Культ предков

      Всю оставшуюся ночь мы дежурили с Олегом по очереди. Заставлять Данку следить за двором и входом в дом, лишая сна, никто из нас и не думал, поэтому она мирно спала, пока мы изображали из себя часовых на посту. Дом был скомпрометирован, его безопасность оказалась довольно относительной, и нам не оставалось ничего, кроме как бдеть. Ближе к утру, когда подходил к концу отпущенный на моё «дежурство» отрезок времени, я начал потихоньку собираться в новую поездку. Валаам всё ещё ждал меня, постоянно ускользая, как опытная консуматорша в дорогом баре.       Почти ровно в семь, когда я уже заканчивал варить кофе, мой смартфон издал неприятный, режущий слух скрежет – зазвучала та «мелодия», которую я поставил на контакт Терёхиной. Учитывая, что звонила она только чтобы сообщить неприятные вещи, я решил, что звук царапающего стекло металла идеально подойдёт для её контакта. Не ожидая ничего хорошего от звонка дягильского дознавателя, я, тем не менее, принял вызов и услышал срывающийся, слабый голос Полины. Он одной своей интонацией дал мне понять, что у нас опять возникли проблемы. - Радован? – прошептала девушка. – Это ты? – мне показалось, что она была удивлена. - А кто ещё? - Приезжай… спаси меня! - Где ты? – этот вопрос был важнее выяснения, что именно с ней стряслось. - Остров Харавасаари, – её голос дрогнул. Я оскалился. Значит, менты нашли Лёньку с Анькой! Только, что же там случилось, раз Полина попросила меня приехать? - Ты ранена? Тебе нужна медпомощь? - Нет… Радован, привези Олега…       Потом я услышал шум, стук и вскрик. А следом – механический голос, сообщающий мне, что связь прервана. - Олега им подавай... Хер им, а не Олег! – прошипел я, ощущая внутри знакомый шипастый ком злобы, мешающий дышать и думать.       Закурив прямо в доме, я попробовал позвонить в полицию, чтобы связаться с Протасовым. В ответ на мою просьбу соединить меня с начальником ОМВД дежурный меня послал, и это было логично, ведь рабочее время ещё не наступило, но, когда я сказал, что вопрос касается безопасности капитана Терёхиной, я был послан ещё дальше. У меня имелось два варианта действия – ехать в полицию самому и пытаться выяснить у Протасова, что его подчинённые устроили на островах Вуоксы, или… не ехать никуда. Потому что я не собирался выполнять это дурацкое требование. Если бы нужен был только я, то мне бы хватило глупости отправиться на озёрный остров, рисковать своей жизнью ради прекрасной стражницы закона и порядка. Но подставлять человека, который доверил мне свои жизнь и остатки разума, я не собирался.       Мелькнула мысль устроить бунт – с поддержкой Олега проникнуть на кладбище, избавиться от охраны, выкопать тело Лазара и сбежать, петляя и сбивая следы. Однако, я не знал, вооружена ли охрана могилы, а выяснять это на практике я не мог по уже указанной причине. Безопасность парня стояла выше всего. - Радо, кто тебя опять разозлил?       Данка подошла бесшумно и незаметно. Я не вздрогнул лишь потому, что её присутствие всегда означало для меня безопасность и спокойствие, и даже в самый неожиданный момент она не могла заставить меня насторожиться. - Госпожа дознаватель позвонила. Что-то случилось во время поисков – она сказала, чтобы я спас её, приехав на один из островов и привезя твоего жениха, – я ответил ей по-сербски, чтобы Олег, если вдруг он не спал и мог слышать наш разговор, понял как можно меньше. Потому и никаких имён и названий не упоминал – вдруг догадается! - Мы бежим сразу, или сначала заезжаем на кладбище? – деловито спросила сестра, подходя к кухонному столу, чтобы включить чайник. - Не знаю, ещё не решил. - Ты пытался связаться с Протасовым? - Да. Дежурный меня отправил сама понимаешь куда, а личного номера главного дягильского мента у меня нет. - Тогда мы сидим здесь, пьём кофе и ждём развития событий. Я надеюсь, ты не собираешься предпринять попытку стать героем? Они долго не живут, – Данка достала две кружки и банку с растворимым кофе. Потом подумала, убрала её и полезла за джезвой. Настоящий кофе сейчас был нужнее сублимата. Какое счастье, что в дачном доме Андрюхиного родственника имелся набор нормальной посуды! - Не собираюсь. Если со мной что-то произойдёт, то вам будет сложно выбраться отсюда. Не забывай, мы ведь даже ещё обратные билеты не купили! На всякий случай предупреждаю – если я вдруг отправлюсь к праотцам, то вам надо будет ехать к Андрею. Сейчас адрес тебе скину, – я снова схватился за телефон, перекидывая Данке контакты и координаты. – Деньги… Я отдам тебе карточку, на которую скину весь остаток. Если что, Олег поможет разобраться, как тут что оплачивается, он всё-таки не совсем затворником жил, понимает, что к чему. - Ты ещё завещание напиши! – разозлилась вдруг Данка. Она со стуком поставила на плиту джезву и обернулась ко мне, складывая руки на груди. Защитно-сердитая поза, значит, она сейчас начнёт меня вразумлять. – Ты справлялся и не с такими сложностями, вспомни хотя бы ту охоту, что на тебя устроили хорваты после… сам знаешь чего! И? Где они, а где ты! - Дома у меня была поддержка в виде твоих подружек, горящих жаждой мести, и Борко, который врал и изгалялся как мог, лишь бы прикрыть меня. Здесь мы одни и никто не станет нам помогать. Да и хорваты знали за собой вину, эти же ублюдки считают себя правыми! - Да ладно? – Данка фыркнула. – Мне написала Йока – из России приходил срочный запрос о моём статусе. И мои коллеги из Белграда, которые до сих пор пытаются разобраться в произошедшем тогда теракте, посоветовали русским не совать свой нос куда не надо. Я, как и Ненад, с которым мы открыли по арабам стрельбу, сейчас слишком заметные фигуры, чтобы с нами могло что-то случиться без проблем для всех причастных. Собственно, именно поэтому, а не только для того, чтобы заполнять едой твою ненасытную утробу, я и поехала в Россию, чтобы самим фактом своего присутствия прикрыть тебе задницу! «Выживший в бойне сотрудник сербской полиции убит в России»! От таких заголовков посольства обеих стран подорвутся так же сильно, как и задницы местных ментов. А даже если это всё не станет достоянием гласности, то тихая война никак не улучшит отношения России и Сербии. И без того проблем много. Ты заметил, что они все стараются не обращать на меня внимания и делают вид, что меня нет? Потому что я – мина замедленного действия, которая привязана к ошейнику бешеной собаки. И собака эта – ты, мой Радо. Так что успокойся, и достань сыр из холодильника. Пора завтракать. Ты голодный и поэтому нервный. - На каждую бешеную собаку может найтись такая же псина. Захару будет плевать на всё. - Да. Но тогда местные порвут себе подпаленные задницы, лишь бы обезопасить нас с Олегом и утихомирить старого козла, – Данка забрала у меня сыр, вытащила из шкафчика яйца и муку. - А что они сделают, чтобы обезвредить меня, если сочтут, что я стал слишком опасен? Дотянутся до вас? - И мы возвращаемся к началу разговора. Это замкнутый круг, Радо. Мои погоны и труп придурка-террориста – лучшая гарантия нашей неприкосновенности. - Скорее уж – неприкасаемости… - Пусть так! Но она продолжит действовать только в том случае, если ты не пойдёшь по моим стопам, – сестра выразительно посмотрела на меня, прекратив отмерять стаканом белую мучную пыль. Я сделал вид, что не понимаю её и состроил удивлённую рожу. – Не кривись. Я прошу тебя никого не убивать, вот и всё! - Говоришь так, будто я жить не могу, никого не прирезав на завтрак! Ты сама знаешь, что я вообще стараюсь никуда не влезать, потому что это плохо для меня заканчивается! И ты сама видела, как «хорошо» это у меня получается. С тем же Олегом вон как вышло, – я прикрыл