Культ предков

      Я смотрел на белобрысую носатую физиономию и не испытывал ничего, кроме брезгливости. Зря отец называл этого парня пионером – голосом чести и совести в этой паре была девочка Аня, а он… он всего лишь шёл следом, волочился, выполняя любое повеление любимой девушки. Могилу очистить? Пожалуйста! Спрятаться ото всех на станции? Конечно! Прикрыть невесть откуда взявшуюся беременность? Да с удовольствием! Только вот ребёнка, зная о том, кто его отец, Леонид ненавидел, не в силах преодолеть свои ревность и ненависть. Зря. Ведь на самом деле он не знал… - Напрасно ты свой фонарик подписал, Лёнечка. С такой привычкой терять его, где не надо, стоило убрать с «жучка» инициалы. И зря ты своего дядьку к Лазару привёл. Что, он до тебя докопался? Смекнул, что ты в курсе того, что с его братом стряслось? А ты решил стравить их, посмотреть, кто кого. И от дядьки своего избавился бы, и от того, кто видел, как тебя едва не опустили. А может, и не едва. Лазар ведь не присматривался – добавилось ли дыр у тебя в заднице, или нет. - Заткнись! – закричал Леонид, подаваясь вперёд. – Замолчи! Не смей говорить об этом! Ты даже не знаешь, что такое страх, не знаешь, что такое насилие и беспомощность! Такие, как ты и твой отец, могут только творить их, но никогда не испытывали на собственной шкуре. Чужая слабость вызывает у вас смех, вы смотрите свысока на тех, кого унизили, вы смеётесь над ними! И твой отец смеялся. Он смотрел на меня и ржал, как полоумный. Убийца, психопат, ненормальный ублюдок! Кто станет по собственной воле работать на кладбище, копать могилы? Или отброс, который не может себе найти никакой нормальной работы, или полоумный шизоид, которому нравится чужая смерть! Ему не было места среди живых, как и тебе. Ты вообще не должен был рождаться, ошибка ты генетики. Ты должен был сдохнуть ещё в утробе своей матери-шлюхи, которая раздвинула ноги перед этим уродом. Ты – его грёбаная копия, насмешка над теми, кто пострадал из-за Лазара. Тебя не должно существовать, и для всех будет лучше, если ты сдохнешь, как и твой отец! - Хорошо, – согласился я. – Jедан, – и разжал указательный палец. - Нет! – несколько голосов слились в один. Захар. Протасов. Женский… Полина? - Не смей! – тут же пошёл на попятную Леонид, когда понял, что я не шучу. Он подался вбок, загораживая собой жену, спиной наваливаясь на дуло пистолета. – Остановись, придурок! - Ты уж определись, чего ты хочешь, а то мечешься и орёшь, как потерпевший. А, хотя ты и по жизни такой – вечная жертва с сопливым носом, – я полез в карман за папиросами. Надо было срочно занять свободную руку, чтобы ладонь не сложилась в кулак и не вбила Леониду его длинный нос внутрь черепа. – И именно поэтому, ты, обиженка, с удовольствием наблюдал за тем, как Захар «воспитывает» Олега. Скажи, тебе нравилось? - Да, – выплюнул он. – Сын насильника должен жить опущенной сукой, только так!       Я постучал гильзой по столешнице, выбил табак, закусил плотный картон. Привычный ритуал позволил смотреть на папиросу, а не на Анну, не видеть её глаз. В мутной пелене её зрачков скользила тень тихой паники. О, я знал, что так пугает эту святую женщину, эту Дягильскую Мадонну...       Покрутив в пальцах зажигалку, я вновь устремил взгляд на Леонида. Хватит пустых разговоров, пора выбить из этого клювастого чёрта всю правду! - Где Лазар, Лёня? Это ведь ты убил его. За смех… – Я затянулся, ощущая, как льётся дым через пережатую гильзу прямо на язык, втекает в гортань и обволакивает лёгкие. Эта дрянь меня убивала. Но как же нежно она это делала! Сладко и крепко, подобно объятиям возбуждённой женщины, готовой царапать и причинять слабую боль ради удовольствия. И я его получал, хотя терпеть не мог подобные повадки у своих женщин. Нет, убивать, причинять мне вред, меня могли только ракия, пиво и папиросы. – Срок давности прошёл, можешь и признаться. Ведь кроме тебя некому было заявиться к моему отцу поздно вечером. Ты привёл своего дядьку, попытался избавиться разом от обоих людей, мешавших тебе жить, но что-то пошло не так… - Не так?! – Леонид вытаращился на меня, будто я сказал какую-то глупость. У него дёрнулся левый глаз, а ноздри начали раздуваться так, словно ему стало трудно дышать. – Я надеялся, что брат моего отчима задушит Лазара, я же видел, что он вот-вот сломает ему горло, а эта бешеная псина, твой отец... Он размозжил Антону голову стоявшим на плите чайником! Одним ударом! – вот я и узнал, как звали брата Баранова. Хотя это и было бесполезно. – А потом Лазар ещё спросил, сколько у меня осталось родственников и должен ли он перебить их всех, или я хочу кого-то оставить в живых! Он смеялся! Курил, глотая дым, и смеялся! Он сделал всё только хуже. Я не смог спасти Аню, я ничего не смог сделать, а он пришёл и… всех убил! Просто, как будто вместо людей перед ним была земля, которую он раскидывал лопатой. Чёртовой, будь она неладна, лопатой! И его всё забавляло – то, что случилось со мной и Аней, попытка Захара Дмитриевича достучаться до него, чтобы он сказал правду, подозрения Михаила, Анины слёзы, моя злость… Он ржал, захлёбывался смехом и дымом, как какое-то… животное! Как ты сейчас! Я убил бродячую собаку, у которой из пасти уже стекала пена, а не человека. Он мог рассказать о том, что случилось. О том, что я никак не смог помешать! Тогда бы все узнали, что Анечку, – Леонид задохнулся, – что Анечку из… из… - Поимели три варнака. И тебя, – я выдохнул дым Леониду в лицо. Он дёрнулся вперёд, собираясь то ли вцепиться мне в шею, то ли ударить, и я разжал средний палец на рычаге. – Два! - Морев, не двигайся! – окрик Протасова заставил его замереть. Анна, сообразив, что к чему, вяло и неуверенно ткнула мужа пистолетом в спину. Кажется, он был ей нужен, чтобы нервировать полицейских, а не потому, что она реально угрожала своему супругу. Кто же из них был более бесхребетным – она или Леонид? - На счёте «три», наверное, всё и закончится, потому что удерживать рычаг гранаты мизинцем я вряд ли долго смогу и не дотяну до четвёрки. Так что продолжай свою исповедь, Лёня, ты ведь не сказал мне самого главного. Где Лазар? - В подвале! – крикнул он, испуганно косясь на гранату. – Там закопал. - В «бункере» для картошки, или под ящиками со сгущёнкой? – я задал вопрос спокойно, хотя внутри меня заходился страх – а что, если Лазар всё время был рядом, а я… я ходил по трупу собственного отца и не знал об этом?! - В «бункере». - Лажешь, – я фыркнул, выпуская дым через ноздри. Мне с трудом удалось сдержаться и не показать охватившее меня облегчение. Даже на сербский перешёл случайно. – Нет в подвале ни ямы под картошку, ни ящиков со сгущёнкой. Там даже не подвал – погребок, чтобы всякую мелочь держать. Так где мой отец? - Не скажу, – с ненавистью произнёс Леонид. – Ты его никогда не найдёшь. Пусть эта скотина гниёт там, где я его спрятал. Такая падаль, как Лазар, не заслуживает человеческого погребения. А ты будешь вечным безотцовщиной, ублюдок безродный! - Я-то свою родословную могу на три сотни лет назад перечислить. Что по материнской родне, что по отцовской. А вот вы, Моревы, и есть ублюдки. Причём… – я откинулся на спинку стула и осклабился, держа в зубах почти скуренную папиросу, – …твоя жена в больше степени, чем ты, – а затем, уловив краем глаза, как дёрнулся Захар, я снова стукнул гранатой об стол, и заорал так же, как давным-давно драл глотку на салаг-новобранцев: – Где Лазар?! - В жидовской яме в дерьме гниёт! – крикнул в ответ Леонид. – Хер ты его найдёшь, сука, – и ринулся на меня, сбивая в сторону стол. Я едва успел зажать рычаг гранаты всей ладонью, прежде чем Морев повалил меня на землю. Я саданул его по лицу, отпихнул и смог откатиться в сторону, подальше от мешающего мне стула. Леонид рыпнулся снова вперёд, пытаясь броситься на меня прямо с земли, но слишком сильно оперся ладонью на тонкую ножку опрокинутой походной мебели и стул завалился набок, увлекая за собой истеричного мужика. Я вскочил на ноги, машинально поправил кепку и замер, стараясь предугадать, когда Леонид снова решит напасть. Он стоял напротив меня, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, а в его руке был зажат нож. Когда он успел его вытащить, или так и сидел всё время с ним в руках, я не знал. Да и какая разница, достал он его сейчас или намного раньше? Время появления ножа не умаляло его опасности. - Морев, брось нож! – окрик Протасова был проигнорирован так же, как и тихий скулёж Анны: «Лёнечка, не надо, ты же порежешься». Кажется, у Леонида напрочь снесло все ограничители и ему было плевать на то, что я могу как взорваться вместе с ним, так кинуть гранату в сторону его драгоценной жены. Он увидел врага – меня, и ему надо было вновь избавиться от того, кто мог разрушить его жизнь, стать причиной бед дорогой ему женщины. Хотя… поздно, я это и так уже сделал!       Наша «мексиканская дуэль на двоих» продолжалась недолго, я едва успел представить, насколько далеко разбросает мои внутренности, если Леонид сможет выбить гранату, как он снова меня атаковал. Будь у меня свободными две руки, справиться с ним было бы куда легче, но я мог рассчитывать лишь на одну. Мне приходилось уворачиваться, уклоняться и прыгать в сторону, чтобы этот придурок не полоснул меня по животу или лицу. Впрочем, получить пятнадцать сантиметров стали в грудную клетку тоже было было не очень приятно. Полученные в армии – как на плацу, так и в казарме – уроки ножевого боя научили меня простой мудрости, гласящей, что драка с использованием холодняка длится недолго, всегда заканчивается кровью, а если тяга к жизни пересилит желание помахать клинком, то единственный способ остаться целым – сбежать. Я никогда ему не следовал, малолетний дурак, слишком гордый и злой, чтобы отступиться. Сейчас у меня было достаточно лет за плечами, да и злости стало меньше, но отступиться и скрыться за ментовскими спинами я не мог. Лёнечка... мне нужна была освежёванная шкура этого выродка!       Я не смотрел по сторонам, сосредоточившись на Леониде, на том, куда его понесут дурные ноги, поставленные мысками внутрь, и как будут дёргаться нелепо разведённые в стороны руки. Всё остальное исчезло. Какое-то время мне удавалось избегать столкновения с ним, но любому везению приходит конец. Мы кружили по неровной, каменистой земле, в лицо бил поднявшийся с воды ветер, и я в какой-то момент оступился – попал ногой на камень, заставивший покачнуться, и невовремя моргнул из-за лезущих в лицо волос, выбившихся из-под кепки. Леониду этого хватило – заметив моё секундное замешательство, он прыгнул на меня, как голодный дворовый кот, метя ножом под рёбра. Я повалился на спину, кое-как успев отбить нож в сторону. Звякнул металл, когда клинок прошёл по запалу, и я машинально начал отсчитывать до четырёх. Взорвётся, или… нет. Нет. - Назад! – окрик Анны прошёл для меня стороной, я даже не пытался понять, что происходит вокруг. Может, полицейские решили вмешаться и оттащить от меня Леонида, чтобы не стать жертвами взрыва, а может это она кричала своему мужу. Не важно…       Навалившись на меня сверху, прижав свободной рукой к земле, Морев ударил снова, занеся нож едва ли не из-за головы, и поэтому у меня хватило времени, чтобы успеть перехватить его запястье, удерживая нож прямо над собой. Он давил, пытаясь дотянуться остриём до моего лица, и мне пришлось подставить под упор предплечье левой руки, держа чёртову гранату у самого виска. И только тогда у меня появился шанс хорошенько её разглядеть, эту чёртову проклятущую «лимонку»...       