Культ предков

      Я провалялся на больничной койке четыре невыносимо долгих дня. Протасов, опасаясь того, что я опять что-нибудь выкину или, не дай бог, доберусь до Леонида и его ненаглядной Анны, едва ли не силком отправил меня вместе с бригадой медиков в больницу, пообещавших в случае нужды привязать меня к кровати. От городских щедрот мне выделили отдельную палату с видом на колледж и чахлый парк рядом с ним, так что каждое утро меня будили вопли подростков, приходящих на учёбу. Я искренне желал им сдохнуть от рака лёгких, потому что курили они так много и часто, что даже мне становилось тошно, а попутно они ржали, обсуждали игры, каких-то блогеров, сиськи однокурсниц и возможность заработать на криптовалютах. Моя ненависть росла прямо пропорционально времени, проведённому в палате, и у меня даже не было возможности успокоиться. Курения меня лишили – за мной, как за «ценным свидетелем», по очереди бдили стоявшие у двери в палату Филатов и Сергеенко, и им было категорически запрещено выпускать меня в курилку на улицу, а за задымление палаты меня убили бы медсёстры.       Но это была не единственная моя беда. Телефон, не выдержав приключений на Харавасаари, покрылся трещинами и то и дело вырубался, так что прослушивание музыки превратилось в издевательство, а переписка с Данкой – в мучение, потому что сенсор не распознавал прикосновения на половине покрытого трещинами экрана. Общение с сестрой свелось практически к нулю, как и с Олегом, и я словно зарплаты ждал часов посещений, когда они могли навестить меня.       В первый же визит Данка принесла мне несколько книг, и я получил возможность хоть как-то убить одолевающую меня скуку. Восхитительное чувство юмора сестры сделало меня обладателем творений Майн Рида – «Девочка-жена», «Ползуны по скалам», «Морской волчонок» и, конечно, «Всадник без головы». Позже она призналась, что это была их с Олегом совместная идея, рождённая последним письмом Лазара и желанием парня как можно обильней облагодетельствовать меня. Он даже порывался купить мне ещё и новый телефон, но я наотрез отказался от этого – Олег был готов приобрести мне самую дорогую и технически навороченную игрушку, но мне требовалась простая «звонилка», в которую можно было воткнуть две симки, и с объёмом памяти, вмещающим мой список песен. Всё-таки дома был не самый лучший мобильный интернет, чтобы я мог спокойно пользоваться аудио-сервисами. И такую вещь – элементарную и относящуюся к допотопному поколению смартфонов – я мог взять себе сам.       Вернув себе доступ к деньгам Олег явно пытался «закрыть долги», но Данка как-то справлялась с этим неразумным мотовством. Она находилась рядом со своим женихом каждую минуту и только её присутствие спасало его от очередной глупости. Я видел, что его терзали благодарность по отношению ко мне и ненависть к семье, чувство облегчения от того, что Захар больше никогда не возникнет у него на пути и невозможность поверить в это прекрасное чувство свободы. То, что я дал ему. Если бы не Данка, Олег бы день и ночь дежурил у дверей палаты, а может, и внутри, таская меня на руках до сортира и обратно. Обильная кровопотеря хорошо сказалась на мне и в первый день я добирался до унитаза только на ослином упрямстве, пару раз всё-таки грохнувшись на пол от слабости. Ведь, как я уже говорил, я стал слишком стар для подобных приключений. Хотя и по-прежнему живуч.       Данке удавалось направить кипучую деятельность Олега в благое русло и они, пользуясь тем, что за ними никто не следил, а дом Захара никем не охранялся, в первую же ночь проникли внутрь, воспользовавшись отмычками Данки, вытащили все доказательства нездоровой мании Матросова, которые могли хоть как-то навредить Олегу, а потом сожгли их в Ларичево. По словам сестры, даже когда сгорела последняя разорванная фотография и превратился в пепел голубой детский конвертик, Олег не сказал ни слова. Не выругался. Не закричал. Он по-прежнему предпочитал слушать бессловесный эмбиент и благосклонно относился только к тому электросвингу, в котором не звучали голоса. Мне казалось, что он должен оглохнуть от громкости своего внутреннего крика, но пока что Олег держался. Дурак…       На третий день пришла Марина. Судя по возмущённым голосам, доносившимся из коридора, она пыталась убедить Филатова пустить её внутрь, а тот, верный своему долгу, отказывался. Как я понял по некоторым оговоркам возмущённой девушки, Сергей, как её «бывший», был обязан это сделать, едва ли не расстелив перед ней красную ковровую дорожку. По ответам же самого полицейского, Марина должна была катиться куда подальше за какое-то её «предательство». Мне надоело слушать чужую «санта-барбару» и я громко и нагло попросил впустить Мореву ко мне.       