину шестого завтракали, – огрызнулся я, выходя из машины. - Радован! – голос Полины разлетелся по улице рыком цепной собаки, сорвавшейся с привязи. – Это что? – она обвинительно ткнула пальцем в обоих парней, мнущихся возле входа с терморюкзаками в руках. - Это – еда! – ответил я, закрывая машины и подходя к курьерам. Олег пытался сделать заказ через сайт, но мой телефон невовремя решил заглючить, и заказ, судя по всему, продублировался. Что ж, две пиццы были намного лучше, чем цветы с ментовского подоконника! Оплатив обе коробки, я тут же сунул нос в верхнюю и с наслаждением вдохнул сытный запах. – «Охотничья» с тройным мясом! И не говори, что откажешься хотя бы от одного кусочка. - Тебя Алексей Владимирович ждёт, не смей жрать, – Полина тут же попыталась отобрать у меня пиццу. - Не переживай, я и на ходу с ней справлюсь! – я шлёпнул её по ладошке, и она сердито фыркнула. – Веди, а то твой грозный начальник совсем терпение потеряет.       Пока мы поднимались на третий этаж, где и находился кабинет начальника Дягильского ОМВД, я успел уничтожить три куска. Настроение тут же улучшилось, а злость улеглась. Мне, за четверть века привыкшему к полуголодному существованию бездомной собаки, нельзя было идти на важную встречу с пустым желудком, потому что я мог начать лаять и кусаться. Полинин начальник, всё-таки, был не тем человеком, с которым я мог себе это позволить.       Он ждал нас, сидя за заваленным бумагами столом. Пожилой мужчина лет пятидесяти, по-военному стриженный, в синей униформе с тремя звёздочками на погонах. Усталый, но спокойный и цепкий взгляд обежал нас троих, как только мы вошли в кабинет, и у меня возникло ощущение, будто я прошёл через сканер в аэропорту. - Добрый день, – сухо поздоровался он. – Разрешите представиться, я – Протасов Алексей Владимирович. Это с моего разрешения капитан Терёхина предоставила вам сведения о захоронениях на дягильском кладбище и данные из медицинской карты Захара Матросова.       Полковник явно решил зайти с козырей, пояснив мне, кто тут решает и кому я должен быть благодарен. Мне так и захотелось ответить ему, в том же ключе, тем более что я мог это сделать, но обострять отношения с этим человеком было нельзя. - Благодарю, – кивнул я, – и за содействие, и за внимание. - Присаживайтесь, разговор будет долгим, – Протасов чуть более расслабленно кивнул на стулья. Видимо, он ждал, что я начну быковать в ответ, и готовился к долгому выяснению того, у кого тут больше, толще и крепче. Люблю разочаровывать людей… – Я в курсе вашей договорённости с Ловягиными, которую они нарушили прошедшей ночью. Что вы собираетесь предпринять, Радован Лазаревич? - Я уже сказал капитану Терёхиной – ничего. Пока ничего. Я не отрицаю возможности того, что проникновение в наш дом было обычной провокацией, направленной на то, чтобы я раскрыл свои карты. - Возможно… Радован Лазаревич, – Протасов снова окинул меня рентгеновским взглядом, – ваше присутствие в городе создаёт дестабилизирующую обстановку, и в ином случае я бы настоятельно советовал вам уехать отсюда. Однако сейчас вы нам нужны. И мы – представители законной власти – вам нужны тоже. Я предлагаю перестать играть в шпионские игры и честно выложить упомянутые вами карты на стол, и поделиться той информацией, что сможет помочь и вам, и нам. - Мне не нужна информация. Мне нужно тело Лазара. Если сейчас, как только я открою рот, вы добудете мне разрешение на вскрытие могилы и поиск неучтённого тела, то я расскажу вам всё! И сдам всех. Вы согласны? - Мне нужно заявление Олега Леонидовича, – проговорил он. – Это поможет нам взять Матросова за глотку и через него выйти на Ловягиных. Они нарушили ваше соглашение, вам больше нет нужды его соблюдать. - Я не стану писать заявление, – проговорил вдруг Олег. - Ты не хочешь, чтобы Матросов по закону ответил за свои преступления? – в голосе Протасова зазвучало презрение. То ли ему не понравилась «трусость» Олега, то ли он предполагал «стокгольмский синдром». В любом случае его интонация мне крайне не понравилась, убавив во мне приязнь к этому человеку. - Вы прекрасно знаете все его преступления и помимо того, что имеете в виду! – спокойно, почти равнодушно, заметил Олег. – Взятки, подлоги на тендерах, нарушение трудового законодательства. И разве это вам как-то помогло? Нет. И даже с заявлением вы ничего не сможете сделать, а я буду вынужден остаться в Дягильске и жить среди всего этого дерьма, пока вы не разведёте руками и не скажете: «Ну, не вышло. Какая досада». От меня ничего не останется. Как думаете, сколько «мирных граждан», уверенных в том, что я оклеветал собственного деда, попытаются забить меня камнями, чтобы я не позорил светлый лик спасителя города? – Олег мрачно ухмыльнулся. - С твоим заявлением на руках мы сможем начать более основательное расследование и у нас получится… - Вы не посадите его в тюрьму. Ему семьдесят лет. Он не боится ни срока, ни огласки своих… наклонностей, ни потери денег, – Олег покачал головой. – Даже если вы нароете тонну компромата, вам это не поможет. О своём имени он не думает и репутация Захару не важна. Ловягины – да, берегут её, потому что иначе потеряют деньги. Потому и в дом полезли связанные с ним люди, а не кто-то из охраны завода из числа тех, кто обязан Захару работой. - Вы не в ту сторону направляете свои ружья, Алексей Владимирович, – я снял с головы кепку и положил её на колени. Кажется, у меня начала болеть голова. – Вы пытаетесь воздействовать на Захара через Олега, но это неверный выбор. Анна. Вам нужна она. - Мы ищем Анну Захаровну, но… - Вы не поняли, – я поднял взгляд и посмотрел Протасову в глаза. Терпеть не люблю это делать. – Ради Анны Захар сделает всё, что угодно – отдаст все деньги, заложит Ловягиных так, что никакие взятки не помогут им отмыться, откусит сам себе яйца, – я замолчал, чтобы не сболтнуть лишнее. – Бросьте все силы на её поиски. Отыщите её, но не отдавайте Захару. - Вы предлагаете мне взять её в заложники?! - Вы только что предлагали шантаж. Чем это хуже?       