Я был сильнее, чем пятидесятилетний дрищеватый Леонид, но им двигали злость и охвативший его раж, придававшие сил, поэтому он медленно, но неуклонно продавливал мою защиту, опуская нож всё ниже и ниже. Я едва успел повернуть голову вправо, увеличивая расстояние между лицом и ножом, но хватило этого ненадолго. Перед моими глазами мелькнули мысы начищенных до блеска сапог, раздался стук автомата-метронома, а затем острие вонзилось в кожу надо лбом, рассекая её. Я зарычал, отталкивая руку Леонида, но он снова навалился на меня, метя ножом в глаз. Клинок нырнул ниже, чуть в сторону, и хоть глаз остался целым, зато лезвие пропороло скулу и глубоко вошло в щёку, царапнув зубы.       Вместо мыслей о смерти перед моими глазами промелькнул счёт из стоматологического кабинета, и вот тогда мне действительно стало страшно. Я не заорал только потому, что вовремя сообразил – открой я рот, и тогда лезвие, утратив преграду в виде зубов, вопьётся мне в язык. Я умру от кровопотери, захлебнусь алыми чернилами и сдохну здесь, на Харавасаари, не успев повидаться с Данкой и Олегом. Я зарычал, хрипя потёкшей в горло кровью, и смог ненамного отодвинуть руку с ножом, так что лезвие вышло наружу. Леонид засмеялся, глядя на меня и довольно щуря глаза. - Ты теперь похож на него ещё больше, – срывающимся на фальцет голосом сказал он. – Тоже резаный. Ничего, я ещё и до глотки твоей доберусь…       У меня промелькнула мысль, что это было бы правильное завершение моей жизни. Несвоевременное, но верное. А затем стоявший рядом со мной офицер шагнул куда-то в сторону, и вместо надраенной кирзы передо мной возникли мысы модных тёмно-зелёных ботинок. Я вскинул голову, вновь напарываясь на нож, и успел увидеть летящую остриём вниз лопату. - Плашмя! – мой крик завершился хрипом, но невесть откуда взявшийся спаситель успел изменить направление удара. Стальной ковш со звяканьем ударил по земле, задев камень, а затем тот самый ботинок со всей дури врезался Леониду под рёбра, отбрасывая его в сторону. Нож в прощальном поцелуе коснулся моего лица, оставляя ещё один порез, глубокий и рваный. - Сука, – выплюнул Олег, одной рукой схватил меня за куртку и вздёрнул на ноги, едва не порвав ткань. Меня шатало, кровь заливала глаз, мешая видеть, половина лица горела огнём, и я еле справлялся с желанием прижать к нему ладони. Соблазн отпустить рычаг был слишком велик, но я держался. - Уходи, – выдохнул я, глядя на парня. Ему нельзя было здесь находиться. Слишком много причин потерять контроль окружали его, слишком многие жаждали забрать Олега себе. Мать. Захар. Леонид наверняка захотел бы его просто убить, но меня это тоже не устраивало. - Ты про Лазара-то узнал? – спросил он, подбирая с земли выроненную приёмным отцом лопату. - Узнал, – пробулькал я, давясь кровью. - Ну, так и пошли отсюда вместе, нехрен здесь делать, – тихо произнёс Олег, старательно глядя себе под ноги. С одной стороны с пистолетом в руках стояла мать. С другой высился Захар. Прямо перед нами поднимался с травы Леонид, по-прежнему сжимавший в руке нож, и я очень надеялся на то, что он поскользнётся и напорется на лезвие. Для него это оказался бы весьма справедливый финал.       Надо было зажать чем-то рану на лице, но я не мог ни снять куртку, ни испортить кепку. Сама мысль об этом казалась мне кощунственной и подлой. - Вали отсюда, у меня уже рука устала, – я снова попытался воззвать к благоразумию Олега. Не хватало нам тут обоим погибнуть, да ещё на глазах у Данки. Я повернул голову, пытаясь найти сестру, почему-то мне казалось, что она будет стоять где-то рядом с Протасовым, но нигде её не увидел. Сам же полковник молчал, выжидая, кто кого наконец порешит, избавив его от половины проблем. Полицейские, подчиняясь его приказу, не вмешивались, наблюдая за бесплатным цирком. Или за сражением рабов-гладиаторов на арене перед римским сенатором. Надеюсь, никто не снимал нас на камеру, чтобы выложить потом это видео в «Тик Ток». Тияна наверняка увидит, переживать станет…       Из-за палаток, которые не подпадали под охрану жиденького и редкого оцепления, метнулась гибкая фигура. Я только и успел заметить чёрно-белый клетчатый палантин, объёмный и, как помнило моё едва не замёрзшее в Вуоксе тело, мягкий. Раздался вскрик испуганной Анны, грохнул выстрел направленного в небо пистолета, и два придурка – старый и помоложе, попытались броситься к своей ненаглядной Анечке, чтобы спасти её от моей сестры. Данка держала женщину в профессиональном захвате, вывернув ей руку и уткнув лицом в траву. Одно колено было жёстко вдавлено в поясницу Анны, и я по собственному опыту службы в армии знал, насколько это болезненно. Ничего, ей не повредит. - Назад! – Олег шагнул Захару наперерез, не позволяя ему приблизиться к застывшим возле опрокинутого стола женщинам. - Уйди, – прохрипел старик, с ненавистью глядя на парня. С ненавистью и чем-то ещё, таким мерзким и гнилым, таящимся в глубине зрачков, что меня едва не стошнило. А может, мне стало тошно потому, что я вдоволь напился собственной крови. – Я кому сказал уйти, а? Опять решил своевольничать? Так я прямо здесь напомню тебе, что ты обязан меня слушаться!       Но Олег стоял, и из всех присутствующих на острове людей только я знал, чего ему это стоит, как страх жрёт его, повизгивая от удовольствия, и как заходится израненное сердце. Я уважал Олега за то, что он нашёл способ выстоять и не сломаться, за то, что он пытался лечить самого себя и сдерживать от желаний, порождённых искалеченным разумом. Но в этот момент, увидев, как он прямо на моих глазах борется с самим собой, не бежит в ужасе, но и не нападет на Захара, я испытал чистейший восторг и искреннее восхищение. - Алексей Владимирович, – крикнул я, – вы сделайте уже хоть что-то, пока я тут героя-октябриста изображаю.       Граната, по-прежнему крепко сжатая в ладони, демонстративно качнулась вверх-вниз. Но Протасов молчал. Сунув руки в карман куртки, он с интересом и явным удовлетворением наблюдал за тем, как противостояние людей и животных выходит на новый виток. Его сотрудники будут молчать, а тела… что – тела? В Дягильске часто пропадают люди. Я засмеялся, разгадав намерение начальника дягильского ОМВД стравить нас всех, как крыс, и затем добить выживших. - Раде, баци ово срање! – сердито велела мне Данка. Она колотила ладонью Анны по ребру стола, пытаясь выбить пистолет, и ей стоило большого труда делать это так, чтобы ствол был всё время направлен туда, где не было людей. Анна вырывалась, взбрыкивала, и Данке едва удавалось сдерживать её, не нанося особых увечий. Она всё же помнила о том, что Протасов желал заполучить Анну в целости и сохранности. Если бы не это, рука Анны давно была бы сломана, а пистолет – отброшен в сторону. Да и по голове бы ей прилетело от всей Данкиной щедрой души. - Как только я это сделаю, у нас останется одна лопата на троих, – крикнул я в ответ. Боль разлилась по лицу, острыми гвоздями проникла внутрь. Мне не стоило даже разговаривать, чтобы не тревожить рану, но я не мог остановиться. Это стало слишком смешным. – А я… я, наверное, трагично истеку кровью, и помру, не добравшись до берега. - Чини се да је овај старац умислио себе да је краљ света! – возмутилась она и, выбив наконец пистолет, уселась на Анну сверху, для надёжности вжав её голову в землю. – Раде, око нас има превише полицајаца! Из сопственог искуства могу рећи да ово није најбоља компанија за решавање породичних проблема. Олег, драги, не биј деду лопатом, ово је Раде плен.       Он заколебался, но так и не отступил. Я сплюнул натёкшую кровь и шагнул к парню, кладя свободную ладонь поверх старого черенка. - Найди мой телефон, а? Он где-то в траве валяется. Мне сейчас лучше не отвлекаться.       Олег отступил. Он разжал руки, выпуская лопату, и я крепко вцепился в потёртое дерево. Стоящий в стороне офицер засмеялся, тихо и ехидно, словно это действительно было забавно – я с лопатой в руках. Ну, наверное.       Я хотел закончить со всем как можно быстрее. Леонид едва ли не прямым текстом сказал, куда он дел тело Лазара, и мне он больше не был нужен. Я шагнул к нему, чуть поигрывая свободно лежащим в ладони черенком. Морев опалил меня затравленным взглядом, качнулся назад, но всё же не отступил, лишь посильнее сжал пальцы на рукояти клинка. - Ты этим ножом перерезал Лазару горло? - Нет. Его собственным, – осклабился тот. – Твой отец как раз жрал, когда мы с Антоном к нему пришли. - Ясно… - Ты хуже него. Лазар мёртв, а ты всё ещё жив! – краткий приступ разумности прошёл и Морев снова кинулся на меня, но я не собирался терпеть его выходки ещё раз. Поэтому, как только Леонид оказался на расстоянии трёх шагов, я резко взмахнул правой рукой, сцепляя пальцы на черенке. Потемневшее полотно, которым явно давно не копали, врезалось в голову Леонида снизу и сбоку, всей плоскостью, так что я почувствовал, как хрустит его разбитая скула. Он взвизгнул, падая на землю, и заорал, катаясь по траве и сжимая искалеченное лицо руками. Выпавший нож я оттолкнул в сторону. Вот и всё. Кажется… Как же хорошо, что у меня такая непослушная и своевольная сестра! И парень у неё умница, знает, когда надо встревать, а когда – нет.       Я обернулся к Олегу. Он смотрел на меня с выражением восторга, и я не смог отказать ему – ударил Леонида ещё раз. Ногой. По голове. Всё равно в ней не было ничего, кроме плесени. - Лёнечка! – Анна не видела, что творилось с её мужем, но слышала его вопли. Данка с трудом удерживала женщину, но пока ей это удавалось. Анна вновь вскрикнула, от боли и слабости, от невозможности броситься к мужу на помощь. Я заметил, как на лице Олега проскользнули жалость и… сочувствие. Да, мать всегда оставалась матерью, что бы она не творила. Несмотря ни на что, он по-прежнему оставался связанным с ней цепями прежних привязанностей и памятью о редких мгновениях нежности и заботы. Но Олег сам просил меня помочь ему свалить идолов с алтаря, и его просьба полностью совпадала с моим желанием. Не останется никого!       Я выронил лопату, схватил Леонида за воротник куртки и поволок к ближайшему полицейскому. Пусть хоть как-то поработают, не всё же им из-за приказа Протасова безмолвными статистами быть. Два парня едва ли не с радостью бросились вязать Морева, попутно пару раз приложив ему по лицу и рёбрам. Их даже зажатая в моей руке граната не напугала! Вот оно – служебное рвение во всей красе. - Итак, – сдав Леонида, я отошёл подальше от полицейских и обернулся к Захару. – Я обещал тебе помочь вернуть твою дочь в обмен на рассказ о моём отце. Так ведь? – я переместил взгляд со старика на зажатую в руке гранату. Кажется, у меня скоро отвалятся пальцы от напряжения. - Ты обещал, – прохрипел он. – Пусть твоя девка её отпустит! - Одна проблема, Захар, – я едва удержался от желания подбросить гранату, поиграть ею, чтобы потрепать нервы всем ментам и дуракам. Данка была права – вокруг нас слишком много полицейских. – Это не твоя дочь.