Марина влетела в палату как разъярённая фурия, а затем, увидев меня, замерла и отвела взгляд. Чего уж скрывать – выглядел я хреново. Зашитое лицо и капельница не давали сомневаться в том, что её отец как следует поработал надо мной, пытаясь убить. - Я тебя ненавижу! – выпалила она, сумев справиться то ли с жалостью, то ли с брезгливостью. - Справедливо, – кивнул я, откладывая «Девочку-жену». Интриги, шпионство, гражданская война и любовные многоугольники. Как раз то, что надо, чтобы не считать всё случившееся с нами чем-то невозможным. Бывало и хуже. – Ты зачем пришла? - Поблагодарить, – призналась Марина, усаживаясь на стул возле окна. Выглядела девушка хорошо – в последние дни она явно не пила, не принимала никаких запрещённых веществ и старалась не влипать в неприятности. – Если бы не твоё предупреждение, то я бы послушалась отца и поехала к нему. Не знаю, может он и меня накачал бы какой-нибудь дрянью, как маму. - Это были лекарства Олега. Те самые, из-за которых он вёл себя как заторможенный идиот, – я решил пояснить ей, что к чему. - Я знаю! Протасов дал мне почитать протокол допроса папы. Господи, – она закрыла лицо ладонями, – как он мог?! Увёз маму на остров, в такую-то холодрыгу, а до этого держал её связанной в багажнике машины, напичкав таблетками! Поэтому-то её никак не могли найти, а ведь мама была совсем рядом. Чёрт, папа так беспокоился о ней… почти смог убедить меня в том, что это всё твоих рук дело! А потом сам пропал. Он звонил мне, Радован. Просил приехать, говорил, что это важно, но ты так сильно запугал меня, что я выключила телефон и никуда не поехала. Сидела у подружки, в Питере, и пыталась забыть об этом кошмаре. Я даже йогой начала заниматься, чуть бедро себе не вывихнула! А потом обнаружила кучу пропущенных вызовов от дедушки, от отца, с незнакомых номеров… мне из полиции звонили! Я… – она отвернулась к окну, прикусывая ноготь. Я не мешал ей выговариваться, внимательно слушал и думал о том, что не зря запугал её. Хотя бы Марина осталась не при чём. – Твоя сестра… Она передала Протасову результаты ДНК-экспертизы. Так это правда? - Ага, – я попытался зевнуть, так как не смог толком выспаться ночью из-за того, что мне дали недостаточно обезболивающего, но вовремя сдержался. И так от разговоров лицо болело, не хватало ещё швы порвать. – Так что Олег тебе одновременно и брат, и дядя. Не по крови, конечно, но всё же… - Я их ненавижу. Я думала, это я – распущенная и безнравственная, как называла меня мама, а сама она… Не хочу их видеть. Никого. Деда тем более. - Ты его и не увидишь! – обрадовал я её. – Его будут хоронить в закрытом гробу. Вода, знаешь ли, никого не красит. - Сука! – она резко повернулась ко мне. – Это ведь ты! Олег бы не смог. Протасов сказал, что дед пытался сбежать, но поскользнулся и упал в воду. Это каким же надо быть идиотом, чтобы с клюкой бегать у обрыва?! - Ну, Захара сложно назвать разумным человеком. Это ведь он не удержался от соблазна сунуть член в собственную дочь. Пусть и не родную. - Заткнись! Это не правда! – девушка заплакала.       Я молчал. В палату заглянул Сергей, посмотрел на нас, недовольно скривился, но не стал выгонять мою нежданную гостью или пенять нам за шум. Через пару минут, пока Марина всё ещё продолжала реветь, в приоткрытую дверь просунулась Данка, сердито постучала по запястью, намекая на время, и скрылась. Мне, наверное, стоило выпроводить Марину, тем более что продуктивного разговора у нас не получалось, но я не мог. Мне было её жаль. Не настолько, чтобы снова трахаться с ней, но достаточно для проявления умеренного сочувствия, выраженного в том, что я перестал плеваться в сторону её деда. - Как поживает Анна? - Протасов поместил её в психоневрологический центр, чтобы она пришла в себя, – шмыгая носом, ответила девушка. – Маму держат под капельницами, выводят транквилизаторы, которыми закормил её папа. Врачи удивляются тому, что мама вообще была способна на хоть какие-то разумные действия! Алексей Владимирович сказал, что это станет смягчающим обстоятельством и, возможно, удастся избежать обвинений в нападении на полицейского. - Полина будет счастлива. - Какое нападение? Граната ведь оказалась учебной! - Но об этом никто не знал. Даже Леонид, укравший её у Ловягина вместе со «Стечкиным», – я усмехнулся и потёр щёку. Швы стягивали кожу, мешали говорить внятно. Раскрытые раны доставляли куда меньшее неудобство. - Может… ты не станешь подавать против отца иск? – с сомнением попросила Марина, проследив за моими движениями. – Ему и так достанется, на двадцать лет хватит! - Боюсь, моё мнение никого не волнует. - Что? - Марина, я не собираюсь предпринимать хоть что-то лишь потому, что хочу свалить из России как можно скорее, а иск и суд сожрут полгода моего времени, если не больше. Твоего отца посадят – Протасов сделает всё, чтобы он сел. Как минимум, на тот срок, что окажется достаточным для заочного развода. Почитай закон, это реально возможно. И как только это случится, твоя мать снова выйдет замуж, можешь не сомневаться. Ведь все любят Анну. Она ещё достаточно молода и, возможно, в скором времени у тебя появится сестра. Или брат. Надеюсь, отсутствие Матросовской крови скажется в лучшую сторону, и он никогда не узнает той жизни, которой жил Олег. - Олег… – Марина скривилась. – Я должна поговорить с ним, объясниться, но не могу заставить себя встретиться с ним. Я его боюсь! - А он тебя любил, – хмыкнул я, царапая обложку книги. – Когда-то. Давно. И, если ты не хочешь с ним видеться, то советую тебе сбежать через окно, потому что он сейчас в коридоре, вместе с Данкой. - Твоя сестра вывихнула маме руку, ушибла позвоночник и разбила пальцы. - Твоя мама чуть не застрелила меня. А твой отец оставил замечательную памятку о путешествии на родину моего отца, – я вновь коснулся перевитых нитками шрамов. – Да и самого отца у меня отнял. Всё