Протасов не стал ничего говорить, просто смотрел на меня, тяжело и очень неприятно. - Вы знаете, где она может быть? - Догадываюсь. - И вы молчали?! - Я дошёл до нужной мысли только сегодня, пока ехал в Дягильск. Я просто задумался над тем, какими разными мотивами руководствуются встретившиеся мне люди. Ловягиным нужно, чтобы я свалил в тень, в Сербию, или под землю, не мешая вести бизнес и не грозя репутации честных граждан… А Захару нужна его дочь. Не Олег, – я провёл ладонью по плотной ткани кепки, гладя её, слово кошку. – Поэтому-то он и не участвовал в ночном набеге. То, что не вернёт ему Анну – бессмысленно. Он ведь даже Олега не искал, когда тот якобы исчез. А вот Анна разыскивала своего сына. Одна из всей семьи, и муж, хоть и был недоволен её действиями, не мешал своей драгоценной супруге. Потому что в семье Матросовых, несмотря на несомненное главенство Захара, делается только то, что хочет Анна. Позвольте, я задам несколько вопросов Полине Сергеевне? После них я сразу всё объясню, обещаю. - Задавайте.       Я обернулся к девушке, сидящей на стульчике возле двери, и спросил: - Вы делали обыск в квартире у Моревых? - Да, Захар разрешил нам осмотреть её. - Вы находили там туристическое снаряжение? Палатки, спальники, рюкзаки, котелки там всякие? - Нет, ничего этого не было! - Радо! – Олег подался вперёд, стискивая кулаки. – Ты думаешь, это… он?! - Конечно, – я кивнул. – Что ещё может сделать заботливый и предупредительный муж? Конечно, отвезти свою жену на отдых! - Что вы имеете в виду, Радован Лазаревич? – Протасов напрягся. - Я хочу сказать, что для того, чтобы найти Анну, вам нужно прочесать острова Вуоксы. Она там. Вместе со своим горячо любящим её мужем. Кстати, можете предъявить ему обвинение в лжесвидетельстве. Это ведь Лёне... Леонид рьяно утверждал, что я каким-то образом причастен к пропаже Анны, почему Полине Сергеевне и пришлось выискивать меня. А потом, в доме у Ануковой, начал наезжать уже на Олега. Очень... странное и нелогичное поведение. Попытка обвинить кого угодно, чтобы отвести подозрения от себя. Насколько я понял, это Захар напряг полицию, не он. - Почему Вуокса? - Потому что на острова именно этого озера Леонид с Анной раньше ездили отдыхать каждый год, и перестали это делать лишь недавно. Он хорошо знает, где можно найти укромное место, к тому же сейчас туристический сезон почти закончился и мало кто плавает по Вуоксе. Пусть волны на этом озере и небольшие, но холодная вода и постоянные дожди наверняка отбивают желание любоваться красивыми видами! Так что ищите там, пока Анна от простуды не загнулась. - Чёрт… Терёхина! - Есть! – девушка, сразу сообразив, что от неё требуется, сорвалась с места и бросилась вон, громко стуча каблучками форменных туфель. Я успел их рассмотреть - несмотря на строгий вид, мысы украшали маленькие кожаные батики, аккуратные и немного чопорные, как сама Полина. - Вьештица… – Протасов сердито посмотрел на меня. – Это нужно было говорить сразу! - Я же сказал – догадался только по пути в Дягильск, когда думал, что нападение на человека в его доме – это одна из самых подлых вещей, какая только возможна. И тогда я сообразил, как именно могла пропасть Анна. К тому же, Олег сказал, что все очень любят его мать. За краткое время общения я и сам это заметил. Значит, можно не беспокоиться о её благополучии, ведь никто не посмеет причинить Анне вреда. Даже те, кто в теории мог организовать похищение, станут обращаться с ней, как с древней китайской вазой. А ещё мне стало очень удивительно то, что Леонид смог на какое-то время отлипнуть от своей супруги и она, вот чудо, исчезла именно в этот момент. Он её одну, кажется, даже в туалет не отпускает, под дверью предано ждёт. - Никто из тех, кого мы опрашивали, не говорил подобного о взаимоотношениях Анны и Леонида! - Потому что все любят Анну. Для них это естественно. Даже вам, наверняка, она импонирует, хотя я так и не могу понять, почему. Обыкновенная лживая тварь с короткой памятью. - Я попросил бы вас следить за тем, что вы говорите, – процедил Протасов. Я усмехнулся, надел кепку и встал. - Что и требовалось доказать. Ищите, Алексей Владимирович, а мы поедем по своим делам. Вы ведь получили, что хотели. У вас будет Анна, плюс Леонид с обвинением в препятствовании ходу следствия. Похищение вы вряд ли ему пришьёте, я уверен, что Анна станет всех убеждать в том, что она сама отправилась на остров отдыхать в одиночестве, никого не предупредив. Таким образом вы возьмёте за горло всю семью Захара и он сдастся. И после этого, я надеюсь, у меня будет доступ к могиле. Ведь так? - Я позвоню вам. - Так да, или нет? - Я позвоню вам. - Хорошего дня, – я развернулся и направился к двери. - Радован Лазаревич, – окликнул меня Протасов и я обернулся. Стало даже интересно, что за парфянскую стрелу он решил пустить в меня. – Как только стало известно, что наш сотрудник проявил вопиющий непрофессионализм и сообщил посторонним лицам исключительно служебные сведения, я поставил на кладбище двух дежурных. Они по очереди следят за захоронением. Место там глухое, могилы старые, так что начни кто-нибудь копать, его бы не смогли заметить. Теперь это будет бесполезной попыткой. - Как сильно вы заботитесь о моём моральном облике, – с усмешкой протянул я. – Боялись, что я пойду по мародёрской дорожке и полезу ночью выкапывать труп своего отца? - Радован Лазаревич! - Молчу, молчу… Я буду тешить себя мыслью о том, что вы опасались, как бы три престарелых и гондона не попытались украсть тело Лазара. Для какой цели – придумайте сами. До свидания, товарищ полковник… – Я толкнул дверь, едва сдерживаясь о того, чтобы пнуть её ногой, и шагнул в коридор. Олег с Данкой молча вышли следом за мной. От них исходили те же волны негодования и злости, что и от меня. Наверное, мы могли затопить ими всё отделение полиции.       Я забрал с подоконника коробки с пиццей, мельком отметив, что никто не попытался покуситься на мою еду, и торопливо направился прочь. Находить в ментовке хоть одну лишнюю секунду мне хотелось так же сильно, как и голодать!