***

      Я мелко засмеялся, щёку снова полоснуло болью. Надо было заканчивать это представление, чтобы я успел сохранить в себе хоть немного крови. Ржавой. Пахнущей сыростью и ржавчиной. Чернил, которыми написана моя жизнь. Я мог отступить, передать Анну Протасову, забрать Данку с Олегом и уехать в Ларичево, чтобы тупой иглой и дешёвыми нитками зашить самому себе лицо, но меня останавливало то, что я дал обещание. Я дал слово, что помогу Олегу сбросить идолов и разрушить алтарь, на который было пролито слишком много его крови. Офицер до сих пор стоял рядом, ждал, постукивая мыском сапога по траве, и я знал, что не имею права отступиться, пожалеть себя или того, кого я собирался освободить от веры в недостойных богов. - Что ты мелешь, Вьештица? Совсем ополоумел?! - Я предупреждал Ловягиных, что у меня есть замечательные документы, которые докажут твою ублюдочность, Захар. И что я с удовольствием пущу их в ход, если со мной что-то случится, – я дёрнул раненой щекой. – Случилось. И я не собираюсь играть в благородство с тобой, хромой ты пидор. Вы послушайте, Александр Владимирович, вам наверняка интересно будет. - Короче, Вьештица. - Радо, не стоит! – подала голос Данка, заметив, как изменилось выражение лица Олега. Он хотел и не хотел знать правду. Он желал разорвать все связи с семьёй, но в нём ещё жили остатки детского желания быть как все. Быть любимым своей роднёй…       Прости. Ты сам этого хотел. - Я, знаете ли, по чистой случайности оказался владельцем замечательной коллекции – белобрысые волосы Леонида, кровь Захара. Я его своим ремнём не так давно знатно отхерачил, добыл немного кровушки. Вон, какая рожа у него красивая… И я отвёз это богатство в лабораторию. Мне стало интересно – а с какой стати Леонид так не любит своего сына, а дедушка, наоборот, аж оторваться от него не может. Ненависть, месть, причина несчастий семьи… чушь! Да, Леонид, не отец Олегу. Вы все думали, что его папой можно назвать кого-то из убитых Лазарем ублюдков, но… Он пришёл вовремя. Слышишь, Захар? Мой отец успел, он спас, он был человеком и не допустил никакой мерзости и насилия! – я закричал, шагая к нему. – Мой. Отец. Был. Человеком! А ты – грёбаное животное, и плевать, что… А, зачем я забегаю вперёд? Я долго не вскрывал конверт с результатами. Ведь я был уверен в том, что я прав! Всё указывало на это. А потом я начал испытывать сомнения, когда сложил все кусочки воедино. Духи, всеобщая любовь к упёртой дуре, некоторые оговорки Захара, затыкающего самому себе рот, заболевания, которые передаются через одно поколение, а не два… И я вскрыл конверт. В лаборатории по моему заказу сделали полный перекрёстный анализ ДНК. И… первое. Я ошибся. Что Леонид, что Анна – светловолосые, карелы же! И я отдал на анализ не его, а её волосы. А дальше было интересно… - Заткнись! – закричал Захар. Он понял. – Заткни пасть, серб. Не смей! – он рыпнулся в мою сторону, но на его пути встал Олег. Бледный, тоже начавший догадываться. - Мне замолчать? – спросил я у него. Только его мнение меня волновало. - Нет, – прошептал Олег. – Скажи это. - Первое – Анна не твоя дочь, Захар. Усыновил ты её, или твоя жена нагуляла, мне без разницы. Но у тебя с ней нет общей крови. Кроме той, что вымахала под два метра, раскачалась в спортзале и приноровилась пить кофе с ракией. Вкусно же, да, Олег? - Да… - Ты любил эту девчонку совсем не так, как положено отцу любить дочь. Духи… «Яд». Их учуял на кладбище Лазар. Их носят только взрослые женщины, а не девчонки, ещё не окончившие школу. И как же надо было потратиться, чтобы в начале девяностых рабочий с завода мог купить такие духи, да ещё не жене, а дочери! А потом… ты всё причитал, что Анечка плачет и ничего не рассказывает. Захар, – я не выдержал и глумливо усмехнулся, – уж мы-то с тобой знаем, что есть только один способ успокоить плачущую женщину. Правда, с родственницами его применять нельзя, безнравственно это, да и закон запрещает, но тебя это не остановило. Неужели ты не заметил, что девчонка была девственницей? Или ты пытался все эти годы убедить себя в том, что ничего не было? А потом родился Олег – с тританопией, как у его деда, похожий на тебя, как отражение, и якобы недоношенный. Так что, Захар, ты тринадцать лет подряд трахал не внука, а собственного…       Наверное, в искусстве обращаться с клюкой Захар сравнялся с каким-нибудь монахом Шаолиня – так ловко он саданул ею Олега, метя ему в висок, чтобы тот убрался с пути. Но парень успел перехватить трость, дёрнул её на себя и встретил своего отца-дедушку ударом кулака в лицо. Ещё одна кость хрустнула за этот день и во мне взметнулась волна живодёрской радости. Не мне же одному страдать!       Это было страшно и в то же время прекрасно – два почти одинаковых внешне человека, объединённых взаимной ненавистью и неоправдавшейся, извращённой любовью, били друг друга, пытаясь выплеснуть всю живущую в них боль. Это меня и подвело. Я устал, проклятая граната вросла в руку так, что я начал сомневаться в том, что вообще когда-то смогу разжать пальцы, а волна чужой ненависти оглушила, сбив остатки контроля. Поэтому я не заметил, как Захар, вставая после очередного удара Олега, подобрал что-то с травы. И я не успел шарахнуться в сторону, когда он возник рядом, держа возле моего горла нож. Тот самый, что изрезал мне лицо. - Будет справедливо, если ты сдохнешь так же, как твой отец. Ведь ты так стремишься быть на него похожим. - Захар! – голос Протасова прорвался ко мне слабым отголоском. Я не смотрел на полковника. Только на замершего напротив меня Олега, лишь немного не успевшего перехватить Захара. Сожаление. Страх. Вина. Ненависть. – Матросов, ты сдурел? Немедленно брось нож. Ты не Анна, тебя мы ликвидируем с большим удовольствием! - И рискнёшься этой сербской гнидой? – он прижал нож к моему горлу ещё плотнее, и я понял, что сглатывать кровь станет опасным занятием. У меня появился шанс перерезать себе горло самостоятельно. – Забыл, какие неприятности тебе грозят, если с ним и его сучкой что-то случится? Мишка, уж на что привык на всё плевать, а и тот чуть не обосрался, когда получил ответ из посольства! - Свалю всё на тебя и подам в отставку, – равнодушно ответил Протасов, и я ему поверил. Захар тоже. - Эй, пидрила, – почти равнодушно сказал я. – А как тебе участь быть разорванным на куски? – мне стало спокойно. Потому что я больше не слышал стука метронома-автомата, не видел офицера, ждущего того момента, когда он сможет забрать меня с собой. Мои часы остановились или это всё уже не имело значения? - Ты не посмеешь. Не на глазах у твоей сестры и этого… – я ощущал, как бьётся его сердце. Сквозь все слои одежды, что были на Захаре и мне. Сквозь собственное размеренное сердцебиение. Сквозь дыхание старика, оглушающее меня своей прерывистой неровностью. Он не мог спокойно говорить об Олеге. Настолько повредился в своей зацикленности на нём, что после драки, тесного контакта, не закончившегося ничем, был охвачен нереализованным возбуждением так сильно, что мне было противно стоять рядом с ним. Я решил, что выкину джинсы, а мыться буду до ссадин от мочалки. - Напрасно ты так считаешь. Ладно, чего ты хочешь? Убить меня? Так давай. Сбежать с Анной? Не выйдет. За устроенный цирк вас благодарные зрители по всей стране искать будут! Так что бросай нож, ты проиграл. Ты стар – тебе даже полностью срок за нападение и взятие в заложники не дадут. Сдавайся и закончишь свои дни… - Вместе с тобой! – он всё-таки решил меня прирезать.       Меня топили, били, сбросили как-то раз с поезда, рвали бродячие собаки, снова били, едва не кастрировали, душили, травили… Но я всё же остался жив, и умирать, пока тело отца не будет найдено, не собирался. Поэтому прежде, чем Захар нажал на нож, проводя лезвием по шее, я разжал пальцы и метнул гранату в сторону Данки и Анны.       Пружина ослабла и ударник двинулся к воспламенителю капсюля-детонатора, чтобы подорвать основной заряд взрывчатого вещества боеприпаса. Строки из учебника возникли сами собой перед глазами и мне показалось, что я чувствую запах старых страниц, пытавшихся обучить не одно поколение тугодумных новобранцев устройству и особенностям работы гранаты Ф-1.       Jедан. Захар сразу же забыл обо мне. Он попытался совершить подвиг не одного десятка солдат, закрывавших своим телом товарищей от взрыва, но из-за больной ноги и без клюки смог только качнуться в сторону, сделать один шаг и упасть на колени. Как только ко мне смог подобраться, акробат-инвалид? Я тут же воспользовался моментом и, резко развернувшись, ударил его коленом в лицо. Я потратил на это одну секунду, не больше       Два.       Олег – крепкий, тренированный – был куда быстрее своего деда. Ему потребовалось всего несколько мгновений, чтобы подбежать к тому месте, где лежала граната.       Три.       Он упал на неё, вжимая ребристый корпус в себя, пряча его между собственным телом и землёй. Глупый, славный парень, решивший умереть, но не дать погибнуть… кому? Данке или своей матери? Сквозь шум голосов и грохот собственной крови я услышал его шёпот. - Данка…       Значит, у меня получилось.       Четири.       Ничего не произошло. Я ударил Захара ещё раз и, пошатываясь, направился к Олегу и спокойной, как набравший взяток гаишник, сестре. Уж она-то, в отличие от всех остальных, сразу поняла, что ей не стоит беспокоиться. Разве я мог причинить ей хоть какой-то вред?       