ради Анны и непоруганной чести своей едва не продырявленной задницы. - Мстишь? – Марина посмотрела на меня со смесью одобрения и злости. - Нет. Я же обещал не мстить. Но лишь за Лазара, про других людей речи не шло. Ладно, Марина, ты пришла выразить мне своё недовольство ситуацией, ты это сделала. Ещё что-то? Просто там, как я уже сказал, Данка ждёт, а время посещения ограничено. - Я… Я знаю, что Олег нашёл копию завещания дедушки, – проговорила она, глядя на здание колледжа. – Я хотела предложить разделить всё пополам. Он ведь ничего ему не оставил. Несмотря ни на что, дедушка изначально собирался оставить Олега ни с чем! У этого идиота теперь ничего нет, голяк! Дедушка контролировал все его расходы, держал у себя карты, не дал получить образование, лишил будущего, а в итоге взял, и оставил без наследства! Это… это неправильно. Он должен был... не знаю, хотя бы в качестве компенсации завещать Олегу хоть что-то!       Я не стал говорить Марине о том, что ни одна компенсация и ни одно наследство, какими бы богатыми и щедрыми они не были, не заменят тринадцати лет тихого ада, сломанной психики и разбитой души. И не смогут стереть вбитую в мозг установку, гласящую что жертвы виновны и должны молчать. - Олег не возьмёт ни рубля, можешь быть уверена, – я покачал головой, вспоминая рассказ Данки об этом. Да, среди прочих важных документов Олега, отобранных у него Захаром, лежала ксерокопия нотариально заверенной последней воли Матросова. Будто старый мудак издевался, храня её между свидетельством о рождении и аттестатом об окончании школы, обозначив тем самым точку отсчёта начала чужого кошмара. Сестра сказала мне, что Олег выдохнул с облегчением, когда узнал, что то ли дед, то ли отец, решил не оставлять ему ничего. Олег боялся, что тот оделит его хоть какой-то мелочью, но, к счастью, сучий характер Захара сыграл нам на руку. Можно было не думать о нотариальных и наследственных издержках, как и о вопросах морали. – Всё остаётся тебе и Анне, живите долго и богато. Процветайте. - Заткнись, Спок! – немного истерично засмеялась Марина. – Господи, у тебя действительно дефицит человеческих эмоций. Ты рассуждаешь обо всём так спокойно, будто тебе нет никакого дела до того, что ты разрушил мою семью! - Говоришь, как пациент, которому диагностировали рак. - Говоришь, как ублюдок! - А я он и есть, – я равнодушно пожал плечами. – Во всяком случае, так уверяли меня мои балкарские родичи. - Ты никогда не поймёшь, чего ты меня лишил. - Зато я понимаю, от чего я избавил Олега. Прости, но для меня это важнее. - Да чтоб тебя! Мне начинает казаться, что это ты с ним встречаешься, а не твоя сестра! Влюбился ты в него, что ли? О, да, без бороды он выглядит куда лучше. Да и внешность теперь соответствует содержимому. Не брутальный тестостероновый сгусток, а большеглазая милашка! Ты ведь наполовину кавказец, да? Я слышала, что восточные народы любят светловолосых, – она криво усмехнулась и с силой провела ладонью по собственным волосам, стянутым в хвост. Светлым, почти белым. - Марина, – я посмотрел на неё, стараясь улыбнуться как можно гаже. С моим новым лицом это теперь не составляло проблем. – Такие, как мы с тобой, не умеют любить. Вообще. Так что не говори глупости. И не пытайся быть хуже, чем ты есть. Твоя шутка настолько сочится грязью, что в моей палате пора проводить дезинфекцию. - Прости, это было… глупо. Я и так стараюсь сдерживать себя, но у меня плохо получается. Вся эта ситуация сделала из моих нервов решето, я даже на уличных кошек готова орать потому, что они раздражают меня своим наглым видом! Не понимаю, как Олег после всего случившегося может быть нормальным, – она нервно поправила волосы, поднялась со стула и направилась к двери. – Я… я хотела всё-таки поблагодарить тебя. Если это ты причастен к смерти дедушки… Так лучше. Для всех. А отца я никогда не любила – он был слишком бесхребетной плесенью! - Люби хотя бы себя. Не траться абы на кого. - Ну, на тебя я бы ещё раз потратилась, жаль, что нам не дадут! Стоит запереть палату, как сразу прибегут защитники сербского достоинства, – Марина с усмешкой посмотрела на меня, одетого в тренировочные штаны и футболку, соединённого шлангом с капельницей. Видно, её это зрелище возбуждало. – Хотя ты прав, пора кончать с традицией «один парень – одна ночь». Может, я перестану совершать ошибки. - Как с Филатовым? – не удержался я. Всё-таки любопытство оказалось сильнее вежливости. - Да, – она положила ладонь на ручку двери, помялась, но всё же пояснила. – Я встречалась с ним. А потом сделала аборт. Испугалась, что это испортит мне будущую карьеру. Он не простил. Такое, наверное, вообще нельзя прощать. Хотя, если бы мама сделала в своё время этот самый аборт, всё было бы куда проще! Без Олега мы наверняка смогли бы жить, как нормальная семья, – Марина скривилась, махнула мне рукой, прощаясь, и вышла. Через пару секунд заминки я услышал торопливый стук каблуков, а затем в палату вошли Данка с Олегом. У них оставалось всего двадцать минут, и они не хотели упускать время.       Это было приятно – осознавать, что я им нужен. Видеть радость в их глазах. Слышать в голосах беспокойство. Это… помогало мне оставаться человеком и не думать о том, что Марина сказала слишком много недопустимых слов, которые я не должен был прощать.