***

      Уже в машине, когда я молча жрал, Олег спросил меня: - Почему ты не сказал про Харавасаари? Я же упоминал название острова. - Честно? Чтобы подольше искали. Пусть это будет моя маленькая месть. Ну, или менты догадаются обратиться к Захару, и он им, разумеется, скажет, на каком именно острове предпочитали отдыхать твои родители, но ты ведь сам понимаешь, что будет, когда он узнает, что его дочь почти найдена. Менты взвоют от него! Раз решили побыть сволочами, пусть хлебают последствия полной ложкой. Как-то так! – я взял то ли шестой, то ли седьмой кусок. Мне целиком досталась та пицца, что я уже начал жрать до визита к Протасову, Данка с Олегом ели одну на двоих. Даже остывшая, она была вкусной, а количеству мяса можно было только бесконечно радоваться.       За окном накрапывал мелкий дождик, и кряжистый силуэт крепости Колполансунд таял в сером водяном мареве. Мы стояли возле съезда, ведущего к историческому памятнику, и метрах в ста от машины высился указатель, гласящий о том, что именно здесь проходила линия Маннергейма. Мрачность окружающего пейзажа дивно гармонировала с мрачностью нашего общего настроения. - Это немного подло, Радо, – заметила Данка. – Ты правильно поступил. - Я знал, что ты меня поддержишь! – я усмехнулся и отряхнул руки от муки. – Дурацкий день сегодня. И на дорогу столько часов потратили, и с ментом этим ни о чём не договорились… Они в игры играют, а я не могу встретиться с отцом. Суки! Одна радость – то, что мы все живы остались. И всё благодаря офицеру, снова указавшему дорогу. - Снова? – Данка изумлённо посмотрела на меня. Я чертыхнулся, кляня себя за длинный язык, и не стал отвечать. Вместо этого я засунул в рот последний кусок пиццы, убрал с коленей пустую коробку и завёл двигатель. Пришла пора ехать домой. Данка поняла меня и не стала расспрашивать. Она знала, что о некоторых вещах лучше молчать. Как, например, о том, что эти сволочи поняли, что Олег стал тем слабым местом, на которое можно бесконечно давить.       Сашка наверняка не стал врать своим начальникам и рассказал им, что я на всё готов ради дорогих мне людей. Когда Андрюха сломал ногу и его из-за долгого больничного уволили, я влез в кредит и перечислил ему все деньги, наплевав на собственные планы. Потом чуть не сдох, пытаясь закрыть эту брешь в своих финансах и работая, как проклятый осёл на каменоломне. Сам Сашка понял это в армии, когда мы ездили на учения. Мехвод БМП то ли перепутал рычаги, то ли и вовсе залил глаза, но с какой-то стати решил поехать прямо на стоящих возле укрепления солдат. Почти все успели разбежаться, только Сашка, перевязывающий берц, остался сидеть на земле и тупо смотреть на катящиеся на него тонны стали. Я не знаю, как успел тогда прыгнуть обратно и завалить этого придурка, чтобы ему не снесло голову. Мы лежали мордами в землю, над нами грохотала БМП, а я слышал только истеричный стук своего сердца и понимал, что одно неверное движение мехвода, и нас обоих намотает на гусеничные траки. Да, я до сих пор иногда сомневался - друзья ли мне Сашка с Андреем, точно ли им можно доверять, но ближе них среди тех, кто не принадлежал к моей семье, у меня никого не было.       Данка, мои родители, Тияна и Борко… На всех остальных мне было плевать, но те немногие люди, что стали дороги, были для меня важнее собственной жизни. Теперь к ним прибавился и Олег – мой собрат-ублюдок, сломанный и переломанный мальчишка, заставивший меня вспомнить, что это такое – пытаться выжить, безостановочно и безмолвно крича от осознания того, что никто не придёт на помощь и не протянет руку. Что ты никому не нужен… Я знал, что с ним будут проблемы и сложности, что не могут тринадцать лет насилия и унижения пройти без следа и долгого лечения. Но пока что мы с Данкой помогали ему держаться, а в Сербии я найду ему хорошего психолога. Всё будет, и будет хорошо, надо только немного подождать. Скоро найдут Анну, я доберусь до Лазара, и мы свалим отсюда, оставив дягильских упырей грызться за бразды правления. А Захар пусть сам разбирается со своей дочерью и её мужем. Меня это не будет волновать!

***

      Мы вернулись в Ларичево около пяти вечера. Я устал за день, не выспался, меня начало трясти, будто я где-то умудрился подхватить простуду, и поэтому по приезду я прямиком отправился спать, взяв с Данки слово следить за моим телефоном на тот случай, если опять кто-то позвонит.       Кое-как раздевшись, я повалился на кровать и заснул прежде, чем успел укрыться краем покрывала. И до того момента, как меня разбудила сильная, высушившая рот жажда, я спал и видел во сне офицера, целящегося в меня из автомата. Рядом со мной стоял ещё кто-то, но я не мог повернуть голову и посмотреть на него. Я видел лишь бесконечный колодец ствола и слышал тихий, въедливый шёпот человека, готового застрелить меня. Он говорил мне о случайностях и о том, что из них построена вся моя жизнь. И что я сам по себе – ошибка и жертва минутной слабости. Где-то вдалеке пела Данка, я видел за деревьями очертания огромного храма, старого, с провалившимися куполами и расколотыми дверьми, и на его пороге лежал мёртвый светловолосый человек, пронзённый огромным ржавым крестом. Офицер смеялся и шептал, что ошибки надо смывать бензином, который течёт в венах ублюдков, родившихся по стечению печальных обстоятельств. Офицер веселился, а я видел, как размыкаются лепестки разорванной плоти на его щеке и влажно блестит глубоко внутри белая кость. Мне хотелось вложить ладонь в эту рану и коснуться зубов, и дела не было до уничтоженных святынь и тех, кого убила вера.       Я проснулся через три с половиной часа, не выспавшийся, с больной головой и такой помойкой во рту, будто жрал во сне залитый нефтью песок. Кое-как натянув джинсы, я вышел в гостиную, чтобы утолить жажду минералкой, и успел сделать несколько шагов по направлению к холодильнику, прежде чем понял, что что-то не так.       