Упав на траву, я хлопнул парня по плечу. - Не успел сказать – она учебная. - Сука… – простонал Олег, утыкаясь лицом в колючую влажную поросль. – Радо, какая же ты сука! - Знал бы ты, сколько людей с тобой согласны, – я попробовал улыбнуться, но сил терпеть боль от разреза на лице уже не было. – Зато Захара утихомирили. - Радо, не делай так больше, – с укоризной в голосе произнесла Данка. – Я испугалась за Олега! - А за меня? - Ты у меня как таракан, – ласково сказала она, и я всё же смог растянуть губы, скалясь окровавленным ртом. – Чему я очень и очень рада. Олежене! Не лези на трави, хладно је и мокро. Наравно, нећеш се прехладити, али ћу се ипак бринути. И уништићеш своју јакну. Помози ми боље са Аном, иначе су ми руке већ уморне да је држим! - Сейчас, – может, Олег и не понял всего, что сказала ему Данка, но общий посыл уловил. Он согнулся над матерью, заменяя мою сестру, ещё сильнее заломил ей руку, после чего рывком вздёрнул на ноги. - Олег! – растеряно воскликнула женщина. - Заткнись, – равнодушно сказал он и потащил Анну к Протасову. - Олег, ты делаешь мне больно! Остановись! – её голос дрожал. – Сынок, ты подрался с дедушкой, как ты только смог его ударить?!       Олег замер на полпути, а затем произнёс, обращаясь к ней одной, но я услышал каждое слово: - Ты так назвала меня второй раз за мою жизнь. Второй. Помнишь, когда это слово прозвучало в первый раз? Когда вы вернулись из Испании, и ты расстроилась из-за того, что я не вышел вас встречать. Я, сука, с постели встать не мог, потому что он вывихнул мне колено и порвал так, что я кровью срал. Ненавижу это слово. И тебя – тоже. Как ты вообще смогла… – он судорожно вздохнул, крепче сцепляя пальцы на запястьях Анны. – Если он тебя изнасиловал, то почему ты так прыгала вокруг Захара все эти годы? Или ты сама этого хотела и мечтала о повторении? - Какой же ты дурачок, Олег, – со снисходительной и грустной нежностью прошептала Анна, я еле смог расслышать её слова. Пришлось подползти поближе, игнорируя насмешливое фырканье наблюдавшей за мной Данки. – Ты не понимаешь, что это такое – любовь и благодарность. На вторую ночь после того кошмара на лодочной станции папа вернулся домой пахнущий гарью, измазанный в земле, на него было страшно смотреть. Ему было плохо, он пил на кухне и не мог прийти в себя! Мне было страшно за него, я боялась потерять единственного человека, который любил меня, забрал из детского дома и подарил мне семью. Я пыталась утешить отца, но моих объятий ему показалось мало… – Она тихо засмеялась, изворачивая шею и глядя на Олега снизу вверх, пытаясь поймать его взгляд. – Разве я могла противиться ему, если именно в любви ко мне папа нашёл спасение? Наутро он ничего не помнил и я не напоминала ему о той ночи, потому что знала, что папа будет страдать. Может, это и было неправильно, но и я, и он остались прежними, а ты должен был стать высшим проявлением нашего родства, пусть мне и пришлось бы молчать об этом! Ничего, Лёнечка согласился помочь мне, это было так просто – уговорить его взять на себя ответственность за чужого ребёнка, намекнув на то, когда именно этот ребёнок был зачат. И кем! Но ты родился… ущербным. Неправильным. И что бы твой серб не говорил о твоей болезни, о том, что ты не различаешь цвета, мы-то оба знаем, что дело лишь в том, что наше с папой родство оказалось сильнее записи в свидетельстве об усыновлении и ты стал вечным напоминанием о нашем грехе. Сосредоточием грязи, от которой мы были избавлены! - Как же… как же жаль, что я не могу избавиться от вашей с ним крови! – процедил Олег, выслушав Анну, и потащил её дальше, даже не пытаясь быть нарочито грубым в своей конвоирской роли. Олег был… равнодушен.       Я выдохнул и опрокинулся на спину, глядя на сгустившиеся тучи. Наверное, скоро пойдёт дождь. Вымоет всю дрянь с Харавасаари. Меня бы кто в «Доместосе» прополоскал.       Надо мной возникла Данка, сочувственно присвистнула, толком разглядев мой убогий вид, и помогла мне подняться. - Одному не дала на траве валяться, так другой начал. Вы с Олегом точно братья по разуму! – ворчливо отчитала она меня, поддерживая под руку. – Надо рану зажать чем-нибудь. Кепку, как я понимаю, ты пачкать не хочешь… Палантин свой я тебе не дам, врачи замучаются волокна шерсти вытаскивать, он же пушистый. Давай в палатке у Анны порыщем, может, найдём что? - Нет, я у них ничего не возьму, – я поправил кепку и еле справился с соблазном навалиться на Данку всем весом. – Пошли к лодкам, что ли. - Далеко идти придётся, наша на другой стороне острова брошена, но мы втроём в неё не влезем, – сказала она, обнимая меня за плечи. – Так что пойдём к ментам. Мы с Олегом у другого берега причалили, потом сюда бежали, видели, где они лодки оставили. - Какого чёрта, а? Вот какого чёрта вы вообще припёрлись? Ты представляешь себе, как хреново мне стало, когда я вместе со звуками сальсы услышал пение Элис Фрэнсис, разносящееся по округе? Хорошо хоть, никто кроме меня этого не заметил, все творящимся цирковым представлением были увлечены. Да и твой крик, когда я начинал разжимать пальцы на рычаге... Данка, я ведь чуть эту грешную гранату не выпустил! Зачем вы поехали сюда, я же просил затаиться и драпать! - Ха, да я такси вызвала ещё тогда, когда Олег только в дом вернулся и сказал, что за тобой Захар приехал, сразу поняла, что ты не упустишь возможность докопаться до правды. Я отправилась вместе с тобой в Карелию, чтобы обезопасить тебя, Радо, и ты правда думаешь, что я отпустила бы тебя одного? Нет, я уже давно продумала, как и что мне делать, если ты решишься на финальный самоубийственный рывок! Я даже выучила, как на русском звучит адрес дома в Ларичево, меня сразу диспетчер понял. Только у нас маленькая накладка вышла. - Какая? – вяло поинтересовался я, с трудом переставляя ноги. - На Вуоксе два Снежных залива. К первому, который возе Коммунар, поехали вы с Захаром. А второй – это тот, где вы с Олегом плавали. Возле дома Матросова. И когда Олег сказал таксисту, что надо ехать на Снежный, он повёз нас именно туда! Нам повезло, что у старого козла была байдарка в сарае. Ты представляешь, с какой скоростью Олег грёб, чтобы мы успели так быстро добраться до этого острова? - Как пират в мультике про остров сокровищ? - Ещё быстрее, – Данка фыркнула. – Даже черенок на одном из вёсел погнул. Ещё и лопату взял, я еле уговорила его не брать топор. Не-то бы он отца… в смысле, Леонида, зарубил бы. Радо, это правда, то, что ты рассказал? - Да. Я после того, как от передоза чуть не умер, вскрыл конверт и посмотрел результат. Не мог же я помереть, так и не выяснив, за что заплатил бешеные деньги. Результат оказался потрясающим. Меня чуть прямо в комнате не вывернуло! Я догадывался, ещё перед первой поездкой к Марине понял, что с Захаром и Анной что-то не так, но одно дело строить теории, а другое – получить им подтверждение. - Это ещё хуже, чем выглядело поначалу, – тихо сказала она. – Осторожнее, здесь уклон. Ты точно дойдёшь до берега? - Конечно. Когда я падал? – я мотнул головой, отгоняя дурнотную слабость, и упрямо зашагал вниз.       Где-то впереди суетились полицейские, слышались переговоры по рации, я видел, как Протасов очень осторожно и бережно усаживает в лодку Анну, которую сопровождали два здоровенных мордоворота. Вытащенные на отмель моторки стояли, задрав носы кверху, и я порадовался, что не придётся брести к ним по ледяной воде.       Немного в стороне паковали Леонида, и мне стало интересно – как много таблеток Олега он скормил своей жене? И как быстро Евгений Ловягин поймёт, что Лёнечка подставил его так, что ему теперь не отмыться? У кого же ещё этот придурок мог стянуть учебно-имитационную гранату, раскрашенную под боевую, и пистолет Стечкина модели середины семидесятых, выпущенный до того, как его решили модернизировать?       К нам подошёл Олег, всё это время двигавшийся чуть в стороне. То ли он никак не мог простить мне финт с гранатой, то ли приходил в себя после моих откровений. - Ты с самого начала знал, что граната учебная? – напряжённым голосом спросил он.       Ага, значит, всё дело именно в ней. - Нет. Она же выглядит, как боевая, меток на корпусе и рычаге не было, да и вес такой же. Я… – я покачнулся, и он вовремя схватил меня за плечо, не давая упасть. – Когда я с Леонидом боролся, то увидел гранату снизу. У неё в днище есть отверстие, чтобы пороховые газы, имитирующие заряд, могли выйти. Ты же слышал хлопок. Я таких до черта в армейке побросал, понял, что не настоящая. Только возможности сказать не было. - Всё равно ты… – он замолчал, убрал руку с моего плеча. – Зачем в Данку гранатой кинул?! - В Анну, а не в сестру. Чтобы Захар отвлёкся. Я же знал, что с Данкой ничего не случится. - А если бы ты ошибся?! - Но я не ошибся. Боевых гранат с дыркой не бывает! Слушай, давай ты мне морду бить будешь, когда она заживёт хоть немного, а то и без того так больно, что хоть снова заставляй Данку орать. - Не буду я тебя бить, – буркнул он. – Я не смогу! Ты сам это знаешь, что я не смогу! Просто я зол... - Понятное дело. Ладно, пойдём, лодку какую реквизируем. Я же вроде как раненый, мне в больничку надо – морду шить, – я коснулся своего лица. Левой щеки, изрезанной ножом, распустившейся алыми лепестками. За моей спиной бесшумно и злорадно смеялся офицер. Он снова шёл рядом со мной…