глаза, привалился спиной к холодильнику и зло выдохнул. Я понимал, что хотела сказать мне Данка, но не желал это осознавать, потому что в противном случае это означало признание того вреда, который был ей нанесён нападением на участок, и который она сама старательно отрицала всё это время. А теперь вот… прорвало, наверное. - Я говорю так, потому что ты можешь это сделать, если сочтёшь, что чужая жизнь станет достойной платой за нашу с Олегом безопасность, – Данка звякнула стаканом, задев им край кастрюли, и мучное облако взвилось ядерным грибом, явственно демонстрируя мне негодование сестры. – Послушай меня как человека, который уже совершил подобный размен! В отличие от тебя, считающего себя венцом человеческой мерзости, это я пристрелила человека и знаю, каково это – осознавать себя убийцей! - Как по мне – террористы всех мастей лишаются права называться людьми, а значит их уничтожение равно истреблению тараканов или сорняков! То же самое касается и тех, кто посмеет угрожать тебе или нашему Олегу. - Вот, ты уже придумал себе оправдание, – она вздохнула. – Радо, убийство – не метод. Ты сам знаешь, что это именно так. Да, оно необходимо для защиты или предотвращения зла ещё большего, нежели чем просто смерть, но я не хочу, чтобы ты ощущал то же самое, что и я! Я знаю, что была права, стреляя в того араба, и что другого выхода у меня не было и быть не могло, но… это действительно больно, Радо. У тебя и так было достаточно дерьма в жизни, чтобы ты добавлял к имеющей куче новую лопату стухшего морального говна! - Я смотрел «Гарри Поттера». Ты теперь, как тот полоумный старик, станешь убеждать меня в том, что убийство раскалывает душу? - Вот ещё! Никогда не понимала этот трусливый гуманизм Дамблдора. Убийство не раскалывает, оно ранит душу и от количества ран она перестаёт ощущать хоть что-то хорошее, лишь боль и пустоту. В твоей жизни и без того достаточно смертей, Радо. Ещё одна, да ещё сотворённая самостоятельно, принесёт тебе только вред! Ладно, хватит подпирать холодильник. Сядь и расскажи мне что-нибудь интересное, пока я буду готовить. Пожалуйста. Так и ты будешь при деле, и я успокоюсь. Потому что я очень сильно переживаю за тебя, Радо, и меньше всего на свете хочу, чтобы твои опасения подтвердились. - Ладно. Я расскажу тебе о своём самом постыдном поступке, – я сел за стол, вынул папиросу и принялся крутить её в пальцах, чтобы хоть чем-то занять руки. Эта история была глупой и никчёмной, но, почему-то, она никак не могла оставить меня. Может, пришла пора избавить себя ещё от одного цепкого крючка? – Я никогда не делал ничего хуже того поступка. - Что, это хуже сломанного носа Деяна? Ты избил моего крёстного в первый же вечер знакомства! - Признай, что он это заслужил. Ему не стоило высказывать своё очень важное мнение о женщинах в форме и том, как их следует использовать. - Поэтому папа даже не стал делать вид, что его как-то покоробил твой поступок! – Данка отвлеклась от готовки и вышла на улицу, за пепельницей. Вернувшись, она поставила её передо мной и ласково потрепала по волосам. – Кури. Но только две папиросы, потом опять наружу выгоню. И так уже надымил. - Спасибо, – я перехватил её ладонь и коротко сжал.       Не было никого, кто понимал бы меня и чувствовал так же, как Данка. Кто слышал бы меня, даже когда я не говорил вслух. Никогда я не жалел о том, что она приходится мне сестрой, и никогда в моей голове не возникало ни одной крамольной мысли по отношению к ней. Наверное, я никогда не видел в ней женщину, к которой можно испытывать хоть какие-то иные эмоции, кроме братской любви – единственного светлого чувства, что было мне доступно. Мне нужна была сестра, родная, близкая, с которой меня объединяли кровь и проросшие в тело корни единого рода. Сестра – как высшее доказательство того, что я не остался в одиночестве, что у меня была семья! Живая, близкая и любящая меня таким, какой я есть.       Данка понимающе улыбнулась, невесомо прикоснулась губами к моей макушке и отошла, лишив меня ощущения тепла в ладонях. - Ну, рассказывай, а я пока замешаю тесто. Думаю, к пробуждению Олега как раз успею. Он же только недавно ушёл спать, да? - Угу, в шесть, – я потёр глаза. – Ладно, слушай. Это случилось, когда я жил в Железноводске, кажется, во втором году. У меня ни черта не было, и я справлялся тем, что подворовывал. Таскал мелочь и еду у туристов, но это случалось лишь летом и в начале осени, в холодное время года их почти не было и мне мало что доставалось. Ужин в санаторской столовой из остатков того, что не доели отдыхающие, и обед в школе, положенный мне, как сироте. И как-то в марте, когда я после школы слонялся по улицам, я увидел двух девчонок, выходящих из здания почты. Одна выглядела моей ровесницей, а другая была немного старше. Они очень походили на меня – чёрт знает какая одежда, обувь, которую видно, что носили не первый, и даже не второй год, а ещё у них был с собой пакет сухарей. У нас продавали такие в хлебных магазинах – порезанные и подсушенные в печах остатки непроданной выпечки. Я сам покупал их, когда набирал немного мелочи, и радовался, когда попадались куски с закаменевшим джемом. Девчонки болтали, младшая ржала на всю улицу, им было весело… Я помню, погода стояла дождливая и пасмурная, и дул очень сильный ветер. Резкий, холодный… Старшая ругалась на младшую, что та идёт без шапки, но ты сама знаешь – без родительского надзора любой подросток начнёт гулять без шапки! – я зачем-то покосился на лежащую на дальнем краю стола кепку. – В общем, старшая полезла в карман куртки за носовым платком, чтобы младшая вытерла сопли, и когда вынимала руку, то заодно вытащила сложенные деньги. Она даже не заметила этого. Ветер подхватил бумажки и бросил их чуть ли не к моим ногам. Я накинулся на них, даже не думая, что надо действовать более незаметно. Там было много, Данка. Шесть сотен, мне надолго бы хватило этих денег! Я даже смог бы купить на рынке себе новые кроссовки. И тогда я подумал, что этим двум дурам шесть сотен тоже должны были казаться огромными деньгами. Наверняка родители, какие-нибудь бюджетники или госслужащие, прислали их в один из санаториев и, скорее всего, этой суммы девчонкам должно было хватить на весь отдых. Я захотел отдать их. Поступить правильно, потому что девчонки действительно были очень похожи на меня. Но я сунул деньги в карман и пошёл прочь, надеясь не услышать сзади их голоса, надеясь, что они не заметят пропажи. Я до сих пор помню хохот младшей девчонки и заботливое ворчание старшей. И то, что я не украл, рискуя, наглея, дурея от голода, а… скрысил, Данка. По-настоящему скрысил. И это и есть мой самый плохой поступок. - Ты же не думаешь, что за все совершённые тобой преступления, от незначительных до по-настоящему страшных, ты должен расплачиваться, рискуя собой ради спасения чужих жизней? – она со скепсисом посмотрела на меня, с силой шваркая тесто об стол. Не потому, что злилась, а для того, чтобы как следует вымесить его. - Нет. Я и самопожертвование – две несовместимые вещи. Мне просто захотелось рассказать тебе об этом. Наверное, чтобы подтвердить для самого себя тот факт, что я – сволочь, и спасать принцесс не стану. Особенно если это может помешать спасению сгнившего тела, которое мне не хотят отдать… - Твоя хандра – последствие передозировки и нашего разговора о душе и убийствах. Выпей кофе, – она поставила передо мной чашку, – и взбодрись! А то скоро Олег проснётся, и его насторожит твой хмурый вид. Он очень внимательно относится к тебе, Радо. - Что ж, это действительно повод начать улыбаться! – я подмигнул Данке и приник к чашке. Великолепно… крепко, немного сладко и терпко.