Остановившись, я проморгался, потёр глаза и наконец понял, что своим внезапным появлением помешал Данке с Олегом наслаждаться обществом друг друга. Судя по тому, что Олег был избавлен от толстовки, а водолазка на Данке находилась в районе подмышек, моё появление произошло более чем невовремя. Я помотал головой и отвернулся от двух тел, застывших на диване - Я хочу пить, – сказал я им, ковыляя к холодильнику, – и поэтому мне плевать на всё. А моё благословение для вас обоих лежит на полке в холодильнике, в виде последней банки пива – забирайте и наслаждайтесь, – я отвинтил крышку, отпил несколько глотков, а затем с удовольствием плеснул минералкой себе в лицо. - Радо, не свинячь! – возмутилась Данка, кое-как выворачиваясь из-под застывшего Олега. Наверное, я должен был испытывать некоторые неловкость и сожаление, хотя бы из мужской солидарности, но меня интересовала лишь минералка. – Нельзя же так пугать! - Пугать? – я недоумённо посмотрел на неё. По лицу стекали капли воды, заливали глаза, и Данка казалась мне размытым пятном. - Ты вывалился из своей комнаты, бормоча что-то про кресты и зубы, в не застёгнутых джинсах наизнанку, полуголый и явно не в себе! Ты что, не спал, а пил? - Кошмары смотрел, – я снова приник к бутылке с минералкой. Холодная, она приятно царапала горло колкими пузырьками газа, сдирая остатки нефтяного привкуса. Размазав по лицу остатки воды, я с третьей попытки убрал бутылку обратно, почему-то раз за разом промахиваясь мимо полки, и развернулся в сторону распахнутой двери, ведущей в занимаемую мной комнату. – Всё, меня тут нет и не было. Чёртово болото… – я шагнул вперёд, меня занесло в сторону, но я кое-как смог выровнять курс и всё-таки вписался в дверной проём. – Чёртовы ржавые цветы…       Захлопнув ногой дверь, я медленно сполз вниз. Муть в голове так и не прояснилась, став лишь немного легче. В сознании смешивались дурные видения и отвратительная явь, я никак не мог окончательно проснуться и прийти в себя. Мне казалось, что если я немного сосредоточусь, то смогу понять сон, который мне приснился. Он был слишком достоверным и настоящим, таким же, как стоящий у дорожного указателя офицер… Я прикрыл глаза, вспоминая детали сна. Тусклый ствол автомата, рельеф ярко-начищенной кокарды, рисунок коры на деревьях, за которыми высились руины, а потом меня что-то толкнуло в спину, и я завалился на пол, утыкаясь лицом в холодный пол. - Радо? – в комнату, судя по голосу, заглянул Олег. – Я просто хотел… Что с тобой? - Не знаю, – я помотал головой, а потом попробовал подняться. Пол зашатался подо мной, дрогнул, но устоял. Я кое-как встал на колени и замер – напротив меня стоял человек в шинели и фуражке с начищенной кокардой. Он смотрел на меня из-под надвинутого на лицо козырька, и улыбался, растягивая губы в едкой и злой усмешке. На белоснежных зубах вились алые разводы, будто рана на щеке до сих пор кровила, но я не видел ее на лице офицера. Оно было целым, пусть и покрытым багровыми пятнами. Опущенный ствол автомата покачивался рядом со мной с мерностью тяжёлого маятника, и я был готов поклясться в том, что слышал слабые щелчки, с которыми этот маятник бился о поводок, запускающий в движение весь часовой механизм. Пока что он работал, невидимый для меня, но отсчитывающий моё время. Я понял, что как только ствол-маятник остановится, я умру.       За спиной послышался шум, звон стекла и обеспокоенный вскрик Данки. Я вспомнил, как она пела в моём сне, наяву услышал её голос и через него, как через радиопомехи, начал прорывать далёкий, глухой напев: «Hочью синей, ночью поздней тихо встану у поpога...». У меня словно прибавилось сил, я смог разлепить губы и прохрипеть, глядя на офицера: - Где Лазар? – спросил я призрачную сволочь, что не давала мне покоя ни днём, ни ночью, перебравшись с тетрадных листов, исписанных почерком отца, в мою жизнь. И не только в мою. – Зачем ты его убил? – я протянул руку, пытаясь схватить офицера за край шинели, но он уклонился и мерное колыхание автомата сбилось. Сердце тут же вспыхнуло болью, тупой, ноющей, так похожей на боль от ожога, и я покачнулся, не в силах удержаться на ослабевших вдруг ногах. - Не пора ли уже умереть? – с неожиданной грустью спросил офицер, кладя ладонь на цевьё. - Мне… нельзя… – прохрипел я, всё ещё пытаясь дотянуться до него. – Нельзя! Отец! Верни мне его! – я попытался рвануться вперёд, но тело тут же свело судорогой, и я рухнул вниз. – Мне нельзя, – повторил я, упираясь руками в крошащийся, разлетающийся обломками пол, в тщетной надежде подняться. – Данка и Олег… я не видел цветы… – ещё одна попытка окончилась неудачей, я даже не смог оторвать голову от линолеума.       «Чья здесь вина?...Вечно одна ты почему?...». Голос зазвучал громче, ближе, я смог уловить в нём знакомую интонацию, насмешливую и одновременно полную грустной нежности, и офицер внезапно отступил, сделав шаг назад и опуская автомат.       Олег схватил меня под мышки и помог встать. Меня снова повело в сторону, комната накренилась и одновременно с этим усилилась боль в сердце. Перед глазами потемнело, я почувствовал, как пол исчезает под ногами, и я лечу вниз, куда-то глубже и ниже, чем следовало бы. Будто я снова прыгнул в Вуоксу и дно – илистое и холодное – потянуло меня к себе. Я хотел поплыть прочь, но руки не двигались. Меня тащило вниз и становилось всё холоднее. Когда я уже начал замерзать, кто-то обнял меня; тёплые тонкие руки крепко сжали плечи, удерживая от падения лучше самой надёжной верёвки. «Радо, уже темнеет. Пора домой, а то замёрзнешь и заболеешь» – шепнул на ухо знакомый, родной голос. А потом я услышал мужской крик, заглушённый толщей воды, и успел удивиться, прежде чем окончательно отключиться – почему Олег кричит надо мной, где-то высоко-высоко, хотя должен ждать меня на дне?