***

- Алексей Владимирович! – я подошёл к Протасову. Это потребовало от меня значительных усилий, но я смог ни разу не запнуться. – Мы ведь тебе тут больше не нужны? - Я вызову бригаду «Скорой» в отделение, – отрезал он, сразу смекнув, к чему я клоню. - Вызывай, они как раз успеют подъехать к тому времени, как мы вернёмся. Только дай двух парней для конвоя – надо из дома Матросова вещи Олега забрать. - Какие ещё вещи?! - Паспорт, например. Он теперь ему точно понадобится. Где, кстати, все документы лежат? – я повернулся к Захару, но тот ответил мне плевком за борт. – Значит, сам покажешь. Данное слово надо держать, или ты забыл? - Вьештица, ты… – начал было Протасов, но затем осёкся. Посмотрев сначала на меня, потом на Захара, он задержал взгляд на Олеге, ухмыльнулся и довольно сощурил глаза. Нехорошо так сощурил, по-волчьи, и мне понравился ход его мыслей, прочитать которые я не мог, а угадать – запросто! – Филатов, Сергеенко! – рявкнул полковник, подзывая своих подчинённых. Услышав первую фамилию, я едва смог скрыть охватившую меня злую радость. Протасов действительно дал мне карт-бланш, ответив услугой на услугу. Я помог ему, он поможет мне. А заодно мы разрешим одну маленькую проблему, которая мешала реализовывать наши планы. - Алексей Владимирович, – я нагло потянул его за рукав, заставляя отойти подальше от лодки. Мне показалось, что будет уместным выставить себя чуть более честным человеком, чем я был на самом деле. – Вы же гранату подобрали, да? И пистолет… Уверяю вас, вы найдёте ещё больше всякого интересного в коллекции Евгения Ловягина. А если у вас есть ещё вопросы к Михаилу, то вам поможет на них ответить Панасюк Кирилл Петрович, проживающий в Петрозаводске. Он Ловягина очень любит, не сможет удержаться от возможности поговорить о нём. - Панасюк? – Протасов нахмурился. – Он отказался сотрудничать, я ещё три года назад сам пытался с ним связаться. - А вы попробуйте сейчас. И не забудьте сказать, что его об этом серб попросил. Он пойдёт вам навстречу. - Ты и до него успел добраться, – тяжело вздохнул полковник. – Ладно, езжайте за документами… Ты сам-то не сдохнешь по пути? - Даже не знаю, что ответить – «Не надейся» или «Не волнуйся». - Мне твои показания нужны, так что будет лучше, если до подписания протокола ты останешься в живых! К тому же… тебе ведь ещё нужно разрешение на раскопку последней могилы твоего отца? Как же я смогу дать его покойнику? – Протасов явно решил надавить на меня. Судя по всему, шипение Леонида, ответившего всё-таки на мой вопрос, он не слышал. Ну да, мы же не орали на весь остров. Я только мрачно кивнул. Ладно, пункт «Сдать Ловягиных» всё равно был в моём списке дел на этот день, так что моя попытка казаться честнее не обернулась фатальным провалом. Оставалось лишь решить последний вопрос.

***

      Нам дали целых две лодки. Филатов сопровождал меня и Матросова, закованного в наручники, Сергеенко вёз Олега и Данку. Я предпочёл бы не сидеть рядом со старым мудаком, но тогда бы на моём месте оказалась сестра, про Олега и думать не стоило, а я не мог допустить, чтобы Данка сидела рядом с этой хромой мразью.       Ледяные брызги летели в лицо, остужая горящую от боли щёку, мне даже удалось смыть кровь с глаза, вернув себе возможность видеть. Вода в Вуоксе наверняка не соответствовала хотя бы минимальным санитарным нормам, но если я не сдох и не подхватил столбняк после того, как в детстве промывал собачьи укусы дождевой водой, натёкшей с крыши гаража, то озёрные бактерии точно не являлись для меня чем-то опасным.       Через двадцать минут мы причалили в том самом месте, где Данка вытаскивала нас с Олегом из воды. На траве виднелась длинная борозда – след байдарки. Я представил, как эти двое тащили её сюда из дома Захара, и едва удержался от смеха. Всё-таки, это было больно.       Под конвоем двух полицейских, стороживших по большей части Захара, чем нас, мы дошли до дома. Оказывается, от залива к нему вела нахоженная тропа, так что нам не пришлось продираться через кусты и заболоченные овражки. Участок выглядел почти так же, как и в последний раз, когда я его видел. Разве что дверь сарая – крепкого строения, больше похожего на небольшой аккуратный домик – была вырвана из коробки вместе с петлями. Видимо, Олег очень торопился. - Ключи, Захар. - Потерял, – ответил он, тяжело опираясь на свою клюку. Ему её всё-таки вернули, чтобы старик мог идти, но снимать наручники никто из полицейских не рискнул, так что путь от залива дался старику очень непросто. - Ты дверь сарая видел? Вот сейчас Олег сделает то же самое и с домовой дверью, и мне кажется, что его не остановит то, что она сделана из стали! Так что лучше дай ключи, незачем лишний всплеск тестостерона устраивать. А то мало ли кого Олег заденет. У него площадь поражения намного больше, чем у гранаты.       Старик швырнул в меня ключами, намереваясь угодить связкой в лицо, но я успел перехватить их, после чего протянул Олегу. - Ну, иди, ищи свой паспорт. - А ты не… – ему явно не хотелось заходить внутрь одному. Данка тут же обхватила его руку и повела в сторону двери, негромко что-то воркуя. Парни-полицейские посмотрели Олегу вслед с плохо скрываемой завистью. - Скажи, Захар, а вот вы когда вместе с Ловягиным закапывали труп Антона … Вы чем это делали? – я перевёл взгляд с сарая на старика. Тот промолчал, лишь скорчил брезгливую гримасу. – Ладно… Парни, я пойду… пепельницу поищу там, внутри. Это ведь можно? - Можно, – решил Филатов, а потом добавил: – Вы ведь всё-рано ничего не станете делать, пока ваша сестра в доме. Потому что иначе, чтобы вас утихомирить, мне придётся применить вот это, – он хлопнул себя по висящей на поясе дубинке. – Кричать, как она, я не стану. - Это и не потребуется, – я равнодушно пожал плечами и направился к сараю. Надо же, мент запомнил о том, как Данка возвращала меня в осознанное состояние, когда я лупасил Матросова своим ремнём! Хорошие в Дягильске полицейские, внимательные…       Захар, увидев, куда я иду, явно занервничал, но присутствие двух вооружённых парней, у которых кроме дубинок имелись ещё и пистолеты, заставило его образумиться. Я вошёл внутрь домика и огляделся, стоя на пороге. Чистый, аккуратный. Именно здесь запирали Олега. В одном углу стояли верстак и стеллаж с инструментом, необходимым в частном доме, в другом были аккуратно расставлены лопаты, грабли, какие-то тяпки и мётлы. Садовая тачка хранила в себе мешки с удобрением для газона, рядом стояла хорошая бензиновая газонокосилка, сверху на ней лежала защитная маска с прозрачным забралом.       Я обошёл сарай, делая вид, что действительно ищу пепельницу, а на самом деле растягивая время. Сделав круг, я подошёл к лопатам и внимательно стал их оглядывать. Новая среди них была только одна – стальная, с клеймом производителя на ковше. Все остальные несли на себе следы многолетнего использования, но было заметно, что хозяин заботился о них и содержал в порядке. Как ту, совковую, которую притащил на остров Олег. Я внимательно осматривал черенки, заточку на лезвиях, пытаясь угадать – та или не та? Я не мог на глаз отличить титан от стали, но был уверен – она здесь. Захар не был похож на человека, который избавился бы от хорошего дорогого инструмента только потому, что он принадлежал мертвецу. В конце концов, лопата Лазара была вещественным доказательством и орудием убийства трёх человек, посмевших посягнуть на честь дочери Захара, а для него, напрочь свихнувшегося на своей Анечке, это являлось достаточной причиной для того, чтобы хранить её долгие годы. Ну, и использовать, разумеется, он ведь, если верить Полине, «крепкий хозяйственник».       Наконец, мои поиски увенчались успехом, и на одной из штыковых лопат, под упором, я нашёл след почти стёршихся букв, выцарапанных больше тридцати лет назад. «ЛВ». Отец ведь упоминал, что ставил метки на своих вещах… И в этот момент всё остальное перестало быть важным. Всё исчезло – сарай, менты на улице, боль в израненном лице, остров Харавасаари, сама Карелия и весь мир сосредоточились для меня в одном предмете. В одной вещи, которая принадлежала Лазару и представала передо мной олицетворением отца.       Я осторожно сжал пальцы на черенке, провёл ладонью по тусклому полотну, которое помнило, не могло не помнить руки Лазара. Это была его вещь. Моё наследство. То, что у меня пытались украсть вместе с памятью о нём, вместе с ним самим! Я испытал почти непреодолимое желание прижаться лицом к холодному металлу, но смог справиться с собой. Не здесь. Меня могут увидеть и помешать. Лишить момента, которого я ждал десятилетиями! Поэтому я закинул лопату на плечо и вышел наружу. Сердце медленно и тяжело билось в груди, пытаясь изнутри выбить рёбра и раскрыть меня – пустого, усталого, охваченного скорбной радостью. Я держал лопату на плече, а мне казалось, что я чувствую тяжесть крепкой ладони, сдерживающей, успокаивающей меня. Потому что вслед за опустошением пришёл гнев, и мне захотелось размахнуться и вонзить лопату на весь штык в брюхо Захару, но… рядом действительно не было Данки, а ещё раз узнавать, как ощущается почками полицейская дубинка, я не хотел. Уже разок попробовал, мне не понравилось. - Вы же не собираетесь забрать эту лопату? – с сомнением спросил Филатов. – До конца следствия… - Это вещь Олега. Мы ведь сюда за ними и приехали. Он ею… червей привык копать. Перед рыбалкой, – соврал я, еле хрипя перемкнутым горлом. - Конечно, – довольно осклабился тот, удовлетворившись ответом. Его коллега посмотрел на нас, как на дебилов, но промолчал. Я достал папиросы, закурил, чтобы хоть как-то утихомирить нервы и боль. Стало интересно – если я задержу дым во рту, он начнёт просачиваться сквозь рану на щеке, или она уже успела стянуться настолько, чтобы не пропускать его?       Дикий грохот, донёсшийся со второго этажа, заставил полицейских схватиться за оружие, а Захара – попятиться. В следующий миг окно разлетелось вдребезги, осколки и обломки дерева водопадом посыпались на траву, и вниз рухнул ящик, судя по всему, вынутый из комода. Я, не в силах терпеть любопытство, направился было к нему, но вслед за первым ящиком вылетел второй, разбрасывая своё содержимое по всему газону. Стали видны вещи, валяющиеся на траве, и мне расхотелось подходить. - Парни… Давайте мы все сделаем вид, что этого не было?       