***

      Из больницы меня выпустили четвёртого октября. Я даже толком не задумывался над совпадением дат, но вышло так, что наша поездка на Харавасаари выпала на последний день сентября, на годовщину смерти Лазара. Я счёл это хорошим знаком и отметил вечером пиццы и пива – больничная овсянка и детское пюре в тюбиках мне надоели хуже растворимого кофе. Как и питьё через соломинку. Это был чудесный вечер, полный вкуса, тепла, цвета и света – всего того, чего я был лишён в больничной палате. Настроение не смогла испортить даже необходимость резать пиццу ножом на маленькие кусочки и очень осторожно жевать, я и так был доволен до умопомрачения.       Мы смотрели кино – дурацкую комедию про четырёх вампиров-недотёп, снимающих про самих себя документальный фильм. С одной стороны от меня сидела Данка, с другой – Олег, а в занимаемой мной комнате возле кровати стояла лопата. Сестра купила для неё защитный чехол, закрывающий ковш, и пришила ремень, позволяющий носить её за плечом. Я был счастлив. И уже четвёртый день не видел офицера, не слышал стук и мог дышать спокойно и ровно. У меня оставались незавершённые дела, но на один вечер я мог выдохнуть и расслабиться. И всё было замечательно. Мне даже удалось совладать со сломанным телефоном, чтобы обеспечить себя музыкой на ночь и спать, заткнув уши, не слыша звуки из соседней комнаты. Иначе не получалось – дом был маленьким, стены тонкими, и если бы я не смог изолировать себя от посторонних звуков, то рано или поздно не выдержал, и пошёл бы узнавать, какого чёрта Данка с Олегом хохочут уже второй час, и как вообще можно ржать и трахаться так долго, без остановок и перерывов!       Под утро я, в очередной раз проснувшись от стука кровати о стену, не выдержал и вышел на улицу. Мешать им и барабанить в дверь, по-старчески брюзжа, я не собирался. Это ж совсем надо было быть законченной сволочью, чтобы портить и сестре, и Олегу, только-только начавшую налаживаться личную жизнь. Поэтому я сидел, закутавшись в куртку, слушал шелест дождя, пил пиво и курил, обнимаясь с лопатой. Наверное, я сошёл с ума, но мне было спокойно лишь когда она находилась рядом. Моё наследство… Моё наследие.       Отец оказался почти прав в своих подозрениях, когда предполагал, что сам выроет себе могилу. Это сделали его же инструментом, а после – нагло украли его, присвоив себе. Не знаю, как Ловягин, Матросов и Лёнечка справлялись с вопросом копки могил, ведь лопата была всего одна, а тел – два, может, по очереди рыли в разных местах кладбища, воруя её друг у друга, но для меня было важным лишь то, что у этих выродков не хватило смелости избавиться от вещи Лазара. Жадность победила, и лопата смогла дождаться меня, вернуться ко мне единственной вещью, принадлежавшей когда-то отцу.       У меня были только она, фотографии, письма и ночные видения, порождённые уставшим, больным разумом.       Я прижимался здоровой стороной лица к чехлу, надетому на ковш, вспоминал обрывочные сны, начавшие то ли терзать, то ли радовать меня ещё в больнице, и никак не мог определиться – сошёл ли я с ума окончательно, или же – наоборот – стал выздоравливать.       Мне снилась бешеная собака, рвущая на части чей-то труп. Поджарая, длиннолапая, с грязной шерстью, она рычала и бесилась, но, завидев меня, завиляла хвостом и подошла, доверчиво тыкаясь носом в ладони и оставляя на пальцах следы крови и клочья пены.       Мне снилась холодная вода, обступившая со всех сторон, и тёплые руки, обнимающие меня. И мамин голос, пронизывающий толщу воды и поющий мне песню про Большую Медведицу. Она звала меня, пока я опускался всё ниже, и тянула наверх, не давая упасть на самое дно, в грязь и останки чужой смерти. И я боролся, плыл наверх, стремясь выбраться из ледяной могилы и достичь её – моей прекрасной Саният…       Мне снилось выжженное поле и догорающий танк, я видел стоящих передо мной офицера и Лазара, соединённых выстрелом автомата, сшитых воедино полётом пули. Я держал в руках цветы, они росли из моего тела, я задыхался от них и блевал ржавыми лепестками, расплывающимися на каменистой земле неопрятными кляксами болотной тины.       Мне снилась плачущая девчонка с двумя косичками, залезшая на старую яблоню и боящаяся оттуда спрыгнуть. Я лез за ней, а дерево становилось всё выше и выше, всё шире и шире раскидывало ветви, унося от меня заходящуюся криком девчонку, а я лез и лез, сдирая руки в кровь и шипел, сплёвывая падающую в рот кору: «Полако, не кричи… сниму я тебя, не реви. И платье твоё отстираем от смолы, не будет тётка ругаться. Сказал же – полако!». Каждый раз я просыпался лишь после того, как во сне хватал девчонку за свисающую с ветки тощую ногу, покрытую мелкими царапинами, и приказывал залезать мне на спину. Ветви били меня по лицу, резали кожу, лезли в открытые раны и вились по моим венам, устремляясь к сердцу, а я ждал, когда эта малявка устроится у меня на хребте, то и делая хныкая на ухо. Ради неё я мог терпеть и не такую боль. Должен был.       Мне снился мёртвый Захар, гнилой, вздувшийся, из которого вместе с водорослями и рыбами вылезали фотографии. Грязные, мерзкие. Он снимал Олега, пока тот спал. Когда вытирал кровь и пытался одеться. Когда закрывал глаза и старался не думать о том, что с ним делает человек, которому он когда-то доверял, кто единственным любил его из всей семьи. А ведь я раньше всё гадал, почему Олег был так послушен Захару, почему не пытался сбежать. Обещание рассказать обо всём отцу? Чушь. Захар обещал показать.       