***

      В себя я пришёл от холода. Он был везде – острый, выжигающий кожу, вызывающий боль в костях. Сразу вспомнилась горная река и тот неудержимый поток, что едва не отправил меня на тот свет. Я попробовал пошевелиться и от моего движения что-то застучало, а затем раздался всплеск. Я кое-как разлепил глаза и увидел светлый пластик, которым была отделана ванная комната, и на этом фоне сидела Данка, неожиданно мрачная, серьёзная и даже немного злая. - Что со мной? – хрипло спросил я у неё. - Передозировка амфетамином. Весьма сильная. - Как это? – я подался вперёд, и полиэтиленовые пакеты со льдом, которые лежали на мне, с бульканьем упали в наполненный холодной водой поддон, заменявший в дачном домике ванну. – Чёрт, мне холодно! - У тебя была гипертермия, мы пытались охладить тебя, чтобы ты не сгорел, – пояснила она. Поднявшись с пола, Данка склонилась надо мной и коснулась ладонью лба. – А теперь ты в порядке. - Что такое гипертермия? Не забывай, я тупой… - Избыток тепла, проще говоря – жар. Я меряла тебе температуру, она поднялась выше сорока двух с половиной градусов. Если бы лёд не помог, пришлось бы вызывать «скорую» и везти тебя в больницу. Радо, как ты умудрился незаметно для нас принять какую-то дрянь? - Понятия не имею. Ты же знаешь, что я не признаю ничего, кроме табака и выпивки, – я закашлялся. – Чёрт, дай что-нибудь тёплое, я сейчас сдохну от холода! - Не двигайся. Я не знаю, что будет, если ты попытаешься встать на ноги, – она надавила мне на плечи, возвращая обратно в полный воды поддон, и позвала Олега. Тот явился в ванну так быстро, как будто ждал за дверью. Встревоженный, я бы даже сказал, испуганный, он держал в руках купленный мной для Данки плед, и эта синтетическая тряпка показалась мне самой прекрасной вещью на свете. Она была тёплой… Кое-как они вдвоём вытащили меня из ледяной воды, вытерли, замотали в плед, и Олег на руках отнёс меня в гостиную. - Дайте мне одежду. Где мои джинсы? - Согрейся сначала! – возмутилась сестра, гремя чем-то железным возле плиты. - Трусы хотя бы верните, с ними я гораздо быстрее согреюсь. Чёрт, у меня, кажется, скоро отвалится всё от холода! - Для того, чтобы сбить температуру, – менторским голосом заговорила она, – лёд кладётся на лимфоузлы, то есть в подмышечные впадины и на область паха. - Значит, ты отморозила мне хер, – печально констатировал я, поплотнее укутываясь в сине-зелёную пушистую тряпку. - Я тебя спасла, идиота кусок! – вскрикнула она, швыряя что-то в мойку. – Ты горел от жара, бредил, у тебя сердце колотилось так, что грудная клетка ходуном ходила, ты начал задыхаться и пришлось делать искусственное дыхание, чтобы лёгкие вновь заработали, а ты плачешь по своему члену?! Радо, скажи спасибо, что я проходила курсы первой помощи при наркотической интоксикации, иначе ты бы сейчас жаловался Лазару на свою короткую память, из-за которой не можешь вспомнить, где и когда нажрался наркоты!       Я услышал лёгкий топот, а потом она нависла надо мной, бледная, встрёпанная и испуганная. Глаза были сухими, но я видел и понимал, что она плачет от страха, внутри, не показывая свои слёзы ни мне, ни Олегу. - А кто из вас делал мне искусственное дыхание? - Тебя только это волнует? Я делала! Олег не умеет. Если бы он начал продувать тебе лёгкие, то разорвал бы их на прокуренные и испачканные смолой клочья. Такой ответ тебя устраивает? - Фу, ты меня целовала. Дай ракию. - Идиот! – она, не в силах сдерживаться, с размаху отвесила мне пощёчину. Я даже не почувствовал боли, настолько замёрз. Второй раз Данке приходится бить меня, чтобы спустить на землю и привести остатки моих мозгов в надлежащее состояние. Кажется, я стал слишком часто огорчать её. - Полегчало? – с надеждой спросил я. Провоцировать Данку и дальше не хотелось, всё-таки, нервы у неё были крепкие, но не железные, и даже ей было нужно выплеснуть напряжение. Моя морда была идеальным объектом для этого. - Угу, – она всхлипнула, но всё же удержалась от плача. – Лежи и не двигайся, я принесу тебе одежду. Олег, пази да не покуша да устане са кауча. Иначе ћу га закуцати пиштољем за ексере! – велела она парню и ушла в мою комнату, зло вбивая пятки в пол. - Данка велела тебе следить за мной, чтобы я не вставал с дивана, иначе она приколотит меня к нему гвоздомётом, – перевёл я ему. Олег, сидевший на полу метрах в двух от меня, молча кивнул. – Хватит так укоризненно на меня смотреть! Я же не по собственной воле чуть не сдох. - Но ты действительно чуть не сдох, – хрипло проговорил он. – А ещё ты бредил. - О чём? – без особого интереса спросил я. - Звал отца. На русском. Остальное всё было на балкарском, ни я, ни Данка, не поняли, что ты говорил. Но ты постоянно повторял имя моей матери. - Что?! - Анна… - Не «Анна», а «ана». Это… это мама на карачаево-балкарском, – я отвернулся от него, утыкаясь лицом в спинку дивана. Сознаваться в том, что я безумно скучаю по Саният и до сих пор скорблю о ней, было трудно. - Твоим родителям… – Олег оборвал сам себя, откашлялся, словно не мог справиться с голосом, но всё же продолжил, – твоим родителям придётся подождать тебя. Лет шестьдесят. - Не хочу доживать до девяносто пяти. Хочу помереть с ещё крепкими телом и мозгами, а не выжившим из ума старым козлом. - Ты чего это о смерти заговорил? – Данка, выйдя из комнаты, услышала только мои последние слова. – Размечтался! – она швырнула в меня одеждой. – Вот, можешь натягивать. - О, кепка! – первым делом я схватил именно её. Даже раньше трусов. - Кто о чём… Так, у нас проблема. У нас нет еды. Я на всякий случай всё выкинула, минералку вылила, запечатанные бутылки проверила – они в порядке. Из съедобного только банка с пивом, кофе в запаянной пачке и пакет орешков, который я возила с собой в Петрозаводск. И коробка с остатками сыра от отравленной пиццы! - Пицца? – Олег, нахмурившись, посмотрел на неё. – Думаешь, это из-за неё Радо чуть не умер? - Может быть. Мы ведь, такие умные, оставили обе коробки в коридоре, вот в самую верхнюю, которую он начал жрать ещё на лестнице, что-то и подсыпали! - Не что-то, – буркнул я, кое-как натягивая под пледом бельё, – а ту самую дрянь, что нашли в квартире у Марины! И нам повезло, что наркота была только в одной из коробок, иначе