Те переглянулись, внимательно посмотрели на меня, старательно считывая прекрасно заметные эмоции, и решили не лезть к разбросанным по траве предметам. - Вань, сходи, проверь, – Филатов кивнул напарнику и тот нехотя направился в дом. - Это же не будет считаться нападением на представителей правоохранительных органов? – спросил я, глядя на огромные тяжёлые ящики и представляя, что они могли спокойно долететь до нас. Мало ли чем обернётся ментовская «проверка». - Не будет, – тяжело выдохнул Филатов, косясь на Захара, жадно пожирающего глазами вылетевшее наружу содержимое ящиков. – Я… ничего не видел. А Ване пиво поставишь потом. - Без проблем, – кивнул я. Главное, чтобы Олег утихомирился и перестал буянить. Я вспомнил переломанные доски. Нет, так просто он не успокоится! С другой стороны, рядом с ним находилась Данка, она не даст ему сорваться.       Время шло. Я успел рассмотреть деревья, крышу, собственные ботинки, старательно избегая смотреть на то, что вывело Олега из себя. Несмотря на мои старания, взгляд то и дело цеплялся за тот или иной предмет, и тухлый привкус ржавой болотной тины возникал на языке, мешаясь с сочащейся из раны кровью. А может, всё дело было именно в ней.       Помимо всего прочего, Захар оказался ещё и грёбаным коллекционером. Обломок бамбуковой удочки и несколько фотографий Олега, сделанных, когда ему было лет двадцать – запятнанных чёрным маркером, покрытых пятнами, о происхождении которых не хотелось думать – лишь подтверждали это. Рваная одежда. Измятый, весь какой-то жёваный старый выпуск журнала «Игромания» с полуголой рисованной девицей на обложке. Журнал сохранил следы того, что его когда-то сворачивали трубкой, и я легко мог представить себе, как Захар бил этим несчастным журналом Олега по лицу. Кусок голубой ткани, обшитой кружевом, похожей на детское одеяльце.       Каждый раз, когда мой взгляд ненароком падал на доказательства чужого сумасшествия, я начинал вновь слышать стук. Напоминание о том, что ещё не всё закончено. Не все дела сделаны.       Наконец, они вышли наружу – Иван, попивающий сок из явно спёртой из холодильника упаковки, бледный и злой Олег, держащий в руках ворох каких-то бумаг, и взъерошенная, сердитая Данка. Судя по тому, что её ладонь лежала на спине Олега, злилась она явно не на него. Оно и правильно – парень имел право на гнев, и стоило радоваться тому, что он ограничился всего лишь выбрасыванием ящиков в окно. Правда, увидев меня, Данка тут же отбросила свою сердитость прочь и радостно всплеснула руками. - Это она?! - Она, – кивнул я, поглаживая лопату по черенку. Иван с подозрением посмотрел на меня, и я решил, что стоит хотя бы немного подыграть тому глупому объяснению появления лопаты, что я дал раньше. – Узнаёшь, Олег? Ты ведь именно ею червей копаешь? - А? – он недоумённо уставился на меня. Потом, видимо сообразив, что к чему, догадался кивнуть. – Да… она самая… - Вот и хорошо. Ну, мы можем возвращаться к Протасову? Он мне бригаду медиков обещал, хочется всё-таки зашить себе морду, а то уже надоело кровить. Чёрт, я джемпер измазал… - Радо, давай я в доме хотя бы бинты возьму? – Данка обеспокоенно посмотрела на меня. - Ни за что. Поехали быстрее! – я мотнул головой в сторону залива. – Время, время! Олег, ну, чего встал?       Он не ответил. Смотрел, не отрываясь, на Захара, и я видел, как медленно рушится последняя преграда, защищающая его от той самой дряни, что раз за разом пыталась завладеть им. Злоба, ненависть, жажда возмездия и желание объяснить… Он предупреждал меня, что боится не справиться. Что держится из последних сил. А сегодня был очень тяжёлый день…       Я шагнул Олегу наперерез, прекрасно сознавая, что собираюсь остановить собой локомотив, но я не мог не попытаться удержать Олега. А на слова времени совсем не осталось.       Олег двигался очень быстро. Бумаги полетели в одну сторону, я – в другую. Правда, он скорее оттолкнул меня, чем отбросил, но этот толчок выбил из меня дух и на какое-то время я замер на траве, борясь с собственными лёгкими, отказывающимися дышать. Отцовская лопата легко перекочевала с моего плеча в руки Олега и он уже замахнулся ею, собираясь ударить Захара точно так же, как это хотел сделать я. Данка кинулась ему на шею, попыталась перехватить занесённые руки, остановить его, но её веса было недостаточно. Олег резко повёл плечами, пытаясь сбросить её. Сестру мотнуло в сторону, она не смогла удержаться и спрыгнула на землю. Я понял, что ещё миг – и полицейские схватятся за пистолеты, и тогда… - Слава… – прохрипел я на вдохе. С выдохом вышло лучше. – Олег, Слава.       Он замер, сумев остановить удар тогда, когда руки уже начали опускать лопату вниз. Олег стоял, тяжело дыша, пытаясь пересилить себя и вернуть на место упавшую планку, но я видел, что парень не справляется. - Если ты убьёшь этого пидора, то мы не успеем вернуться домой к Славе. Как же без тебя её справлять будем? Давай, хорош хернёй страдать. Захар – не червяк, его копать не надо. Он обычное дерьмо, не пачкай о него лопату. - Я… не смогу поехать. Я ведь… не крещёный, – проскрипел он. - Ерунда какая, – я отмахнулся от этой дурацкой отговорки и смог встать на ноги. – Ну, отдай мне лопату, это же титан, он ломкий. Тише, тише… – я подошёл к нему и осторожно, стараясь не делать резких движений, попытался развернуть парня в другую сторону, подальше от Захара. – Это Лазар знал, как такой бить надо, чтоб о рёбра не попортить, а у тебя опыта нет. Да и у меня тоже. Ну, расцепи пальцы, я же не последнюю банку пива у тебя отбираю! Вот это да, был бы грех, так грех, а лопата – ну, брось её.       Данка, догадавшись, прикрыла Олегу ладонями глаза, чтобы он не видел Матросова. Я осторожно потянул его к себе, заставляя стронуться с места. Олег сделал шаг. Другой. А потом выронил лопату и упал на колени. Его снова тошнило, он блевал, содрогаясь всем телом, а рядом с ним лежала вылетевшая из ящика фотография. Большая, двадцать на тридцать, с надписью «ублюдок» поперёк лица и всё теми же следами чего-то мокрого, когда-то давно попавшего на бумагу. У запечатлённого на снимке парня были пустые глаза, синие пятна по всему телу и напрочь отсутствовала одежда. Меня тоже начало тошнить.       Я повернулся к полицейским, опасаясь того, что они сейчас бросятся на нас, но увидел, как Филатов осторожно собирает разбросанные документы, а Сергеенко старательно делает вид, что ничего не замечает. Впрочем, поглядывать на Захара он не забывал. - Слабак, – выдохнул вдруг этот старый идиот. – Ты даже отомстить не можешь. Слушаешь всякую шваль, которую даже не знаешь толком. Если ты мой сын… то зря я был с тобой так добр эти годы, надо было тебя крепче учить, сопля ты никчёмная! Уб… – он не договорил. Сергеенко, выхватив дубинку, двинул ею Захару по спине, метко попадая прямо по почкам. Потом снова. - По башке не бей, – равнодушно посоветовал ему Филатов, стряхивая жёлтый листик со свидетельства о регистрации ИНН. – Он же лысый, заметно будет. - Не учи, блин, мента дубинкой махать, – нервно заржал Иван и ударил ещё раз. Затем он вздёрнул Захара за наручники, заставляя встать на ноги, и вновь взмахнул резиновой палкой, внутри которой крылся стальной сердечник. - Какав леп призор! Гледао бих га по цео дан. Штета што је камера остала код куће – одлични снимци би изашли за успомену! – хмыкнула Данка, оценив мастерство коллеги. – Олег, хоћеш ли воде? – спросила она, осторожно подходя к стоящему на коленях, отплёвывающемуся Олегу. - Я… Данка… – он зажмурил глаза, скорчился так, будто пытался спрятаться от неё. – Я тебя… ударить хотел… Это… - Оно што ти хтети да урадить и шта ти урадил су две велике разлике. И не покушавај да ме убедиш у супротно, – Данка присела рядом с Олегом на корточки, протянула руку и легонько пробежалась пальцами по взъерошенным светлым волосам. Нежно. Ласково. – И ако се тада осећате кривим, док се не вратимо у Србију само ти ћеш да переш судове, – предложила она. – Слажеш се са тим? - Ничего не понял, но... я со всем согласен, – кивнул он. - Ну, вставай. Тебя же Данка просила не валяться на траве, – я легонько пнул его в бедро. – Давай, не задерживай нас. Я сказал же, мне в больничку надо, а ты тут блевать удумал. Данка, вообще-то, хорошо готовит. Нечего её едой разбрасываться, даже полупереваренной. - Какая же ты сволочь, Радо, – фыркнул он и поднялся с травы. Я выдохнул, подобрал лопату и указал ею в сторону залива. - Вперёд.       Ушли мы, однако, не сразу. Пока Данка успокаивала Олега, а Иван Сергеенко следил за Захаром, изредка поигрывая дубинкой, мы с Филатовым собрали все выброшенные из окна вещи и занесли ящики внутрь. Не хватало ещё, чтобы их содержимое кто-то нашёл. - У меня мать на заводе работала, – сказал парень, когда мы прикрыли эту дрянь покрывалом, снятым с небольшой тахты. – Расхваливала старого козла. - Ну, можно быть одновременно хорошим директором и извращенцем-инцестником, – я пожал плечами. – Так сказать, работать по совместительству. - И ведь ему ничего за это не будет! – с горечью воскликнул Филатов. – Лысого чёрта никто за решётку не посадит, отмажут. - Скажу банальность, но… бог всё видит. Слушай, мы уже какой раз встречаемся, а я всё имени твоего не знаю. Нехорошо это как-то! - Серёга я, – ответил он и протянул мне руку. - Радован. - Да твоё имя хрен забудешь. Ладно, пойдём, а то Протасов беситься начнёт, и без того задержались, – он кивнул на выход. - Подожди. Давай мы обратно другой дорогой пройдём. Одно место посетить хочется… памятное… Я же сюда не вернусь больше, попрощаюсь хоть. - Ну… ну, ладно, – согласился он.       