Последняя фотография была сделана именно в тот день, когда Олег пытался утопиться. Когда он впервые сказал «нет». И во сне я собирал эти снимки, прятал их от чужих жадных глаз, и в моих руках они сгорали, превращаясь в пепел. Я ел его, глотая чужую боль, скрывая её в себе, смеялся над ней и всё повторял, давясь пеплом – «Этого не было, слышишь, Олег? Не было!».       Ещё в больнице, во время одного из посещений, дождавшись момента, когда Олег выйдет в туалет, Данка сказала мне, что в комнате Захара, где парень искал свои документы, они нашли упаковки фотобумаги, кюветы и реактивы. Я вспомнил, как мы с Данкой, устроив неразумную вылазку в Дягильск за продуктами, едва не столкнулись с Захаром возле сетевого магазина. Он же как раз именно тогда купил нужные ему реактивы и бумагу, чтобы распечатать свидетельство обладания и подчинения ненавистного до маниакальной зависимости внука! Я ведь мог догадаться, сложив страх Олега и интерес Захара к фотографии, но не сделал этого. Не попытался вместе с Данкой добыть не ноутбук и одежду, а проклятые снимки! Матросов ведь сам печатал эту дрянь, нежно хранил её рядом с архивной справкой из института, свидетельством о рождении, паспортом и стопкой банковских карт. И детским конвертом, голубым, с дурацкими рюшками, в котором Олега забирали из роддома. Я видел этот конверт. Он напомнил мне о зелёном чепчике и собаке, у которой отец отобрал то ли яблоко, то ли огурец. Их я тоже видел во сне. Годовалого ребёнка, которому кто-то невидимый перерезал горло, а я собственными руками хоронил его в могиле, полной гранат без чеки и отстрелянных гильз.       Я боялся этих снов, и в то же время они мне были дороги, потому что в них я видел то, чего никак не могло случиться. Мать вновь обнимала меня, а бешеная псина признавала во мне родную кровь.       Скрипнула дверь и на крыльцо шагнул Олег. Взъерошенный, всё ещё разгорячённый, но чем-то встревоженный. - Вот ты где, – выдохнул он, присаживаясь рядом со мной на ступеньку. - А где мне ещё быть? - Я вышел, смотрю – дверь в твою комнату открыта. А в доме тебя не нашёл… - Решил, что я сбежал выкапывать Лазара? – фыркнул я, прижимая к себе покрепче лопату. - Вроде того. Я бы не удивился, сделай ты так. - Обижаешь, – я затянулся как можно глубже. – Я бы не пошёл один. Составишь мне компанию, когда я доберусь до его могилы? - Мне… ты правда хочешь, чтобы я… пошёл с тобой? – Олег почему-то смотрел на меня так, будто я предложил ему полтора миллиона евро и собственную почку. - Ну, да. Во-первых, будет кому постоять на стрёме, а, во-вторых, он вряд ли выразит своё недовольство, – я еле смог удержать дурацкий смешок. – Поверь мне. - Верю, – вдруг сказал Олег. – Мы… когда мы с Данкой приплыли на остров… Мы не знали, куда идти. Я же не был никогда на Харавасаари. И тот офицер… он показал нам направление. Данка его не видела. А я – так же хорошо, как тебя сейчас. - На дворе ночь, вообще-то. - И что? Наоборот, всё хорошо различимо, цвета не путаются. - Ты любишь красный цвет? – спросил я, почему-то вспомнив о том кашемировом свитере, который забрала из его комнаты Данка. - Я уверен в том, что вижу его правильно, – признался он. – С остальными цветами уже проблема. Я даже не знал, что со мной что-то не то, был уверен, что все остальные видят мир таким же, как и я. Потом научился угадывать, какой оттенок серого или серо-бирюзового что означает. А с красным всё просто, Радо. Не надо гадать. - Ясно, – я кивнул, не зная, что ему сказать. Я ведь даже представить не мог, как именно он видит мир, людей, себя. Может, я и избавил его от Захара, но наследственность – наследие – навсегда останется с ним в виде тританопии. Лопата в этом плане была проще и удобней. – Не знаешь, что там с Ловягиными? - Протасов их додавливает. Ты был прав, когда сдал коллекцию Евгения. Менты обнаружили у него много чего интересного – незарегистрированное оружие, бывшие вещдоки, неизвестно как, но известно благодаря кому, пропавшие из хранилища, какой-то дикий колхозный самопал.... Даже ружьё Саватеева нашлось. Странно, что он меня не выдал на допросе, выкрутился и так. Чудо, наверное. Или паранойя. - Хорошо. Я завтра в больницу на перевязку поеду, не хочешь со мной скататься? Данка будет уборку делать, лучше ей под руку не попадаться. - Радо, чтобы перевязка имела смысл, бинты надо носить, а не сдирать с себя. У тебя шрамы останутся и заживать будешь долго! - На шрамы плевать, а бинты меня бесят. Я никогда нормально не болел, не привык ко всей этой фигне вроде таблеток по расписанию, бинтов, осмотров и отчёта перед врачами, – я затушил окурок и потянулся к банке с пивом. Пить через соломинку не хотелось, поэтому я тянул его мелкими глотками, С кофе было сложнее – горячее обжигало, заставляло рану болеть ещё сильнее. - Я… хотел спросить, – Олег вдруг замялся. – У того офицера была рана на лице. Слева. Распоротая щека. А теперь ты… – он покосился на меня с опаской, напоминая мне этим первые дни нашего знакомства, когда парень шарахался от собственной тени и не мог связать вместе больше четырёх слов. - Да, теперь – я. Это было ожидаемо. - Это пугает… - Не стоит, Олег. Это мелочь. Глаз на месте, а красавчиком я никогда не был. Хотя, девки мимо меня и раньше не проходили, уверен, и теперь шарахаться не станут. - Тебя только это беспокоит? - А что ещё должно? – я искренне удивился. – Олег, мне действительно плевать, как я выгляжу. Шрам, не