сдохли бы все трое. - Радо, это уже не шутки. Тебя пытались убить! - Нас. Никто же не мог предположить, что я начну жрать всё в одно лицо. Иногда хорошо быть жадным, – я невесело усмехнулся. С третьей попытки втиснувшись в джемпер, я поправил кепку, запахнул плед на манер плаща и встал с дивана. – Свари мне кофе, а? Я пока пойду, покурю. - Ты сдурел? Какой кофе, какие папиросы! – Данка посмотрела на меня, как на идиота-смертника. – У тебя сердце едва… - Данка, со мной всё хорошо. Теперь – хорошо. Я пойду, постою на улице один, а ты пока свари нам кофе. А потом мы поедем в какой-нибудь ночной магазин. Я уверен, что в одном из близлежащих посёлков он точно найдётся. Нет – отправимся в Питер. В Дягильск я соваться не стану. - Ты хочешь сдохнуть за рулём? - Я не умру, Данка. Теперь точно нет, – я улыбнулся, кривовато и не совсем честно, и вышел на улицу. Присев на крыльцо, я задрал голову к небу и позволил себе рвано выдохнуть, чувствуя внутри одновременно и опустошение, и ровное, мерное тепло счастья.       Мне до сих пор чудился голос – нежно любимый мной, который я не слышал уже почти двадцать шесть лет, но помнил, как он звучал. Он обволакивал меня теплом, укрывал шерстяным одеялом, смыкался кольцом рук, способных защитить от любой беды. Даже от смерти.       «Радо, пора домой». Голос молодой женщины, ещё девчонки, темноглазой, смуглой, любившей меня больше своей собственной жизни и хранящей верность человеку, подарившему ей меня.       Я достал папиросу, размял её дрожащими пальцами, едва не роняя в траву. Из памяти, глубокой и тёмной, поднимался отзвук песни, что я изредка слышал перед сном вместо колыбельной. «Чья здесь вина, может пойму, ты мне ответь. Вечно одна ты почему? Где твой медведь?».       Если бы мы только знали, и я, и мама, если бы мы имели хоть какое-то представление о том, что произошло с отцом! Если бы только Лазар мог сказать Саният правду, не опасаясь задеть её той грязью, в которую он упал, вернувшись в Дягильск. Она бы уехала к нему сама, я был в этом уверен, бросила работу, свою семью, и отправилась бы в Дягильск, чтобы старый склеп вновь стал домом, а Лазар перестал сходить с ума. Но отец слишком дорожил ею. А Саният – мной. И эта цепь заботы и нежелания причинять боль протянулась от Лазара через Саният ко мне.       Моя мама берегла меня, делая всё, что только было в её силах. Она делала это при жизни, и даже сейчас не оставляла меня… Я не хотел думать о том, почему это могло случиться, не желал найти объяснение тому, как именно я спасся. Мне было достаточно того, что я вновь ощутил прикосновение рук Саният и услышал её голос. - Спасибо, мама, – прошептал я, с трудом справляясь с зажигалкой. От папиросы потянулась тонкая нить едкого дыма, вонзилась в глаза и выбила слёзы. Да, в этом виноват был именно дым…

***

      Олег, по-прежнему исполняющий обязанности навигатора и поисковика, нашёл работающий до полуночи магазин в посёлке Плодовом, расположенном в сорока минутах езды от Ларичева. Данка до последнего не хотела пускать меня за руль и отстала лишь тогда, когда я напомнил ей об угрозе остаться ночью в доме с голодным, злым и недоубитым мной. Поездка в Плодовое прошла удачно, если забыть о том, что Данка каждые десять минут заставляла меня останавливать машину и проверяла мои пульс и температуру. Она не могла понять, почему я пришёл в себя настолько быстро, что у меня не наблюдалось никаких последствий передозировки – сердце стучало ровно и без сбоев, зрачки пришли в норму, дыхание выровнялось, температура пребывала на положенной ей отметке. Я знал, по какой причине, это случилось, но сообщать ей не собирался. Сестра бы всё равно мне не поверила, а моя честность добавила бы ей лишних переживаний. Если известие о призраке офицера Данка восприняла спокойно, то вряд ли бы она осталась такой же уравновешенной, скажи я ей что меня спасла моя умершая мать!       Почти всё время пути мы молчали – после случившегося разговор не клеился, и мы предпочли уютную тишину натужной трепотне. Какое-то оживление возникло лишь когда мы приехали в Плодовое. Олег уже понял, как надо радовать Данку, и сделал ей сюрприз, не сказав название магазина. Стоящее посреди трёхэтажных старых домов здание радовало глаз новизной, а сердце моей сестры – своей вывеской. Не знаю, почему владелец назвал свою торговую точку «Голубой Дунай», но я был готов поставить ему стакан лучшей ракии Борко, чтобы поблагодарить за улыбку, расцветившую хмурое лицо Данки! Так что первая совместная фотографии моей сестры и Олега была сделана именно там – под сияющей неоновым синим светом вывеской, в маленьком посёлочке, расположенном на трассе Сортавала. Несмотря на, как обычно, закаменевшее лицо Олега, фотография вышла неплохой. Во всяком случае, смотрелся он как суровый бугай, а не как напуганный пятиклассник из церковной школы.       К нашему счастью, в «Дунае» имелся неплохой отдел алкогольных напитков, и хоть ракии там, разумеется, не было, зато удалось купить неплохой виски и бутылку коньяка взамен той, что я отвёз Марине. И пиво. Ящик. Пока Данка деловито сновала между рядами, пытаясь выбрать среди малознакомых продуктов то, что будет для нас по вкусу наиболее привычным, я пытался объяснить продавцу, что мне нужны папиросы, и только они. Он почему-то яростно старался меня переубедить и настойчиво предлагал сигареты. - А вы, я смотрю, основательно закупаетесь, – заметил вышедший из подсобки мужчина, несший затребованный нами ящик пива. – Тоже на острова решили отправиться? - Ага, именно туда, – я не стал разуверять его. Меня куда больше волновали вожделенные папиросы, которые мне, почему-то, не хотели продавать! - Вроде уже конец сентября, а всё равно народ едет. Странно даже, – заметил тот, отдавая Олегу затянутую пластиком упаковку в двадцать четыре банки отличного стаута. – Обычно по такой погоде на воду и не затянешь никого! А вы уже вторые за три дня. - Что, большая компания была? – спросил Олег, перехватывая упаковку и легко удерживая её одной рукой. - Да нет, мужик один заходил, зато затарился на неделю, как минимум. Вина дорогого накупил, так что вы там поосторожнее, мало ли до чего он там напьётся. Вуокса, конечно, большое озеро, но вдруг встретитесь! - Так он тоже на Вуоксу ехал? Тут же у вас своё озеро под боком! – удивился наш навигатор, успевший изучить окрестности на карте, пока искал магазин. - Да того озера – только местным погулять. Нет, он прямую дорогу к Вуоксе спрашивал, чтобы по трассам не петлять. Если вам тоже надо, так вы километра через три сворачивайте на однополоску, она вас к Коммунарам выведет. А там в заливе сможете лодку арендовать, но только завтра. Сейчас-то уже всё закрыто. - Спасибо! – поблагодарил я, хотя мне плевать было и на отдых на Вуоксе, и на то, как пробраться к заливу. - А мужчина тот… – вдруг спросил Олег, – как он выглядел? - Дылда, как ты, только тощий. И белобрысый, как финн, но с таким клювом, что любой даг обзавидуется. Лёха! – мужчина вдруг накинулся на продавца, выкладывающего возле кассы очередную пачку ненужных мне сигарет. – Да отдай ты эти папиросы, хоть избавимся наконец от них, не курит же никто эту дрянь!       