Ещё минут десять мы потратили на то, чтобы прикрыть выбитое окно и хоть как-то обезопасить дом вместе с его содержимым. Затем мы заперли входную дверь и двинулись к лодкам кружным путём, чтобы выйти на тот самый мыс, с которого Олег падал в Вуоксу. Я нёс лопату, жмурясь от удовольствия, и даже боль в разрезанном лице и отбитых рёбрах не могла мне помешать наслаждаться этой прогулкой. Сергеенко едва ли не силком тащил Захара, которому после знакомства с дубинкой было тяжело идти, и всё поглядывал на меня, с каким-то возмущённым удивлением. Наверное, когда Олег замахнулся лопатой, он уже успел в уме набросать черновик объяснительной – «…затем задержанный вырвал из рук у свидетеля орудие самообороны и начал бросаться на него животом, повторив акт агрессии шесть раз подряд...» – а я не дал ему претворить этот шедевр в жизнь. Всё-таки Протасов выбрал нам правильных «конвоиров». В маленьких городах так обычно и бывает – на многое приходится закрывать глаза, о многом молчать, и ещё большее – не слышать. Полина честно мне сказала, что после отставки Михаила Ловягина и ухода на пенсию Захара, в Дягильске начался вялотекущий передел власти, и мой приезд ускорил его в разы. Эти двое были людьми Протасова. Хорошие парни и честные, насколько это возможно, полицейские. И умные – поняли, что о некоторых вещах лучше не спрашивать. Глядя на них, я был уверен, что у меня получится задуманное мной прощание.       Когда мы вышли к каменному языку, лишённому земли и травы, Олег догадался, что что-то идёт не так. - Зачем мы здесь? – нервно спросил он. - Вид тут красивый, – пояснил я. – Попрощаться хочется. Нам теперь ещё долго не до поездок на природу будет. - Радо… Не увиливай. - Ну, на этом месте я окончательно и бесповоротно понял, что я – человек. Понимаешь, Олег? - Нет. - Жаль. Но я тебе попозже объясню, ты не переживай, – я похлопал его по плечу и направился к самому краю, откуда было так удобно падать. Подо мной плескали о камень слабые волны, скрывавшие метров пять глубины. Вуокса была мелким озером, но встречались и подобные опасные места. Как в душе человека. - Слышь, серб, тебе что тут забыл? – спросил Иван, подходя ко мне вместе с Захаром. - Прощаюсь, – пояснил я, опуская с плеча лопату. – Красиво, правда? Отсюда рыбачить, наверное, очень удобно. Да, Захар? – я посмотрел на усталого, избитого, но всё ещё не сломленного ублюдка. Он усмехнулся, прекрасно понимая, что именно я имею в виду. Да, дед с внуком ходили именно сюда. Здесь можно поставить раскладные стулья, закинуть удочки – бамбуковые – и сидеть, ожидая клёва и наслаждаясь видом на Вуоксу. – Ты хоть о чём-то жалеешь? - Что не убил Олега раньше, сам, – проскрипел он. – Хотел же, когда узнал, что он не от Лёньки. Пожалел… Анечка бы расстроилась, а надо было эту падаль тут и притопить, да не смог. - Ты же понимаешь, что говоришь про собственного сына, – спросил я, упирая лопату черенком в камни. Я смотрел на тусклый металл, и мне казалось, что напротив меня – зеркало. Я видел выглядывающего из-за моего плеча офицера, и на его левой щеке распускал лепестки ржавый, истекающий бледно-розовыми каплями цветок. Точно такой же, как и на моей. Длинный разрез – от верхней скулы до нижней, пересекающий щёку наискось – сочился мутной сукровицей, призывно раскрывался вывернутыми краями раны. А за едва соприкасающимися кусками плоти виднелось что-то влажное, светлое. Мне стало интересно – если я протяну руку и вложу пальцы в эту рану, то смогу ли я коснуться своих зубов?       От воды несло гнилью и сыростью. Этот запах вязкой тиной вливался в мои лёгкие, проникал сквозь рану в плоть и разъедал меня, как коррозия – танковую броню.       Стук. Стук. Стук. - Сын? Ха, даже если и так… – Захар скривился. – Он – ошибка и последствия ошибки, которого не должно было существовать. Напоминание о единственном грехе, в котором я виновен. Ты, серб, думал, что через Олега сможешь ко мне подобраться, за горло взять? Облажался ты, по полной. Эта сука будет делать то, что я ему скажу, и поэтому ни слова против меня не вякнет. Что, удалось тебе заставить его заяву на меня накатать? Не-е-ет, серб, он даже подумать не посмеет об этом, любую отговорку придумает, лишь бы не делать то, что я ему запретил. Потому что я знаю, как таких ублюдков надо сдерживать. Я семьдесят лет среди уродов жил, на заводе их строил, чтоб не нажирались, как свиньи, а работали! Детей их в школы пристраивал, с иглы снимал, из ментовки вытаскивал, в людей превращал! Я дерьма этого достаточно насмотрелся, Анечку от него спасал, чтобы в нашей семье ничего подобного не было, чтобы идиот этот, который по чистой случайности родился, нам вреда не принёс! – после этих слов я даже не стал сдерживать глумливую усмешку, вспомнив Марину и её наркотики, которыми меня едва не отравили. Захар все эти годы воевал не в ту сторону. А он всё продолжал изливать душу, доказывая самому себе, каким хорошим человеком он был. Был, да… – Я школу для дебилов под патронаж взял, Аня через них училась, как с нашим придурком обращаться, чтоб человеком вырос, а не животным, только поздно я понял, что из себя Олег представляет. Поздно… А ты, решив поиграть в благородство, добьёшься лишь того, что он уверится в собственной нормальности и сорвётся с поводка. Как ты его останавливать будешь, а, серб? Рискнёшь жизнью своей сестры? Или ты нашёл новый поводок, который крепче моего будет? – Захар отвернулся, сплюнул в воду тягучую слюну, смешанную с кровью. – Олег лишь силу понимает, его через колено ломать надо и на место ставить, чтобы помнил, что он - сука опущенная, и не рыпался. Он же границ не знает, никак своим тупым мозгом не запомнит, что можно ему, а что нет. Вот ты, серб, ты его как держать собираешься? Сестру свою тебе не жалко? Или сам всё-таки возьмёшься, чтоб ублюдка моего на колени поставить? Ты не сможешь. А я - смог. Потому Олег меня зарубить и не осмелился. Он боится, боится и помнит, что я с ним сделать могу, а не из-за того, что твой окрик его удержал. Нет, серб, ты ещё горя с ним нахлебаешься. Порченый он, до самого нутра гнилой, – старик вскинул голову, посмотрел на меня с какой-то радостной злостью, и спросил: – Как думаешь, почему он ни разу не сопротивлялся, почему делал то, что я ему велел, а? Почему сбежал только сейчас, да ещё тогда, когда с тобой познакомился? Хитрый он, умный, да и нравилось ему, иначе бы давно мне во сне горло перерезал. Так что можете его вдвоём с сестрой поделить, он даже слова поперёк не скажет, всё проглотит…       Стук. Стук. Стук.       Иван, слушая монолог Захара, нервно сжимал рукоять дубинки и то и дело порывался его прервать, но каждый раз останавливался, через силу сдерживая себя. Словно, как и я, взращивал в себе злость и ненависть, подпитывая их чужими словами. Но, услышав последнюю фразу Матросова, не выдержал: - Дочь ты свою поимел, чтоб тоже на привязи держать?! – взвился Сергеенко, и я с сожалением скривился. Не стоило ему вмешиваться. - А ты рот закрой, сопляк, – огрызнулся Захар, даже не поворачиваясь к Ивану. – И не лезь, когда тебя не спрашивают! Помни своё место. - Ты на кого вя… – дубинка уже почти покинула крепление, но мне удалось его остановить. - Подождите, товарищ сержант. Когда ещё поговорить удастся? Я ведь прощаюсь, – попросил я. Голос едва не сорвался на рык, но натёкшая в рот кровь вовремя заставила меня закашляться. Сергеенко с подозрением глянул на меня, покосился на Филатова, явно получил от него какой-то сигнал и отступился. – Скажи, Захар, чем же тебя приёмная девчонка зацепила, что ты ради неё так расстарался? – спросил я, поглаживая черенок лопаты. – Никого ведь не пожалел, даже её саму! - Да что ты знаешь, серб? Я сам Аню выбрал, и она – только моя дочь, моя девочка! Я жил ради неё, только благодаря ей и держался, когда руки опустить хотелось и повеситься. Что ты знаешь о безнадёге, голоде и бессилии? О том, когда денег нет ни копейки и ты в рванине ходить должен? Ладно, ты – твоя дочь в латаных-перелатанных колготках ходит?! Ни хрена ты не знаешь об этом. Так что не смей меня поучать и пытаться укорить. Я жил по совести, для других, а то, что тебя судьба одного ублюдка тревожит, так это лишь ваши с ним ублюдочные сопли, на большее вы всё равно не способны – только себя и можете жалеть и обвинять других в своих несчастьях. Вы с ним оба – ошибки жизни, бракованные детали, портящие весь механизм! - Ошибкой было бы не прийти сюда, – сказал я, снова вглядываясь в ковш лопаты. – Это очень важное место, Захар, причём для нас для всех. Именно здесь я забрал у воды одного человека, и мне пора вернуть долг, – и резко двинул черенком в сторону, выбивая у Захара из рук клюку. Он покачнулся, на миг замер, глядя на то, как его подпорка падает в воду, а на следующий удар сердца рухнул следом за ней. Иван попытался удержать его, схватился за цепь наручников, но она дёрнулась слишком резко, и парень машинально разжал пальцы.       