***

      Мы молчали. Данка вымешивала тесто, раскатывала его с помощью бутылки из-под бермета, резала и начиняла сыром и ветчиной, крутила в полосы. Её руки двигались плавно и уверенно, спокойно и настолько медитативно для меня, что я забыл о времени, пока следил за сестрой. Я любовался ею, моей соучастницей, которая поддержала меня в решении пройти мимо очередной горящей машины. Может, в этот раз у нас были с собой и огнетушитель, и возможность связаться с пожарной частью и скорой помощью, но мы не торопились доставать из закромов своих душ альтруистические порывы. В конце концов, я всегда мог сказать, что не смог расслышать название места, куда я должен был приехать по словам Полины. Она ведь говорила очень тихо…       Закончив с тестом, Данка положила получившийся у неё бурек в сковороду и за неимением духовки поставила его на плиту. Убрав беспорядок, она схватилась за телефон и погрузилась в общение с подружками. Я вновь принялся перечитывать письма, благо что мой ноут всё же не пострадал от избытка кое-чьей страсти. Я выбирал наугад, не глядя на даты. Вырывал фразу и слова из абзацев, смешивал их, пытаясь вновь увидеть всю картину жизни Лазара. Постоянными были лишь два последних письма. Я разбирал их слово за слово, хороня себя под наплывом чужого зарождающегося безумия. И укрепляя своё. Я знал, что если поверну голову и посмотрю в окно во двор, то увижу офицера в надвинутой на лицо фуражке. И, может, он будет стоять прямо на крыльце, а не у ворот…       Когда бурек был почти готов, а на часах моего ноута цифры показали десять утра, Данка отложила телефон и вновь взялась за джезву. - Ты захотела ещё кофе? - Нет, Олег проснулся, – она кивнула в сторону двери, ведущей в его комнату. Я прислушался, но так и не услышал никакого шума или скрипа двух сдвинутых кроватей, наверняка страдающих от веса его чрезмерно массивного тела. - Ты начала чуять его пробуждение? - Нет, он мне в ватсап стикер прислал – «С добрым утром»! – Данка развернула телефон экраном ко мне и показала сообщение. - Я даже не знаю, как мне реагировать – завидовать или блевать от переизбытка слащавости! Наверное, я выберу третий путь и порадуюсь за вас! - И это станет лучшим решением, потому что я только вчера помыла пол. Я, конечно, не против помыть его ещё раз, ты же знаешь, что мне это только в радость, но не после твоей блевотины. Одного раза мне хватило! - Эй, я не виноват, что у Борко вышла такая дрянная ракия. Впервые на моей памяти, между прочим. К тому же, мы тогда все блевали. И я, и твои родители! - А мыла я! - Потому что ты её не пила. И не валялась потом на полу, едва не подыхая от головной боли. - Да, тот день был самым тихим в моей жизни, – Данка довольно усмехнулась и налила готовый кофе в чашку. Словно дожидаясь этого момента, из своей комнаты вышел Олег. Вежливо поздоровавшись, он с сомнением глянул на Данку, но всё же предпочёл сначала умыться и почистить зубы, прежде чем полезть с поцелуями. Всё же правильность и воспитанность были слишком крепко вбиты в него, мне иногда так и хотелось заставить его совершить какое-нибудь свинство, но издеваться над Олегом было нельзя. Ни в коем случае!       Наконец, Олег вышел из ванной, подошёл к столу и замер, нерешительно топчась возле моей сестры. Я прекрасно понимал, что он хочет подойти к ней и поцеловать, как это принято у нормальных людей с нормальными отношениями, но не решается потому, что в нём ещё недостаточно уверенности в себе, в ней, и в том, как я отреагирую на этот поступок. - Олег! – я решил немного помочь ему. – Я думаю, что моя дорогая сестра немного расстроится, если ты не поздравишь её с наступлением нового дня так, как это делают примерные женихи из романтических фильмов восьмидесятых и девяностых. Ну,вроде тех, в которых снимались Хью Грант и Мэг Райан. - Радо, ты говоришь что-то на стариковском! – засмеялась Данка. - Романтические комедии я смотрел только в кинозале санатория в далёком детстве, поэтому моё кинематографическое образование очень убого и хромает на обе ноги. Олег, я могу отвернуться или выйти покурить… О! Я так и сделаю, – я подхватил со стола пачку папирос, нагло подмигнул ему и вышел на крыльцо. Пусть побудут вдвоём. Тем более, что я собирался задать Олегу вопрос, который наверняка испортит ему настроение.       Через одну папиросу он сам вышел на крыльцо, счастливый, но всё ещё немного смущëнный. Какой же Олег ребёнок... - Спасибо, – сказал этот чудик и я не смог не пнуть его ботинок своим. Зелёный ботинок, да… - Не могу же я раз за разом обламывать вас двоих! Кажется, вчерашнего случая было достаточно. - Да, достаточно, но только потому, что ты чуть не умер, а не из-за того, что помешал мне с Данкой. Ты как? - В плане? – я удивлённо посмотрел на него. Олег немного стушевался. - В плане – точно ли с тобой всё в порядке после пиццы с наркотой. - А, всё отлично. Я и не такое переваривал. Не бойся – я не стану занимать единственный сортир каждые пятнадцать минут. - Радо! - Хе-хе… Олег, а у твоего отца был дядя? Ну, то есть брат его отчима, он как, мелькал в вашей жизни? - Нет. Я никогда ни о чём не слышал, – он задумался. – Точно нет. Почти все родственники, которых я знаю, были со стороны мам… матери. - Яс-с-сно, – я выдохнул дым. Интересней и интересней… - Ты что-то ещё интересное выяснил из писем? – догадался парень. Я кивнул. - На некоторые вещи перестаёшь обращать внимание, они кажутся случайными и не имеющими никакого отношения к делу, а потом перечитываешь знакомые строчки в двухтысячный раз и замечаешь…       Меня прервал грохот – кто-то со всей дури колотил в высокие ворота. Интересно, это у кого там руки стали лишними? Я не успел задать этот вопрос, потому что будущий инвалид заговорил сам: - Серб! – от звука раздавшегося голоса Олег закаменел, вцепляясь в перила мёртвой хваткой. Бледный до серости, похожий на чучело, вышедшее из-под руки неумелого таксидермиста. Я тут же схватил его за руку, одновременно и удерживая от очередного побега, который он мог совершить в любую секунду, и напоминая о том, что я рядом. – Открой, серб! Иначе я вынесу ворота и сам доберусь до тебя. - Олег, вернись, пожалуйста, в дом, – спокойно проговорил я. Он меня не услышал. Я вздохнул и отвесил ему подзатыльник. Мне пришлось довольно высоко поднимать руку! – Очнись, нас ожидает катастрофа – кажется, Данка начала пробовать свой пирог. Спаси нам хотя бы несколько кусков, хорошо? - Это Захар… – еле слышно выдохнул он, не обращая внимания на мои слова. - И что? Какое тебе дело до этого престарелого мудака? Он тебе никто. Лучше останови Данку, я уже слышу, как она громыхает крышкой над пирогом! Одна надежда на то, что тебе-то она не откажет, и ты сможешь отбить у неё наш завтрак, – я легонько хлопнул его по плечу, надеясь, что этим смогу вырвать Олега из оцепенения, при этом не спровоцировав на необдуманные действия. - Х-хорошо, – выдохнул он и, пятясь, не решаясь повернуться спиной к воротам, кое-как вернулся в дом. - Ты, сука… из-за тебя всё! – продолжал надрываться Захар, то и дело молотя чем-то по воротам. Надеюсь, он не помнёт профлисты, из которых тот был сделан. Кажется, это не самый дешёвый стройматериал, я не потяну установку новых ворот для Андрюхиного родственника. У меня ведь не бездонный кошелёк! – Открой немедленно, я знаю, что ты там. Серб! Открывай! Или ты там с дрянью этой занят? - Иди и подрочи, – ответил я, подходя к воротам, – если так неймётся. Что-то у тебя все мысли об одном. Ты, случаем, не болен сатириазисом? Я читал в журнале «Мэнс Хэлс», что это вторичный признак имеющегося у тебя маниакально-депрессивного психоза. - Сука! - Не, я – кобель, – я засмеялся и легонько пнул ворота. – Сука здесь одна, и это ты. Вечно течная сука