Лёха смирился, но мне уже было не до папирос. Мы с Олегом молча смотрели друг на друга. Позавчера Леонид куда-то делся, последний раз мелькнув возле посёлка Отрадное, который располагался шестью километрами ниже по трассе. И побывал здесь, запасшись провизией на неделю, после чего выспросил краткий и незаметный путь до Вуоксы. Моя теория, которую я высказал в кабинете у Протасова, только что получила подтверждение. Вот только сообщать об этом я никому из ментов не намеревался. В благодарность за пиццу с приправами…       Уже выходя из магазина, который продавцы собирались закрывать, я не выдержал и спросил: - А мужик тот, он один приехал, или как? - Нет, с ним женщина была, – ответил мне Серёга. – Я курить выходил, видел её в машине. Большой сарай у них, основательный. В таком только по нашим дорогам и ездить.       А вот это уже было странно. Почему Анна через сутки после своего исчезновения находилась вместе с Леонидом, хотя ей полагалось быть скрытой в укромном месте, подальше от чужих глаз? Я поудобнее перехватил пакеты и, кивнув продавцу, вышел на улицу. История становилась всё интересней и интересней…

***

      В час ночи, когда небо было наиболее чёрным и глухим, мы с Олегом оказались на крыльце, соблюдая еженощную традицию. Он пил чай, я курил, задумчиво косясь на тёмный силуэт, застывший у ворот. Мне хотелось подойти к нему и посмотреть в глаза этой сволочи, но я знал, что мне не стоит приближаться к призраку офицера, который преследовал меня, снился, и даже являлся в наркотическом бреду. Он едва не забрал меня с собой, остановив моё сердце, так стоило ли нарываться? Нет. - Та женщина… которую видели в машине... Это ведь могла быть моя мать? - Вполне. - Но тогда это «похищение» теряет всякий смысл! Оте... Леонид увёз её почти открыто, ни от кого не прячась… Он должен был учесть, что в посёлке ма… Анну заметят. Зачем отец это сделал и почему сам решил спрятаться? - Ты правда хочешь об этом думать? – я недовольно скривился. – По-моему, это бессмысленно. Ты никогда не узнаешь, чем руководствовался Леонид, крадя собственную жену. - А если… она поехала с ним добровольно? - И он имитировал её исчезновение, чтобы замести следы? Вполне возможно. Особенно если до Анны, занятой твоими поисками, дошли некоторые сведения о методах воспитания, принятых в вашей семье, и это была единственная возможность изолировать её от отца. - То есть, она пряталась от Захара? - Ну, не от тебя же! - Представляю, что будет, когда они наконец встретятся, – невесело фыркнул Олег. – Жаль, увидеть не удастся! - Хватит об этих мудаках, – я махнул рукой, словно действительно мог одним движением развеять тучи, нависшие над Олегом из-за его семьи. – Лучше объясни мне, что за хрень я увидел, когда помирал от передоза перед холодильником? - Чёрт, – с досадой выругался Олег, уже наверняка решивший, что я не стану его расспрашивать, а теперь вроде как подвергшийся допросу с моей стороны. – Это были я и Данка. Доволен? – в его голосе прозвучал отчаянный вызов, будто Олег ждал моей негативной реакции и решил нарваться на неё самостоятельно, беря весь огонь моего возможного гнева на себя. - Нет. Не доволен. Я спрашивал про мой ноут, валяющийся на полу. Кто-то из вас спихнул его с дивана. Он, вообще-то, мог разбиться!       Ноут действительно беспокоил меня больше прерванных игрищ, я не зря жаловался Полине на конские ценники. Если бы Данка сама не предложила проникнуть в квартиру Олега и выкрасть его вещи, я бы сам попросил у неё отмычки, чтобы не разориться на покупке нового рабочего инструмента для нашего товарища и соучастника. Хотя, стоило признать, мужская солидарность, мерзким голосом шептала мне, что я обломал Олегу если не «первый раз», то хотя бы «половинчатый». Да и сестре поднагадил. Данка, несмотря на своё ярко выраженное желание выйти замуж, не могла довериться кому-то хотя бы настолько, чтобы пойти на свидание. У Олега и вовсе в плане отношений были одни пробелы и проблемы. И, тем более, я не собирался шутить о Марине и Данке, говоря что-то крайне пошлое и неуместное, вроде «баш на баш». Может, так оно и вышло, но это не значило, что подобные слова можно произносить вслух. Я знал, что это убило бы всё то доверие Олега, которое мне удалось заслужить. - Зараза ты, Радо, – с явным облегчением рассмеялся Олег. Пусть тихо и еле слышно, но это был всё-таки смех. – Ноут... если сломал – починю!       