шрам – чушь. Тебя вот это волнует? - Тебе… больно. - Это пройдёт. Ещё что? - Это сделал мой о… Леонид, – он вовремя поправил сам себя. – Мне кажется, что я тоже виновен. - Чушь! – твёрдо заявил я, допивая пиво. – Ты его, наоборот, от меня отогнал. Не бери слишком много на себя, перенимать чужую вину – такая же самонадеянность, как и присваивать себе чужие достижения. Твоей вины ни в чём нет. Я делал то, что хотел, и что считал нужным. Я знал, что ничего хорошего из встречи с истеричным собственником, обдолбанной слепой эгоисткой и старым извращенцем не выйдет. Так что это – малая плата. Я, знаешь ли, платил и больше. - Я никогда не верил в мистику. А теперь… Он мне приснился, Радо. Офицер, – признался Олег, низко опуская голову. Я видел лишь его макушку – слишком светлую, чтобы её могла зачернить ночная темень. – Когда мы вернулись с Харавасаари. Тебя отправили в больницу, Данка была готова звонить в посольство, нервничала, а я… Я едва снова не нажрался таблеток, так хотелось перестать думать, прокручивать в голове всё раз за разом. Я… не стал. Как-то смог сдержаться, просто завалился спать, и увидел офицера. Он смотрел на меня и улыбался. Как ты сейчас, так же криво, из-за того, что швы лицо стягивают. Он долго смотрел на меня, а я не мог увидеть его глаз. Он что-то сказал мне, одно слово, но я не разобрал, а потом выстрелил. Две очереди, крест на крест. Я давно так не орал, Данку переполошил, она даже про посольство забыла… Не стал ей ничего говорить, она бы испугалась. - Данка? – я даже удивился. – Точно нет. Она ведь читала все письма и спокойно отнеслась к тому, что мы видели с тобой наяву предсмертный кошмар Лазара. Её подобным не напугаешь, тебе досталась крайне отважная женщина. - Она чудесная, – глухо проговорил он. – Я… я так боюсь её разочаровать! - Никогда не говори ей, что тебе нравится Лана Дель Рей, и всё будет в порядке. - Я терпеть не могу это обожаемое тобой нытьё! - Значит, ты точно парень мечты моей сестрёнки, – я толкнул его в плечо. Олег тихо засмеялся. Несмотря ни на что, он по-прежнему доверял мне. Меня это радовало. Приятно было быть для кого-то значимым и важным человеком. - Я хотел бы сделать что-то правильное, для неё… для тебя. Но я не знаю, что! - Оставайся рядом с нами, этого вполне достаточно. И… – я замялся. С одной стороны, мне казалось важным донести до Олега одну мысль касаемо Данки, с другой же я не считал допустимым лезть под чужое одеяло. - Что – «и»? - Между нами, – решился я. – На правах старшего брата и законченной сволочи, так сказать. Данку я знаю получше многих, поверь мне. И она… после некоторых событий… не стала бы спать с кем-то, кроме как по большой, огромной, едва ли не такой, как воспевается в стихах, любви. Даже если это атлетично сложенный русский бугай, умеющий руками ломать доски. Тем более несколько раз за ночь. Это я не про доски сейчас. - Чёрт, так ты всё слышал! – кажется, Олег был готов провалиться под крыльцо, под землю, земную кору и мантию, до самого ядра. - Я старался слушать обожаемое мной нытьё, но у телефона теперь глючит громкость, поэтому, да – я много чего слышал. Как вы ржали – особенно. Только давай без подробностей, у меня и так мозг в починке нуждается, не хватало мне доломать его сильнее, чем есть сейчас. - Я забыл о том, что в доме такие тонкие стены. И… тебя не было эти дни, мы… мы как-то привыкли… - А тут третий лишний. Ничего, в нашем доме в Бела-Цркве стены нормальной толщины, не дураки строили. - Умеешь ты успокоить! - А то. Ладно, хватит задницы морозить, – я поднялся, опираясь на лопату, покосился в сторону ворот, у которых не было видно тёмной, привычной фигуры, и шагнул к двери. Кажется, я начинал беспокоиться из-за его отсутствия… Ещё немного, и я куплю себе фетишистский набор в военторге, надену шинель, фуражку, и стану уверять себя в том, что снюсь самому себе.       Вынужденная трезвость и четыре дня без никотина сказались на моём рассудке – я стал чувствовать себя плохо без проявлений своего сумасшествия. Придётся начать утро с ракии…

***

      Встать на путь становления алкоголиком, делающим первый вздох вместе с первым глотком выпивки, мне не удалось. Утром Данка, как я и предсказывал, устроила генеральную уборку, выгнав нас обоих из дома, и мы с Олегом уехали в город. Он отправился в спортзал, я – в больницу. После неё пришлось наведаться к Протасову и переписать свои показания. Мы договорились, что моё участие будет минимизировано в официальной версии событий на острове, и нигде не будет упомянуто об играх Леонида с ножом. Меня это устраивало. Я не врал Марине, когда говорил о том, что готов поступиться жаждой возмездия ради скорейшего возвращения в Сербию. Разрешение на раскопку могилы полковник мне снова не дал, зато поделился сведениями о Полине – госпожа дознаватель сидела дома, приходя в себя, и я был доволен, когда узнал, что он выписал ей полностью оплачиваемый отпуск. Было бы обидно, потеряй она часть зарплаты из-за чужого произвола. У девушки-дежурной мне удалось узнать адрес Терёхиной, убедив её в том, что я собираюсь послать той цветы. Ну, я ведь не упоминал, что работу курьера выполню я сам!       А потом я поехал на кладбище и часа два бродил по нему, разглядывая могилы и памятники, старые стелы и кресты. Народу почти не было, и никто не обращал на меня внимание. Я посетил Катарину и Жарко, рассказал им о своих дерьмовых приключениях и почувствовал себя немного легче. Не лучше.       