с хером. А если ты попытаешься выбить ворота машиной, то я тебя убью. И мне за это ничего не будет, пожурят немного и выпишут в протоколе акт самозащиты. - Моя дочь… ты должен её вернуть! - С хера ли? Понятия не имею, где она. - Она… она хочет, чтобы ты приехал! Она отказывается возвращаться! – в его голосе, прежде сильном и крепком, никак не похожим на голос семидесятилетнего старика, послышались слабость и дребезжащие нотки. - Не мои проблемы. - Я… я расскажу то, что знаю о Лазаре. И верну все документы Олега, – крик сошёл до шёпота, еле слышимого через металлическую преграду. – Серб, прошу тебя… помоги мне вернуть мою Анечку. - Да не знаю я, где она! Отъе… отвали от меня и забудь о нашем существовании. - Она сама сказала… что ей нужно, чтобы ты… и Олег… - Забудь! – рявкнул я. – Ни за что! Всё что мне надо узнать об отце, я узнаю сам, и то, что надо взять, тоже сам возьму. Мне не нужна твоя помощь! - Думаешь, он на кладбище, в чужой могиле захоронен, которую сейчас менты охраняют? Нет, серб, там не он… - Спасибо, ты мне запросто так уже помог. А теперь вали на хер, – я развернулся и двинулся было прочь, но меня остановил его шёпот. - Если ты не поедешь, то умрёт тот, кто знает, где именно захоронен твой отец. Он один… Серб, прошу тебя… - Жди, – коротко ответил я и пошёл в дом. За пиджаком, курткой и кепкой. - Радо! – Данка бросилась ко мне, как только я шагнул внутрь. – Что Захар от тебя хочет? - Меня. И я поеду. - Сдурел?! - Ради дочери он сделает всё, что ему скажут. Особенно, если это говорит она сама, – я натянул пиджак, снял с вешалки куртку. – Дай кепку, а? Не хочу пол топтать. - Нет, Радо! Ты не можешь поехать, мы же договорились. - Данка… – я обхватил её ладонями за плечи, крепко сжал, пытаясь успокоить. – Предпоследнее письмо. Помнишь его? Лазар упоминал брата Баранова, безработного мудака. Он тоже пропал, Олег никогда не слышал о нём, хотя должен был. И я подозреваю, что тот исчез в одну ночь с моим отцом. И Захар только что подтвердил моё подозрение, что в могиле захоронен всё-таки не Лазар. И ещё он сказал, что если я не поеду, то погибнет тот, кто знает правду. Ты ведь понимаешь, о ком он. Всё сходится… - Нет, не понимаю… – Данка закусила губу, бросила беспомощный взгляд на Олега, замершего в нескольких шагах от нас. Он смотрел на меня с безнадёгой и ужасом, словно я, как герой боевика, собирался прикрыть отход соратников, имея в наличии два автоматных рожка и одну гранату для самоподрыва. - Всё хорошо, Олег. Полако. Я съезжу, поговорю с Анной, а Захар вернёт твои документы и карты. И мы сможем без проблем выправить тебе загранник, а потом и отправиться домой, – я попытался успокоить его. – У нас точно хватит времени на это. Ну, не дрейфь, это будет не сложнее разборки ростовских и краснодарских пацанов на пустыре за стадионом. А я побывал на шести таких. Мне даже всего два зуба выбили. - Радо, не уезжай. Это опасно. - Вчера – было опасно. Сегодня нет. К тому же... – я обернулся к окну. Он стоял на крыльце и явно ждал меня, поправляя на плече ремень автомата. Офицер явно не собирался отпускать меня одного с Захаром. – Я буду не один. Всё, завтракайте, оставьте мне кусочек, и будет вам счастье, – я поцеловал Данку в лоб, подошёл к Олегу, толкнул его кулаком в плечо, как привык делать с Ники, когда прощался с племянником после очередного семейного сборища, и вышел. Кепку мне пришлось брать самому, оставив на её месте одну из своих карт, куда я успел перевести половину имеющихся у меня денег.       На всякий случай.

***

      Вода мерно набегала на берег, ласкала холодом мелкую гальку. Я присел на корточки и дотронулся до неё. Ладонь укололо льдом, длинные тонкие иглы проникли под кожу, пронзили мясо и впились в кости. Руку тут же свело судорогой. Если Захар окончательно сойдёт с ума и решит от меня избавиться, выбросив за борт, то я долго не протяну. В прошлый раз мне удалось выжить благодаря адреналину и тому, что я спасал не свою жизнь, а чужую. И ещё рядом была Данка, утонуть на глазах у которой я не мог. - Я договорился, – проскрипел за моей спиной Захар. Я кивнул. Смотреть на него или лишний раз общаться не хотелось. Этот упрямый сукин сын вызывал во мне ненависть одним своим существованием, я не мог отбросить это чувство ради какого-то общего дела. Мы молча ехали в такси от Ларичево до Коммунар, молчали, когда добирались до пристани местного яхт-клуба, где можно было арендовать моторку с водителем. И эти слова были первыми, что он мне сказал за прошедшие сорок минут. Я поднялся, вытер руку о куртку и направился к пристани, чтобы загрузиться в лодку. Выбранное Захаром место для отправления в плавание лишь подтвердило мои домыслы, высказанные вчера Протасову. Леонид с Анной действительно находились на Харавасаари и кто-то из них, найденных полицией, решил устроить акт самоубийственной истерии. Интересно, Полина ещё была жива?       Я сел на скамью, достал папиросы и закурил. Водитель неодобрительно глянул на меня, но промолчал. А чего ему возмущаться? Кто платит, тот и прав! Захар с трудом влез в лодку, она просела под его весом, потому что старый мудак до сих пор был крепок телом и весьма массивен. После того, как он пристроил свою калечную ногу, мы полетели по глади Вуоксы навстречу очередным в моей жизни дерьмовым приключением. Уж лучше это действительно была драка краснодарских и ростовских футбольных фанатов.       Ветер бил в лицо, трепал волосы. Пришлось убрать их под кепку, чтобы они не намокли. Данка бы расстроилась, подхвати я насморк. И не разрешила бы пить холодное вкусное пиво… - Так где Лазар? – спросил я по прошествии минут пяти нашей поездки. - В земле, – огрызнулся он. - Я сейчас спрыгну за борт и утону, – предупредил я его. – И разбирайся со своей дочерью сам. - Я не говорил тебе, что знаю, где он! Я сказал, что если ты не приедешь, то умрёт тот, кто знает. - Тогда расскажи, что случилось вечером в четверг тридцатого сентября? - Не успею, мы уже скоро доедем. Вон, ментовские лодки видно… - Сука ты. - А ты кобель. Ты мою внучку… – начал закипать он. Я обернулся к нему и оскалился, ожидая, что он продолжит. Что скажет ещё слово, и тогда я, наплевав на всё, сам столкну его за борт. Со своей искалеченной ногой, которая не гнулась в колене, Захар не выплывет. Он всё понял и заткнулся. Да, я трахнул Марину. Шесть раз. Полпачки израсходовал, но это того стоило! Вот только у нас с ней всё было добровольно и ко взаимному удовольствию, без малейшего насилия и принуждения. Так что ему следовало отрезать себе язык, зашить рот суровой ниткой, кастрировать себя под корень и повеситься. Говорят, отвратней утопцев только висельники.       Я отвернулся, глядя на проносящуюся мимо серо-свинцовую воду и далёкие острова, каменистые и поросшие лесом, пологие и обрывистые, крутые и изрезанные шхерами. Вуокса была полна ими, и в другое время я бы попробовал насладиться поездкой, забыв о том, что меня окружает стылая вода, но не сейчас. Меня злило чрезмерное обилие холода и влаги, бесил Захар, напрягал молчаливый водитель, и порождал внутри меня нервный смех примостившийся на носу лодки офицер. Он стоял спиной по ходу движения и смотрел на меня, то и дело поправляя автомат. Мне не было видно его глаз, скрытых козырьком фуражки, но я был уверен в том, что его взгляд прикован только ко мне. И я знал, что он не отстанет от меня. С каждым разом офицер подбирался всё ближе и ближе, и скоро он возьмёт меня за горло, перекрестит двумя очередями, а затем разобьёт мне голову прикладом. Если я не справлюсь… Если я облажаюсь, то я никогда не верну Лазара домой, не отпраздную Славу со своей семьёй, не отведу Олега в «Само пиво» и не покажу ему Карнавал Цветов. От меня останутся только дороги, которые я строил. И память в виде двух фотографий – одна отца, а другая моя, сделанная через год после армии. Тияна повесила её на втором этаже нашего дома, рядом со здоровенным разросшимся фикусом и я всё ждал, когда же его ветки закроют моё лицо. Две фотографии, и скоро все забудут, на какой изображён я, а на какой – Лазар.       