В кино моменты падения всегда замедлены, так, чтобы зритель смог рассмотреть эмоции, сменяющиеся на лице падающего персонажа – недоумение, испуг, страх, гнев, отчаяние… Я же не успел заметить ничего. Вот Захар стоял, тяжело опираясь на клюку, а вот он упал в воду, лишь на миг задержавшись из-за попытки Ивана предотвратить падение. Всё случилось быстро и легко, уложившись в один удар приклада о броню. - Вот и попрощались, – выдохнул я, глядя на то, как Захар пытается удержаться на поверхности, глотая воздух пополам с водой. Искалеченная нога, как я и предположил по пути на Харавасаари, не давала ему нормально двигаться, а резко обрушившийся холод мешал соображать. Да и наручники лишали старика возможности толково грести руками. – Я неоднократно говорил Олегу, что ты дерьмо. А его надо только смывать. - Ты… охерел? – Иван потянулся к пистолету, но его остановил голос Филатова. - Эй, чего за оружие хватаешься? Давно рапорт за случайный выстрел не писал? - Он же… - Он – что? – холодно спросил тот. – У нас задержанный попытался сбежать и сам прыгнул в воду. Мы не успели его вытащить. Он утонул. - А-а-а, – протянул сообразивший что к чему Иван. – Да, точно. Попытка к бегству. - Суки… – Захар ещё держался на плаву, слышал нас, но уже понял, что ему не выбраться живым. Никто не прыгнет за ним в ледяную воду, а до отмели он сам не доберётся. – Я вам… - Ты уже никому и ничего, – сказал я, присаживаясь на краю и благоразумно не спуская ноги вниз. Закурив, я признался: – Когда я забрал у Полины гранату, то действительно подумывал подорваться на ней вместе с тобой. Прикинул, как сделать так, чтобы большая часть удара досталась тебе. Думал даже в воду сбросить, чтоб тебя взрывной волной размочалило в фарш. А потом понял, что эта дурацкая граната – учебная. Я так расстроился… Знаешь, Захар, если бы вы все сказали мне правду с самого начала, если бы Леонид на следующий же день признался во всём, то меня бы уже давно здесь не было, и вы могли продолжить жить так, как и жили. Но вы решили молчать и врать. Вот это – ошибка. И за неё надо заплатить. Глотай, Захар, по самые гланды глотай, – я засмеялся, глядя на то, как он продолжает упрямо сражаться за свою бесполезную, никому не нужную жизнь.       Вытерев натекающую на левый глаз кровь, я запел.       Јовано, Јованке, крај Вардарот седиш, мори, бело платно белиш. Бело платно белиш, душо, сè нагоре гледаш.       Эту песню часто пела Тияна в конце семейного праздника, когда за столом оставались самые стойкие родичи, а все остальные разбредались маленькими компаниями по углам – слушать что-то более современное, чем народное творчество, обсуждать политику или смеяться над интернет-картинками с котами.       Йована, Йованке, на берегу Вардаро сидишь, белое полотно белишь. Белое полотно белишь, милая, и наверх смотришь.       Я никогда не оставался надолго со всем родственным сборищем, а уходил в сад. Хотел бы проявить большую открытость, но мне было непривычно подобное столпотворение. Я сидел в компании двух-трёх человек, пил и слушал чужую болтовню, изредка рассказывая одну-другую байку из прежней жизни. Было хорошо. А эта песня для меня служила сигналом о конце праздника. Моментом, когда можно выдохнуть и отправиться на помощь Данке, убирающей посуду и остатки еды.       Јовано, Јованке, jас тебе те чекам, мори, дома да ми дојдеш. А ти не доаѓаш, душо, срце мое, Јовано.       То, что недостижимо, желаннее всего. А когда оно оказывается в руках, ты начинаешь понимать, что у всего есть обратная сторона. Так и у большой семьи, о которой я мечтал, был свой минус – обилие людей, с которыми я обязан был общаться, поздравлять их с праздниками и помнить кого и как зовут. Они были мне дороги, все, потому что могли любить или быть мной недовольными, но не презирали, не отталкивали, и даже та драка и сломанный нос Данкиного дяди не стали поводом для хоть какого-то отторжения. Ну, подрались два мужика. И что? Налейте ещё ракии, выпейте, и мы порадуемся тому, что посуду в этот раз не побили, и окна не выбили.       Йованна, Йованка, я жду тебя, милая, что ты придёшь ко мне в дом. А ты не приходишь, душа моя, сердце моё, Йованка!       Моё сердце являлось собой совершенно жалкую сущность. Так, жалкий кусок мышц и вен, пригодный лишь для того, чтобы перекачивать кровь по телу. В метафизическом плане оно и вовсе стало бесполезно, и любить это сердце уже не могло. Последнее, что было во мне чистым и хорошим, умерло вместе с Цайей. Я мечтал жениться на ней и отказывался видеть, что моей любимой женщине вовсе не нужно было то, что являлось важным для меня. Она хотела свободы, путешествий и приключений, а я устал от них и хотел иметь то, в чём мне было отказано с самого рождения. Она никогда бы не вышла за меня, и кольцо, что я до сих пор храню в своей комнате, закопанным под ворох носков, Цайя вернула бы мне.       Меня не научили любить, а сам я эту науку так и не освоил, но я понял, как надо дорожить и заботиться о тех, кто важен для тебя. Как надо беречь тех, кто становится необходимым, как воздух, дым и собственная кровь.       Јовано, Јованке, твојата мајка, мори, тебе не те пушта. Кај мене да дојдеш, душо, срце мое, Јовано.       Мне было плевать на то, что на моих глазах умирал человек. Умирал медленно, страшно, так, как я боялся умереть сам. Я ненавидел холодную воду, озёра и реки. Мне было страшно заходить в них, потому что я помнил о том, как едва не утонул. Но я лез в воду и плыл. Каждый год, с мая по конец сентября, ходил с Данкой на озёра, жрал свой страх вместе с водой, которая попадала мне в рот и смеялся, выныривая наружу. И мне хотелось улыбаться, глядя на то, как Захар всё больше слабеет, как медленно погружается вниз. Его смерть наполняла меня счастьем – чистым, давно не испытываемым мной чувством правильности происходящего.       Последний раз я испытал нечто подобное, когда раздробил ноги человеку, изнасиловавшему мою сестру. Когда я сделал его инвалидом с кровавым месивом вместо костей, неспособным ни на что, кроме ощущения боли. Это была не месть, а восстановление равновесия. Так когда-то поступил мой отец и я, даже не зная об этом, совершил то же самое воздаяние. Так было раньше, так было и сейчас. Такое дерьмо, как Захар, не могло и дальше вонять. Такая мерзость, как тот хорват, не имела права ходить по земле. Наркоторговцы, ставшие причиной гибели семьи Лазара, сами лишили себя права на жизнь.       Тогда, несколько лет назад, Борко всё понял и прикрыл меня. Мы никогда это с ним не обсуждали, но я знал, что он был доволен моим поступком. Тогда смерть была слишком лёгким наказанием. Сейчас – единственно возможным, хотя тоже недостаточно суровым.       Йованна, Йованка, твоя мать тебя не отпускает, милая, чтобы ты пришла ко мне. Сердце моё, Йованка!       У меня было маленькое, убогое, но очень жадное сердце. Оно не могло любить для себя, его хватало лишь на любовь для других. Я хотел, чтобы моя сестра жила счастливо. Я хотел, чтобы мой собрат по ублюдочной жизни никому не нужного ребёнка, увидел хоть что-то хорошее. Дело было даже не в отце, ведь я обещал не мстить за него, а в моих желаниях, и Захар мешал тому, чтобы они претворились в явь.       Я просидел ещё минут пятнадцать, глядя на воду, чтобы точно быть уверенным в том, что Захар не всплывёт. Незаметно добраться до какого-нибудь укрытия, чтобы вынырнуть там, он не мог, вся береговая линия в этом месте была на виду, но я не собирался рисковать. Полицейские молчали. Олег с Данкой тоже. Лишь после четвёртой папиросы я решил, что можно уходить. Поднявшись, я сам едва не загремел вниз, так как меня повело от слабости и слишком большого количества никотина в крови. Я же с утра ничего не жрал… Иван успел схватить меня за плечо и толкнуть подальше от обрыва. - Вот так, Сергей, – сказал я Филатову, который всё это время внимательно следил за мной. – Я же говорил, что бог всё видит! Он за нами, сербами, всегда присматривает, иначе мы вообще нахрен вымрем.       Филатов молча кивнул, признавая мою правоту. Да, это было всего лишь божье возмездие, а кто мы такие, чтобы спорить с высшими силами? Лопата и вода – чем не проявление божественной воли?! - Писх, – прошептал за моей спиной Иван. – Тебя это, лечить надо. Или стакан тебе поставить. - Так это я тебе пиво должен, – ответил я. Сергеенко довольно хмыкнул, а потом несильно подтолкнул меня в спину, намекая на то, что пора уходить с берега и махнул рукой в сторону дороги, к которой нам предстояло ещё выйти. Время шло, Протасов ждал, а мы и без того задержались в Снежном заливе…       Я повернулся к Данке с Олегом, собираясь извиниться перед ними за долгое ожидание, и тут же ощутил на себе остроту их взглядов. Если сестра смотрела на меня с пониманием и сочувствием, с сожалением, вызванным осознанием необходимости моего поступка, то Олег… Меня ударило под дых восторженное обожание, смешанное с искренним преклонением, ярым огнём которых горели его глаза. Если бы Данка не держала Олега за руку, поглаживая сбитые костяшки, то он наверняка бы бросился передо мной на колени, благодаря за то, что я только что сделал. За избавление от страха и клейма жертвы.       Кажется, свергнув одних идолов, я только что воздвиг для него нового. Идола, созданного из папиросного дыма, глупых шуток и с балкарско-балканской кровью. За спиной раздались три негромких хлопка. Я обернулся и упёрся взглядом в офицера, стоявшего точно на том месте, с которого я любовался на идущего ко дну Захара. Верхняя часть лица человека из чужих кошмаров была по-прежнему скрыта фуражкой, но я видел его кривящийся в довольной ухмылке рот, видел, что на его лице больше не цветёт яркий, распустившийся бутон кровавой раны. Заметив моё внимание, офицер неторопливо приложил ладонь к голове, насмешливо отдавая мне честь.       Я нервно усмехнулся. Можно ли считать благим знамением одобрение ожившей галлюцинации? Можно ли надеяться на то, что едва ли не фанатичное обожание Олега останется ограниченным хлипкими рамками с трудом выстроенных границ нормальности и не переродится в какую-нибудь нездоровую манию? У меня не было и не могло быть ответов. Только усталая надежда на то, что время покажет, кто где грешил, и кто за это будет наказан. Не богом – самим собой.