Я не стал ничего утаивать, упомянул даже о своих кошмарах и о том, как я боялся не справиться с той ответственностью, которую взвалил сам на себя. Я обещал помочь Олегу, но каждый раз перед моими глазами вставали те фотографии и взгляд Захара, и меня вновь охватывали сомнения – смогу ли я не облажаться и действительно дать парню нормальную новую жизнь в чужой стране, а не её видимость? Вытравить подобное – это не пятно от урнебеса смыть с ковра, здесь триста динаров и сутки в химчистке не помогут. Подобные раны, душевные переломы, надо было лечить долго и осторожно, и никак не моими кривыми руками. Я впервые в жизни ощущал ответственность за чью-то судьбу и до дрожи в зубах боялся напортачить. На новобранцев-солдат мне было плевать, я не сильно превосходил их по возрасту и опыту, мне было всё равно, что с ними станется, лишь бы они не переходили границы разумного, соблюдали устав и выкладывались на плацу. На рабочих, которыми я вроде как командовал, тоже. Не косячат, в сроки укладываются, и хорошо. А сейчас я был готов убить ради Олега. Я уже убил ради него. И не знал, что ещё сделать, лишь бы он мог спать без кошмаров.       В конце моих душеизлияний мне показалось, что бабушка с дедушкой, если бы могли, то одарили бы меня подзатыльниками за подобные сомнения, и поэтому с кладбища я уехал спокойным и уверенным в себе. Забрав Олега из качалки, я заехал на рынок, купил несколько килограмм отличной свиной шейки, упаковку стаута и отправился в Ларичево – отбирать у сестры пылесос. Пока нас не было, Данка успела отдраить весь дом, подкрутить крепления расшатанных кроватей и собрать дровяные обломки, сложив их для костра. Она не хуже меня знала, как следует разгонять тоску и поэтому подготовилась к её совместному изгнанию. День выдался пасмурный, но не дождливый, и поэтому мы наконец смогли запалить огонь и посидеть на улице, греясь живым теплом и делая вид, что у нас всё в порядке. Хотя… так ведь оно и было. Мы сидели до глубокой ночи, жарили мясо, пили пиво и ракию, Данка ругалась на меня за нарушение врачебных предписаний, но не забирала ни стакан, ни банку. Я с самого утра ждал этого тихого праздника, не пил обезболивающих, и поэтому мог унять боль единственным доступным мне средством.       Сестра, смирившись с моей глупостью, смеялась и старалась веселиться. То и дело заходясь ехидным хохотом, она рассказала нам о том, что её подружки вляпались в новую аферу с велосипедом, который нужно было вернуть владельцу, а вместе с ним нашли в гараже у вора самодельную нарколабораторию по производству «синтетики», и теперь активно раскручивали сеть барыг, обосновавшихся в Кралево и распространивших своё влияние на весь Рашский округ. Дело осложнялось тем, что всё происходило неподалёку от границы с Черногорией, а наши полицейские и без того недавно оборвали крупный поток наркотрафика, идущий через соседей, и теперь пытались выяснить – не происки ли это недобитков, ушедших от облавы. Так что Данкины подружки активно сражались за чистоту Родины, велосипед был возвращён счастливому хозяину, а рашские барыги и варщики спешно заметали следы и пытались понять, с чего это вдруг на них ополчилась вся сербская полиция, а «крыша» в лице местных продажных хапуг активно сливает все адреса, пароли, явки и счета. Я переводил Олегу особо непонятные моменты, а он пытался понять – как у нас вообще работает система правопорядка, если одновременно в Сербии существует очень суровое наказание за торговлю, распространение, хранение и употребление наркотиков, но в то же время через нас проходит крупнейший канал поставок в Западную Европу. Наверное, объяснить ему это не смог бы никто.       Это была хорошая ночь, тёплая, немного пьяная и красивая – после того, как окончательно сгустилась тьма, небо неожиданно просветлело, стряхнув с себя тучи, и я впервые за долгое время увидел звёзды. Их было много, и они, несмотря на осеннее время, светили так ярко, что их серебристый свет достигал земли и бросал белые отблески на всё, что попадало под их взор. Несмотря на свою глупую шутку про «третьего лишнего», я не чувствовал себя помехой, и ставшие более тесными отношения Данки с Олегом никак не сказывались на их обычном общении друг с другом или со мной. Разве что сестра иногда брала своего парня за руку, и тот каждый раз вздрагивал, крепко сжимая пальцы на её ладошке. А я сжимал стакан и пил, раз за разом находя на небосклоне созвездие Большой Медведицы. Худо-бедно, но его было видно, и поэтому мне тоже было хорошо…       На следующий день я повторил свой маршрут «Больница-ОМВД-кладбище», правда, на этот раз, вместе с Данкой. Мы вместе принесли бабушке с дедушкой белые гвоздики, а затем я, под насмешливым взглядом сестры, отправил с курьером огромный букет золотых хризантем Полине. Данке удалось объяснить мне, что являться самому, без приглашения, к девушке, переживавшей ПТСР, было как минимум не вежливо. Олег всё так же пропадал с утра в тренажёрке, в обнимку с железом, проверенным способом изгоняя из себя злость и нервозность. Я разговорил Данку и узнал, что Марина, покидая мою палату, всё-таки вякнула ему пару слов. Увидев своего брата, стоящего у стены вместе с Данкой, которую он держал за руку, она сказала – «Ты всё равно никогда не будешь нормальным», снова расплакалась и ушла. Кажется, вынужденная трезвость плохо сказалась и на ней. И теперь Олег, так до конца и не поверивший в то, что сможет начать новую жизнь, активно сублимировал, пытаясь утопиться в молочной кислоте. Я же топился в ракии, но куда менее энергично. Печень у меня была одна, а дел ещё оставалось много.       