Вскоре нас попыталась остановить одна из лодок, «захваченных» полицией, но её остановил крик Захара: «Я привёз серба». А затем мы остановились метрах в десяти от берега и водитель предложил нам добираться вплавь, так как он не собирался гробить свою моторку. Я отказался лезть в воду и выдвинул встречное предложение – напрячь память, вспомнить о том, как крепиться мотор и взять наконец в руки весло, потому что если хозяин лодки не перестанет заниматься хернёй, то грести ему всё равно придётся, но уже держа весло в зубах, потому что руки я ему сломаю и выбью все суставы. После моей угрозы, а также под давлением начавшего злиться Захара, вспомнившего о том, что он – важная городская усатая шишка, пусть и на пенсии, водитель заглушил мотор, поднял его из воды и с помощью короткого весла подгрёб к вгрызающемуся в воду каменистому языку, на который я мог сойти. Когда я покинул лодку, лодочник одарил меня пожеланием скорейшей смерти, да ещё и обнаглевшим чуркой назвал. От драки с ним меня удержала необходимость вытаскивать на берег Захара, с высадкой, потому что этот калечный мудак не мог перепрыгнуть с борта на берег, и мне стоило большого труда не выпустить его руку, отправляя прямиком в озеро.       Когда мы спустились с камней, нас встретили Протасов и один из тех полицейских, что сопровождали Полину в день нашего знакомства. Кажется, Филатов. Тот, что должен был сторожить задержанного Захара. Да, это точно был он, потому что взгляд, которым полицейский прожигал деда, был красноречив донельзя, и обещал тому медленную, и очень позорную смерть от трости, воткнутой старческую в задницу по самую рукоять. - Где тебя черти носили?! – вызверился на меня Протасов. - Здравствуйте, Алексей Владимирович. Отвратный сегодня денёк, – я достал папиросу, размял её, закусил гильзу. – Ни завтрака, ни солнышка. Настроение ни к чёрту. - Хватит паясничать. Полина звонила тебе три с лишним часа назад! Ты должен был… - Должен? Я даже не понял, что она от меня хочет. Может, её тошнило после вчерашней женской пижамной вечеринки и она хотела попросить меня привезти ей минералку и «Алкозельцер», – я закурил, глубоко вдохнул дым, ощущая как смолы и ещё какая-то дрянь бронёй оседают на лёгких. Хорошо… – Может, нормально объясните, что у вас здесь случилось? Как я понимаю, Анну вы нашли… - Нашли! – Протасов зло зыркнул на Захара. – Только для Полины это закончилось тем, что эта дура… - Не смей оскорблять мою дочь! - Не оскорблять?! Да я её сам убью, всё лучше двадцати лет в тюрьме, которые ей теперь грозят. Нападение на сотрудников при исполнении, незаконное владение оружием, взятие заложников… - Что, Анна пообещала убить своего мужа, если вы не выполните её требования? – я засмеялся, обрывая его вопли. Только истерики невзаимно влюблённого мента мне не хватало. Да уж, все любят Анну. А главное – за что?! – И вы поверили? - Что? – Протасов недоумённо посмотрел на меня. - Вы правда ей поверили? О-о-о, идиоты, – я сплюнул попавший в рот табак и поправил кепку. – Пойдёмте, у меня не так много времени, чтобы тратить его, разгуливая по сырому холодному острову ради успокоения впавшей в истерику женщины предклимактериального возраста. Как хорошо, что я так и не женился… Ну, ведите! - Сука, – буркнул Протасов. Без своей полковничьей формы, одетый в гражданское, он совсем не производил впечатление одного из всесильных хозяев города. Обычный уставший мужчина средних лет, заплутавший в лабиринте долга, власти и чувств. Я не ощущал по отношению к нему жалости, злорадства я, впрочем, тоже не испытывал. Мне было всё равно.       Когда мы шли по камням, поросшим мхом и редкой травой, направляясь к зарослям тонких карельских берёз, охваченных нежно-золотым пламенем осени, я слышал за спиной стук каблуков начищенных до блеска сапог. После того, как мы шагнули на мягкую землю, стук продолжил звучать, но теперь к нему прибавился металлический звон, знакомый и предупреждающий. Не ошибись, Радован. Не ошибись. Маятник часов моей жизни вновь стал явным и слышимым. Вот только на этот раз меня в случае ошибки никто не придёт спасать. Даже мама. Моя умершая Санечка-Саният… - Радован Лазаревич, – Протасов явно решил начать разговор заново. – У нас сложная ситуация. Могут пострадать как гражданские, так и сотрудники полиции. Мы пока не вызывали группу захвата из Питера, сами понимаете, что эту ситуацию хотелось бы разрешить без привлечения постороннего внимания… - То есть, спустить на тормозах? – спросил я, перешагивая через поваленный ствол ветвистой осинки. - Именно, – не стал врать Алексей Владимирович. Что ж, наверное, я должен был испытывать благодарность за честность, но она меня лишь позабавила. – А для этого необходимо, что бы все остались в живых. - Даже не пытайтесь взвалить на меня хоть какую-то ответственность. Я здесь исключительно из личных соображений. Мне плевать, что будет с Анной и её семьей. А сотрудники полиции давали присягу и знали, на что идут. - Как же… Олег? – в голосе Протасова зазвучало напряжение, смешанное с угрозой. - А он к ним уже не относится. Он – часть моей семьи, так что забудьте о нём. - Вот как, – полковник зло дёрнул подбородком, зачем-то глянул в сторону Захара, ковыляющего чуть в отдалении от нас, и отвернулся. - Было бы хорошо сбросить Матросова в Вуоксу по пути сюда, но он пока нужен, не так ли? – тихо посмеиваясь, спросил я. – Вряд ли вопрос с Анной удастся решить, если её отец примется пускать пузыри на дне озера. - Не травите душу, Радован Лазаревич, – буркнул Протасов. – Скольких бы проблем мы избежали, возьми тогда пьяный водитель чуть левее. Матросов бы одной раздробленной коленной чашечкой не отделался! - Лучше надо было кадры готовить, – я не смог удержаться от ехидства. Впереди замаячили тёмно-синие форменные куртки полицейских и меня наконец пробил лёгкий мандраж. Такой, какой бывает перед лёгкой потасовкой в баре, которая может закончиться как совместной пьянкой, так и дракой район на район. Я сбросил окурок на землю, затоптал его под укоризненным взглядом Протасова, и пошёл вперёд, желая покончить с этой мутной историей как можно быстрее. - Я даю вам полную свободу действий. Мои люди не станут вмешиваться. Говоря честно, у них и возможности такой нет, потому что на остров приехало вместо со мной и Полиной всего шесть сотрудников. Они... надёжные люди, одни из немногих, кто остался вне подозрений после массовой проверки в отделении. У вас есть карт-бланш и гарантия отсутствия последствий со стороны полиции. Главное – помните об озвученных мной условиях. - У меня хорошая память. На всё. - Пропустите его, – велел полковник полицейским, и те, уже двинувшиеся было ко мне, чтобы задержать, шагнули назад. Я наконец увидел всю картину целиком. На небольшой поляне, окружённой полупрозрачным перелеском, стояли две палатки – здоровенная, больше похожая на модульный дом, и маленькая, за распахнутым пологом которой виднелся биотуалет. Я мог только поражаться заботе Леонида о своей жене. Как только он смог доставить его на остров? Грузовой катер, что ли, нанимал? Перед палатками стоял небольшой раскладной стол, за которым сидели трое. Анна – ухоженная и хорошо выглядящая, даже несмотря на походные условия; Леонид, на которого любимая жена направляла небольшой пистолет; и бледная до синевы Полина, держащая в руках гранату с зажатым рычагом.       