Я победно улыбнулся и затушил окурок в переполненной пепельнице. Пора отправляться спать. Может, вторая попытка окажется не такой трагичной как первая? - Ловягины второй раз попытались добраться до тебя, – заметил Олег, когда я встал с крыльца, собираясь уйти в дом. - Угу. И хер с ними. Доказательств у нас нет, – я обернулся в сторону ворот, у которых недрёманым часовым виднелась тень офицера. Уж он-то многое мог рассказать о существовании того, чему нельзя было найти подтверждения. Ведь он, моя наследственная галлюцинация, слышал голос Саният. Слышал и... отступил. - Это бессилие раздражает, – Олег сердито дёрнул плечом и приник к чашке, будто старался смыть горечь разочарования. - Скорее – бесит, – уточнил я. – Данка осмотрела замки. Их вскрыли точно так же, как и она обычно делает. Следов не осталось, и для того, чтобы доказать взлом, придётся заказывать очень дорогую экспертизу. Да и работал человек гораздо более сведущий в вопросах проникновения в чужое жилище, чем она. Разбирающийся в замках знакомый мог быть и у Ловягиных, и у Захара, мало ли с кем он за свою жизнь успел сойтись! А вот пицца с добавками, это точно Ловягины. Просто потому, что Захар бы предпочёл убить меня собственными руками! Надо будет придумать, как сделать так, чтобы два брата-акробата не остались без моей благодарности за халявный передоз! Ладно, пошли спать, – я уже взялся за ручку двери, когда меня остановил Олег. - Подожди. Ты когда бредил… – он запнулся, но всё же продолжил, – там, в своей комнате… ты просил вернуть тебе отца. Ты звал его… - И? – я напрягся. - Радо, почему? Я не хочу тебя… обидеть, я хочу… понять… почему, ведь он умер… ты знаешь об этом! И… он бы действительно не… не отступился бы от мести… даже если бы знал о тебе! Он всё равно бы пошёл убивать, добывая себе волчий билет, и всё ради своего брата, наркомана и вора! Почему ты всё равно любишь его?! – Олег подорвался с крыльца, едва не оступился, навернувшись со ступенек, но всё же устоял. – Как у тебя получается любить отца, по вине которого ты с рождения жил среди одной ненависти? Почему ты любишь свою мать, хотя она тоже виновата, ведь она не рассказала про тебя Лазару! – Олег шагнул наверх, навис надо мной, будто был готов схватить меня за шкирку и вытрясти ответ любой ценой. – Почему я хочу любить своих отца и мать, но у меня не получается?! Кто из нас ошибается – я или ты? - Ты прав. И я тоже. Олег, то, что я рос среди ненавидящей меня родни, это не вина Лазара. Мама оставила меня в Лечонкае потому, что у неё не было возможности растить ребёнка в Нальчике. Она жила в общежитии и работала с утра до ночи. Помимо выполнения обязанностей медсестры, она мыла полы в больнице и стирала грязное бельё в прачечной, а заработанными деньгами мама выкупала моё существование. Но этих денег не хватило бы на то, чтобы мы могли жить сами по себе. Не забывай, Нальчик – это Кавказ, там иные нравы, она и так пошла против своей семьи и заплатила за это. Да ещё и девяностые годы… Ты не можешь помнить, но это было сучье время. А Лазар… Я ведь поступаю сейчас, как и он. Рискую вами, собой, и всё ради того, кого уже не вернуть. Милош тоже был потерян – вряд ли по возвращении отца он пребывал в том состоянии, когда наркомана ещё можно вылечить и спасти. Так значит, по твоей логике, вы оба должны ненавидеть меня. - Нет, тогда ты был ребёнком, а сейчас мы – взрослые! - Вы? – я не выдержал и фыркнул. – Ты и Данка? Взрослые?! Самому-то не смешно, Олег? Мы дети, все трое. Заблудившиеся в тёмном лесу и зовущие на помощь. Мы до сих пор не избавились от родительского поводка, ни ты, ни я, ни Данка, и пытаемся добиться лишь одного – чтобы они нас увидели. Как бы ты не утверждал, что тебе плевать на Анну, но это не так. - Я не хочу, чтобы она для меня что-то значила, – Олег отшатнулся от меня, вскинул руку и ударил по перилам так, что я услышал хруст дерева. – Я хочу избавиться от этого поводка, потому что если тебя твои мёртвые родители делают лучше, то меня мои живые тянут на дно! Я… я хотел бы что-то значить, что-то представлять из себя, но я весь в своего отца, такая же бесхребетная плесень! Я хотел бы, чтобы меня любили так же, как любят мою мать, но единственное, что я получил, это сумасшедшего деда, решившего, что лучший метод воспитания – это насилие во всех его проявлениях! Я хочу избавиться от них ото всех, но они не отпускают меня. Страх… я боюсь их, а я устал бояться! - Добро пожаловать в замкнутый круг, – я вздохнул, давя внутри себя недовольство и злость. Значит, Олег так и не смог отцепить от себя крюки привязанностей… Будет тяжело помогать ему избавляться от них, но я справлюсь. Он не должен думать ни о ком, кто останется в России, когда мы с Данкой увезём его в Сербию. – Олег, родители для детей – как языческие боги для варваров родоплеменного строя. Их любят, боятся, поклоняются им, приносят жертвы. Кто-то кладёт на алтарь свою карьеру, кто-то семейную жизнь, а кто-то мечты. Да, многие родители делают то же самое, но они сторицей спрашивают за всё, чем пожертвовали ради своих дочерей и сыновей. Как и боги, которые давным-давно что-то сделали для того, чтобы сотворить мир, а потом столетиями собирают жертвы со своих верующих. Мы недалеко ушли от наших предков. Вместо множества богов – один, но он недостижим, непостижим, и поэтому мы нашли, на кого молиться, кого любить и ненавидеть одновременно. Это всего лишь культ предков – точно такой же, каким он был тысячи лет назад, и плевать, что мы поклоняемся не только мёртвым, но и живым, разве что идолы из дерева не вырезаем. Ты такой же культист, как и я – принёс жертву, а теперь жаждешь дождя, о котором молился над алтарём. Только… дождь идёт потому, что где-то над нами две массы воздуха, обладающие различными температурами, решили смешаться, и существование дождя не зависит от того, что ты положишь на алтарь – пучок колосьев или кусок мяса, вырезанного из собственного тела. Для того, чтобы освободиться, надо стать атеистом. Ты готов отвергнуть своих богов и разбить алтари и идолов? - А ты? – еле слышно спросил Олег. - Нет. Я – истовый культист-фанатик, но меня не тяготит моя вера. Ты же от неё страдаешь. - У меня не получится… - Я помогу, – пообещал я, слыша свой внутренний крик радости. – Но будет больно. - Я привык, – Олег усмехнулся, а затем протянул мне руку. Он впервые просил о помощи, признавая свою слабость. – Помоги мне, Радо. Я правда хочу… помоги мне избавиться от них! Прошу тебя…       Разве я мог ему отказать? И дело было не только в том, что его просьба совпадала с моим желанием. Было немыслимо отказать тому, кто просил о спасении меня, кто признавал меня как человека, который может помочь, кто ставил меня выше и… может, я тоже втайне желал, чтобы у меня были свои пьедестал и жертвенник? Только дары я собирался брать пивом, ракией и долгими ночными разговорами. - Обещаю, что из России ты уедешь свободным от своей семьи, – сказал я, пожимая его ладонь. Стоящий у ворот офицер отдал честь, скаля зубы в насмешливой улыбке. У него, у призрака старой войны, была своя вера, и её символ висел у него за спиной, матово блестя стволом.