Я присвистнул и сбил кепку на затылок. - А вы тут неплохо расположились! - Лазар… – проговорила Анна, увидев меня. - Радован, – поправил я её. Кажется, женщина так долго пребывала в состоянии нервного напряжения, что у неё уже началось помрачение сознания. – Вы хотели встретиться со мной, Анна Захаровна? Тогда я присяду, не люблю разговаривать стоя.       Я подхватил опрокинутый складной стул, поставил его напротив женщины и уселся, стараясь не задеть её ногами. Вдруг она от неожиданности выстрелит? А там и Полина разожмёт руки… - Где мой сын?! - Дома. У меня дома. Думаю, он уже закончил завтракать и снова работает. Он у вас очень ответственный, можете им гордиться, хотя это и не ваша заслуга. - Мне нужен мой сын! - Вы поздновато опомнились, Анна, – я положил руки на стол, чтобы она видела их, и немного подался вперёд. – Надо было раньше вспоминать о том, что он – ваш сын. Лет тринадцать назад, как минимум. - Я всегда помнила об этом, – тусклым голосом проговорила она. – О том, кто он. Я говорила вам, Радован, он нездоров, ему нельзя… - Единственная болезнь Олега называется тританопия. Это форма дальтонизма, Анна, не стоит так сильно хмуриться, пытаясь понять незнакомые слова. Мир для Олега выглядит серо-красным, немного бирюзовым, но именно поэтому он в детстве вёл себя «странно». Путал цвета светофора, носил не те яблоки, был часто раздражён или подавлен. Как тут не грустить, когда вместо чистого голубого неба над головой вечные тучи? Кстати, это наследственное заболевание, чаще всего передающееся через поколение. Полина Сергеевна, – я кивнул в сторону впавшей в ступор девушки, – по моей просьбе проверила старую медицинскую карту вашего деда, отца Захара. Судя по записи офтальмолога, сделанной при медосмотре после освобождения Дмитрия Матросова из финского концлагеря, у вашего деда действительно имелся дальтонизм. Так что аномалия Олега – всего лишь следствие принадлежности к семье. Родная кровь, как никак! - Ты врёшь, – прошептал Леонид, который, кажется, не испытывал никаких затруднений от того, что в него тыкала пистолетным стволом любимая женщина. – Никакой дальтонизм не может сделать человека придурком, а Олег хуже, чем придурок. Озабоченный садист, которого приходилось накачивать таблетками, чтобы рядом с ним можно было находиться, не боясь за свою жизнь! - Как только мы тут закончим, я тебе сломаю нос, – предупредил я его. - У моего отца нет названной вами болезни, – Анна говорила чуть громче, словно хотела, чтобы её услышали не только я, Леонид и Полина. На меня она при этом не смотрела. – Ты сказал, что она передаётся через поколение, так что она не могла достаться Олегу от прадедушки! - Я сказал то, что я сказал, – папироса легко выбилась из пачки и я снова занял руки привычным делом. Мне требовалось отвлечься, чтобы не вспылить, но не мог же я начать дрочить прямо при всех! – Продолжим эту тему, или поговорим об ином? Например, о том спектакле, что устроил Леонид, пытаясь скрыть факт того, что это он причастен к вашему похищению. - Лёнечка не похищал меня, а только увёз от проблем. Я… – Анна замолчала, рассеянно оглядывая присутствующих на поляне ментов и родственников. Захар, к моему удивлению, чуть не плакал, глядя на дочь. Она улыбнулась ему. – Не переживай, папа, я всё равно люблю тебя. Я не сержусь на тебя за то, что ты делал.

***

      Я едва не сломал папиросу, услышав её. Она знала! Она знала о том, что этот выродок творил с Олегом, и прощала его! Во мне всколыхнулась ненависть – чистая и острая, как осколок льда. Пришлось давить её в себе вспышкой огня и долгой, сжигающей горло затяжкой. - Я вас не понимаю. Вы искали сына, чтобы «обезопасить окружающих», а потом неожиданно решили устроить себе мини-отпуск на озёрном острове, с вином, биотуалетом и шикарным видом на дальние шхеры. Я прав? - Всем иногда нужна тишина. Лёнечка смог убедить меня в том, что мне пойдёт на пользу отдых. И это действительно правда. Я ведь так некрасиво себя повела… Разбила вазу, руку себе поцарапала… – она посмотрела на свою ладонь, замотанную бинтом, и я вспомнил про упомянутые Полиной пятна крови, обнаруженные в квартире Моревых. – А потом Лёнечка дал мне попить воды, поговорил со мной, и я… успокоилась, пересмотрела свои выводы, из-за которых едва не разрушила собственную семью. - А то, что вы сейчас делаете, её не разрушает? – я указал папиросой на зажатый в её руке пистолет. - О! Лёнечка совсем не в обиде на меня, так ведь, милый? – странно улыбаясь, спросила она, и её муж согласно закивал. – Это всего лишь способ добиться встречи с вами, Радован. Жаль, что пришлось привлекать эту милую девочку, но она была очень настырной и лезла туда, куда её не просят. - Полина Сергеевна нашла вас и, пока длился «разбор полётов» касаемо того, что вы здесь делаете и как оказались тут вместе с мужем, просила вас написать заявление на Захара, раз уж Олег отказался это делать? – догадался я. - Да. Она никак не могла понять, что я никогда этого сделаю. Давила и давила, и мне пришлось… Как я могу предать своего отца? - А сына? - Он болен…       Я мысленно выругался, понимая, что смысла в разговоре с Анной нет и не будет. Ей нужен был не я, а Олег. Она хотела забрать его, спрятать, вернуть обратно в тихий ужас семейного «праздника жизни», чтобы всё потекло по-прежнему руслу. И чтобы никто ни о чём не знал. - Давайте проговорим ещё раз – единственная болезнь Олега, это неспособность правильно различать цвета, из-за чего лето и зелёные ботинки серые, а осень – самое любимое время года. Всё остальное – это благоприобретённые последствия, в существовании которых виноваты вы все! - Вы знаете, Радован, что некоторые болезни бывают неочевидны? – дрогнувшим голосом спросила Анна. – Они кроются в разуме, и их причиной бывают не гены или какие-то травмы, а всего лишь… способ… зачатия… - Не врите! – рявкнул я, ударяя ладонью по столу. Анна вздрогнула, Полина даже не заметила этого, а за моей спиной раздалось раздражённое шипение Протасова, уже наверняка мысленно попрощавшегося с Терёхиной. Да, я поступил не очень благоразумно, и мой удар мог послужить причиной взрыва гранаты и смерти девушки, но важнее неё для меня сейчас было достучаться до Анны. – Вы прекрасно знаете, что «способ зачатия» здесь не при чём. Всему виной не метод, а те, кто его применяли. Хотите поговорить об этом? - Не о чем говорить. Привезите сюда моего сына, Радован, и я отпущу эту милую девочку. Кажется, вы ей нравитесь. Ведь она первым делом позвонила вам, а не своему начальнику. Почему вы так долго ехали? - Потому что прежде, чем выбивать телефон из рук заложников, надо давать им возможность чётко назвать место встречи и повод для неё, – ответил я, нисколько не стесняясь своей лжи. - О, я немного поторопилась… Ну, ничего. Мой сын сейчас послушает только вас, вы ведь дали ему иллюзию того, что он – обычный здоровый человек, а люди так охотно верят в подобный обман. Скажите ему приехать сюда, и как только Олег окажется здесь, – рука с пистолетом дрогнула, – я отпущу девочку. - Как? – фыркнул я. - Верну чеку от гранаты, – улыбнулась Анна.       Я ненадолго задумался, глядя в серое небо. По острову гулял ветер, лёгкий и беззаботный. Холодный. Именно в такие дни, сырые и стылые, я начинал сожалеть о том, что моя гордость мешает мне надевать под джинсы шерстяные подштанники до колен. Морозы – ерунды. А вот влажная сырость… - У меня есть предложение получше. Я ведь могу с чистой совестью наплевать на всех, развернуться и уехать. Мне нет дела до вас с Леонидом, да и до Полины особого дела тоже нет, – я старался говорить как можно медленней, чтобы до сумеречного разума Анны дошли мои слова. – Я не стану вызывать сюда Олега, потому что это не в моих интересах, и помогать местной полиции, облажавшейся по всем пунктам, тоже не стану. Точнее, я могу так сделать. А могу сделать шаг вам навстречу. Ведь если мне ничего не будет угрожать, то и Олегу не будет никого смысла ехать сюда, не так ли? - Я могу пристрелить вас прямо сейчас, – задумчиво произнесла женщина, чуть поводя пистолетом в сторону. - Не можете. Как только вы выстрелите, Полина от испуга разожмёт ладони, и мы вчетвером сдохнем от взрыва. Вы готовы погибнуть на глазах у любящего вас папы? - Нет… он расстроится. - То-то же. - Что вы предлагаете? - Мы произведём рокировку. Я – вместо госпожи дознавателя. Вас это устроит? - Хорошо, – милостиво кивнула Анна. - Не слушай его, дорогая. Он же наверняка что-то задумал. Ты не должна верить ему, – Леонид попытался образумит жену, но решения принимал здесь тот, кто держал пистолет, и этим человеком был отнюдь не Леонид. - Я согласна, – проговорила женщина, медленно кивая. – Но как вы… - Это не проблема, – я отмахнулся от неё, поднялся и подошёл к Полине. Она даже не обратила на внимания на моё приближение, продолжая заворожённо смотреть на зажатую в пальцах гранату. Я осторожно, стараясь не делать резких движений, обхватил её ладони своими. Главное – не отпускать рычаг. Давить на него, изо всех сил давить. Всё остальное лишь эмоции. - Давай, крошка, разожми ладошки, – шепнул я, медленно сдвигая пальцы Полины с рычага. – Ну, отдай мне эту штуку, не будь жадиной. - Радован, – прошептала она, едва размыкая губы. – Ты приехал. Почему? - Ты умеешь уговаривать. Здесь такая замечательная вечеринка… То есть, весёлый утренник, и без меня? Нет уж, давай меняться местами, – продолжил я нести чушь, чтобы отвлечь её. Мои пальцы скользили по её ладоням, они дрожали, и я надеялся, что этого успокаивающего движения будет хоть сколько-нибудь достаточно. – Ты поедешь домой, покормишь кошку… - У меня нет кошки. - Тогда покормишь себя. Тоже ведь хорошее дело, – я крепко стиснул гранату и с облегчением увидел, как судорожно сжимаются ладони Полины, хватая пустой воздух. – Вот и умница. А теперь давай, беги к своему полковнику, и скажи ему, чтобы он заказал тебе пиццу – хорошая награда для хорошей девочки.       Полина вскинулась, ожгла меня диким взглядом, всхлипнула, и бросилась прочь. Она споткнулась уже на третьем шагу, упала, наверняка сдирая колени, поднялась, снова упала. К ней кинулся кто-то из полицейских, составлявших жиденькое оцепление, и помог добраться до Протасова. Он отдавал какие-то приказы, я слышал голоса его сотрудников – сдержанные и спокойные. Несмотря ни на что, они всё же знали свою работу, а вся эта ситуация была лишь следствием попустительства Протасова и его товарищей из администрации, решивших пободаться со старой полоумной гвардией. Что для них передел власти – то нервный срыв и задевшая краем рукава Смерть, прошедшая в шаге от хорошей умной девочки Полины. Да, хорошей, несмотря ни на что…       Я усмехнулся, перевёл взгляд на пустую поверхность стола, представляя себе, как за ним наверняка приятно сидеть, попивая пиво или вино, глядя на спокойные воды Вуоксы и острова, на кипящее золото деревьев и безразличный ко всему свинец неба.       Сзади раздался тихий стук, напомнивший о том, что я не имею права тратить время на пустые размышления о бесполезных вещах. Маятник качался, подобно свисающему с трупа автомату, и мне не стоило забывать о нём. - Вот, теперь у меня есть на один повод больше позвонить Олегу. Вам так не кажется? – я уселся на место Полины и довольно осклабился. Гранату я удерживал одной рукой – для меня она не являлась таким сосредоточием ужаса и смерти, как для Терёхиной. Я не испытывал страха или волнения, главным было помнить о контроле собственной руки, чтобы по забывчивости не отпустить рычаг. - Ты обещал, – Анна с лёгкой полуулыбкой окинула меня довольным взглядом. Наверное, она думала, что мне теперь некуда деваться. – Если ты попробуешь отойти в сторону, чтобы полицейские спасли тебя, то я убью своего мужа. Или тебя. Я ещё не решила, кто менее достоин жизни. - Анечка, – простонал Леонид со скулящей, просительной интонацией, словно действительно был вымаливающей прощение собакой. - Тише, милый. Это всего лишь последствия твоего молчания, а я не люблю, когда от меня что-то скрывают, – почти пропела она, улыбаясь стеклянной, искусственной улыбкой. Кажется, кто-то перестарался с седативными препаратами. То ли она наглоталась их по собственной воле, то ли Леонид решил, что так его жена будет в безопасности. – Ты забыл, что Олег всё-таки мой сын, каким бы он не был. - Анечка, этот уродец не стоит твоих переживаний! Ты же сама знаешь, что всем было бы лучше без него. Он выполнил своё предназначение, позволив нам пожениться и прожить счастливую жизнь, на большее он не способен и не нужен, – мягким, ласковым голосом проговорил Леонид. Я прикинул, что случится, если я попытаюсь пробить ему голову гранатой, и пришёл к выводу, что моя идея почти невыполнима. Анна выстрелит первой. Ну, или от удара произойдёт взрыв капсюля и я сдохну, так и не сделав ничего толкового. Пришлось сжать зубы и промолчать, продолжая прижимать жопу к стулу. - Знаю, Лёнечка, но мы должны нести ответственность за тех, кого породили, даже если это… – по лицу женщины пробежала судорога то ли страха, то ли омерзения, – …это чудовище. Олег – мой сын, и я обязана присматривать за ним, чтобы никто не пострадал из-за него. А ты, к тому же, посмел утаить от меня, что папа рисковал собой, воспитывая Олега. Я должна знать всё, что связано с папой, особенно если это угрожает его жизни и свободе. - Меня сейчас стошнит от вашего фальшивого благородства, – не утерпел я. – Накормить таблетками и оставить с озабоченным старым дедом – это теперь называется забота? Как хорошо, что я рос беспризорником! - Вы не знаете, что такое семья, Радован, – снисходительно пояснила мне Анна. Её мутные, расфокусированные глаза, наполнились горечью. – Это не только любовь, но и круговая порука, и боль, и взятие на себя чужих грехов. И тот, кого приняли в семью, позволив жить в тепле и заботе, должен быть благодарным за оказанную ему доброту. Я… думала о том, что случилось с Олегом. Если это был единственный шанс держать его под контролем, не позволяя проявлять свои дурные наклонности, то мой папа всё сделал правильно, потому что только страх может сдержать зло. Впрочем, вы меня не поймёте. Вы ведь, как сами верно заметили, сирота. Звоните, Радован! Я жду.       Спорить с Анной было бесполезно. Во-первых, она была готова оправдать любую мерзость, лишь бы не допустить мысль о том, что её любимый папочка оказался поехавшим ублюдком. Во-вторых, она пребывала не в том состоянии, чтобы иметь возможность воспринять мои слова. Да и смысл распинаться перед слепой дурой? Я достал из кармана куртки смартфон, набрал номер Данки, делая всё явно и медленно, после чего нажал на иконку громкой связи, и все услышали весёленькую мелодию сальсы, стоявшую у сестры вместо гудков. Она играла громко, заглушая почти все остальные звуки. Почти… - Радо? – голос Данки звучал удивлённо и немного настороженно. - Здравствуй, родная, – я нежно улыбнулся лежащему на столе смартфону. На экране отображалась заставка контакта – Данка, вполоборота, на залитой солнцем террасе маленького ресторанчика в Приштине, улыбается и показывает знак «виктория». Это был один из тех редких случаев, когда я сфотографировал её сам, по собственной воле. Очень хорошим выдался тот день, я хотел запомнить его. – Извини, что отвлекаю. Ты можешь позвать Олега? - Конечно. Да, да, – послышался шум, а затем возник напряжённый, севший от волнения голос парня: - Ты в порядке? - Нет, у меня задница замёрзла. Второй день во льдах обморожение зарабатывать – это уже перебор. Вы там как, не весь бурек сожрали? - Данка оставила тебе половину, ненасытная ты утроба, – ответил он. Голос зазвучал куда более расслаблено, да и хрипотца прошла. – Скоро освободишься? - Понятия не имею! Так что развлекайтесь, продолжайте начатое и обедайте без меня. Я только позвонил сказать, что у меня всё в порядке. - Серьёзно? - Когда я тебе врал, приятель? У меня всё отлично. Так что… до встречи! – и отключил связь. Я не собирался выполнять приказ Моревой, только хотел ещё раз услышать голоса Данки и Олега. На всякий случай… - Ты… ты не позвал моего сына! – голос Анны полнился возмущением и гневом.        Повернувшись к ней, я засмеялся. - Конечно, нет! С какой стати мне заманивать сюда парня, которого я с таким трудом прятал от вас, больные вы уроды? Зато теперь вы от меня и гранаты никуда не денетесь. Ну, это надо же быть такими тупыми! – я заржал в голос, глядя на изумлённо-обиженное лицо Анны. Кажется, она даже предположить не могла, что я её обману. - Я же говорил! – взвыл Леонид. – Анечка, ну я же предупреждал! - Да кто будет слушать такую плесень, как ты? – я фыркнул, а затем повернулся к Протасову. – Накормите Полину чем-нибудь горячим, она жуть как замёрзла. Проявите начальственную заботу, Алексей Владимирович. - Вьештица… – просипел он, не отрывая взгляда от зажатой в моей руке гранаты. Он понял. – Ну ты и тварь! Все назад! – велел он своим подручным и те живо отдалились от нашей стоянки ещё метров на восемь. – Не приближаться к ним! Сергеенко, Мичуев, уберите руки от оружия, кому сказал? - Да, Вьештица, – с удовольствием протянул я, глядя на всполошившихся полицейских. – Вы погуглите, что значит моя фамилия. Вам понравится... А теперь, раз в лапах у бешеной обезьяны оказалась такая хорошая вещь, – я чуть-чуть пристукнул гранатой о столешницу, – мы поговорим по-иному. Я ведь не Полина. Я взорваться не боюсь. А если я не один на тот свет отправлюсь, так тем лучше! Готовы сопроводить меня к престолу Господа на Частный Суд? – я легко-легко, вторя стуку метронома, снова ударил гранатой о стол. Зазвучавший унисон заставил меня содрогнуться от прошедшей по телу волны дрожи. Это совпадение звука реального и того, что существовал лишь в моей голове, на границе начавшего раскалываться сознания, доставило мне почти физическое удовольствие. – Итак… Захар! – горло едва не перехватило от начавшего меня душить смеха. – Говори. Сейчас! При всех, чтобы каждый слышал о том, как ты скрыл гибель моего отца. - Папа, – в голосе Анны зазвучал страх. – Скажи ему, пожалуйста!       Пистолет дрожал в её руке – она действительно боялась. Потому что я не был трясущейся от ужаса Полиной, для которой малейшее ослабление хватки на гранате означало смерть. Я был собой. И если в случае Терёхиной взрыв гранаты был бы роковым стечением обстоятельств, то в моём – злонамеренным действием. - Ненавижу, – выдохнул Захар, но я услышал, как бы не был тих его голос. – Как же я ненавижу тебя и твоего отца! - Это я знаю. Расскажи мне то, о чём я не в курсе. - Папа!       Дрожащий голос Анны заставил старого мудака пройти за линию номинально-пародийного оцепления и подойти к нам. Он остановился шагах в десяти от стола, не решаясь приблизиться. То ли не хотел провоцировать дочь, то ли опасался меня. - Я пришёл к нему вечером. Хотел… поговорить. О том, что случилось на лодочной станции. Он говорил тогда что-то о Санько, Баранове и Юнгиеве, но мне не у кого было спросить, правда это была или нет! Анечка не отвечала, лишь… плакала и я… – старик задохнулся, сжал на груди ткань тёплой куртки, – успокоить её… я не знал как, я не смог справиться… И я пошёл к Лазару, потому что это он был виновен! Он не имел права молчать! – крикнул Захар. Я слушал его голос, смотрел на побледневшую Анну и трясущегося от злости Леонида, и представлял себе угловой дом на пересечении двух улиц, старый забор, раскидистые вишни и слабую лампочку над крыльцом. Стыль и прель конца сентября. И кровь… – Дверь в дом была открыта, я вошёл… Всё было в крови. Она даже с потолка стекала, словно кому-то вскрыли горло. А возле стола валялся труп. Но… но это был не Лазар. Я не знал, кто. Я стоял и смотрел на него, пытался понять, кого убил Лазар, а затем в дом вошёл Мишка Ловягин. - Ваш верный друг и подельник, – я кивнул, представляя себе, как с той ночи началась их крепкая и взаимовыгодная дружба. - Он поверил мне, что я не убивал того человека. Осмотрел тело… У него была проломлена голова, но от такой травмы не могло натечь столько крови. Самого Лазара нигде не было. Мы обыскали дом. Думали, что он где-то лежит мёртвый, но так и не нашли. А потом Мишка обнаружил затёртые следы, словно кто-то пытался их смыть на скорую руку – они вели на улицу, как будто раненый ушёл из дома, заливая всё своей кровищей. Но… искать в темноте… в дождь… Я хотел найти Лазара, мне нужна была эта гнида еврейская, но Мишка отговорил. Сказал, что утром отыщем, посветлу…       Я догадывался о том, что случилось в доме, и знал, что к тому времени, как Захар и Михаил договорились обо всём, отец был уже мёртв. Но как же было сложно слышать о том, что они бросили его, что они, не будучи уверенными в том, что Лазар действительно погиб, так легко решили оставить его, раненного, лишь потому, что на улице шёл дождь.       Палец на рычаге гранаты дрогнул, но это был лишь отголосок злости, а не та ярость, что заставляла совершать глупости. - А потом, в сенях… я увидел… – Захар замолчал. – Я понял, кто был в доме, и… – он так и не смог произнести имя, трус. – И Ловягин понял. Он пошёл мне навстречу. Сказал, что если один ублюдок пропадёт, то всем будет только лучше, а если два – то и вовсе от счастья плясать начнём! Мы не знали, где и какие отпечатки пальцев остались, а возможности вытирать всё подряд не было, да и кровь… Вдруг, она не вся принадлежала… Лазару… И мы сожгли дом. А тот труп вытащили и отнесли на кладбище. Ловягин следил днём за Лазарем, знал, что тот вырыл вечером могилу к утренним похоронам. Там и спрятали чужое тело. Жаль, Хавин понял, что что-то не так, догадался. Ко мне пришёл, гнида, был уверен, что это я туда Лазара закопал, под чужим гробом его зарыл. Взять с меня ему тогда нечего было, так он напоследок должок оставил, до самой смерти ему платил, как дела в гору пошли. Хорошо, что этот крысюк так рано помер! - Поэтому Нину Анукову взяли работать в администрацию? - А как ещё? Он же ей, сука, всё рассказал, она ко мне после его смерти припёрлась, стерва. Пристроили мы её с Мишкой, чтоб рот на замке держала! - Она бы ничего не смогла доказать. - А слухи распустить могла! – рявкнул Захар, потом закашлялся, вновь цепляясь за куртку напротив сердца. – Обо мне… о моей семье! - Да, уже – о твоей семье. Ты ведь нашёл в доме какую-то вещь, которая принадлежала убийце, так? – я, склонив голову набок, смотрел на чету Моревых.       Мне не нужно было следить за Захаром, он мог хоть коло в одиночку танцевать, на трёх ногах, но сделать, пока я сжимал гранату, ничего не мог. Интересней было наблюдать за Анной и Леонидом. За тем, как медленно смысл сказанных слов доходил до первой, и как тихо ярился второй. - Ты нашёл то, что выдало его с головой. Разумеется, ты понял, кто зашёл к моему отцу в гости, благодаря находке уверился в причастности этого кого-то, и поэтому возложил триумфальный венок на голову того, кто победил страшное сербское чудовище. Этот герой даже награду получил – руку и сердце принцессы. Поэтому ты разрешил Аньке с Лёнькой пожениться, когда узнал, что твоя ненаглядная дочечка якобы беременна от этого придурка, и всегда заступался за них двоих, когда кто-то спрашивал – не слишком ли они молоды, чтобы плодиться и размножаться? Ты решил, что он достоин! Что Лёня заслужил право быть с твоей дочерью, убив моего отца...