Тайком от Данки и Олега я нашёл план кладбища, вычислил нужную могилу и связался с дальней роднёй покойного, которым было плевать на то, что происходит с захоронением их предка. За десять тысяч и оплату услуг нотариуса мне удалось получить письменное разрешение на раскопку, которое ещё через день привёз курьер. Его работу оплачивал тоже я, кляня чужие меркантильность и жадность. Мои же доставляли мне одно удовольствие. Они позволяли не транжирить попусту деньги, сохраняя их для более важных вещей. Ещё я заказал на сайте подержанных товаров три комплекта рабочей одежды, еле найдя одинаковые и подходящих размеров, лопату, брезент и три мотка верёвки. И перчатки, да… Использовать тот комплект, который надевала Данка, проникая в квартиру Марины и Олега, уже было нельзя. Он мог примелькаться, да и цветом отличался.       Ещё через два дня, когда я уже начал дуреть от ожидания, но уже мог наклонять голову, не заходясь от боли, а Олег, кажется, стал ещё шире в плечах, мы поехали наконец на кладбище. Утром, в девять часов, мы выгрузились у того самого бокового входа и направились к могиле, с которой всё и началось. - Жилицкий Иван Соломонович, – прочитала Данка надпись на увенчанном звездой обелиске. – Это же… то самое место! - Ага, – кивнул я, поправляя шапку. Надевать кепку я не стал – мне показалось это слишком… наивным, что ли? – Леонид сказал, что закопал отца в жидовской яме. Из всех имеющихся в Дягильске возможных вариантов, этот – самый подходящий. Леонид столько времени провёл здесь, выгребая за отчимом дерьмо, что мог иметь в виду только эту могилу. К тому же, именно здесь он впервые столкнулся с Лазарем. Если бы не та утренняя встреча, то отец бы не пошёл искать ночью двух пионеров и не стал бы причиной надуманного Лёнечкой позора. Эта обиженка ведь во всём винила именно Лазара, а не своего отчима и его дружков. - Ты думаешь, что родичи Жилицкого до сих пор не поняли, что его могилу вскрывали?! - Родственники и раньше не следили за захоронением, так что никто бы не обратил внимание на то, что с ним что-то не так. Когда я связывался с нынешним поколением потомков почтенного Ивана Соломоновича, то они даже не сразу вспомнили об имеющемся у них родственнике, погребённом в Дягильске. Но денег за возможность раскопки взять не забыли, сволочи! Одно слово - евреи! - Значит, мы действительно будем раскапывать чужую могилу? Как ты собираешься это сделать? – немного взволнованно спросил Олег, крепко сжимая черенок новой лопаты. - С почтением и радостью. А вообще, мне самому страшно, не дави на нервы. - Нас не поймают? – обеспокоилась Данка, когда мы почти одновременно вонзили лопаты в землю. Она в шанцевых работах не участвовала – стояла у ограды и следила за периметром, чтобы предупредить нас в случае появления полицейских или сторожа. - Даже если и поймают, то у меня есть разрешение. Я просто не хочу привлекать внимание ментов. Протасов… слишком много на себя берёт, пора хоть что-то сделать без пристального взора местного королька. Пусть и дальше охраняет могилу, где лежит Антон Баранов. Такому мудаку, каким он был, должен польстить полицейский почётный караул. Олег! Не копай на полный штык, вряд ли Лёнечка особо сильно старался. Была ночь, он пересрал от страха, так что тут должно быть неглубоко. - Извини… – парень нервно кивнул и стал копать осторожней.       Мы снимали землю слой за слоем, стараясь не бить вертикально вниз, чтобы не повредить останки. С каждой минутой у меня всё сильнее перехватывало горло, а изрезанная щека начинала пульсировать болью. Наконец, лопата ударилась обо что-то твёрдое. Я протянул Данке руку, и она подала мне сапёрную лопатку, ту самую, которой я откапывал подвал. Через несколько минут я расчистил небольшой участок и увидел выглянувшую наружу брезентовую штанину и ботинок. Горнострелковый. Со снятыми триконями.       Я не смог устоять на ногах и упал на колени, стянул с руки перчатку и коснулся растрескавшейся, грязной обуви. Это был он. Я нашёл… нашёл Лазара! Нашёл своего отца…       Столько лет я ждал этой минуты! Я шёл к ней, я жил ею, она стала даже не целью, а самой моей жизнью. Смыслом моего существования. Я никогда не видел Лазара живым. Лишь фотографии – ничтожно малое количество тускнеющих со временем отпечатков – могли рассказать мне о том, как он выглядел. И как сильно я на него похож. А теперь я стоял над останками человека, чей копией меня можно было назвать, ни капли не покривив душой. Над моими останками. Над тем, что осталось от меня в тот момент, как я увидел выглянувший из-под земли горнострелковый ботинок со снятыми триконями.       Я вцепился пальцами в землю, сжимая её, размазывая по ладоням волглую и вязкую карельскую почву, наполненную скорбью и тленом. Я прекратил существовать. Меня не стало, я исчез, распавшись ржавыми хлопьями и смешавшись с землёй. Ведь пеплу и праху не может быть горько, не может быть больно!       Я сцепил зубы, пытаясь вырвать себя из горестных мыслей, отбросить их прочь. Я не мог позволить себе распустить сопли и начать их наматывать на черенок лопаты! Я должен был продолжить раскопки, я должен был встать, я должен был… Ноги подкашивались, а в горле клокотал хрип, смешанный с табачной желчью. Я ничего не мог сделать. Меня хватало лишь на то, чтобы смотреть на разрытую могилу и удерживать себя, не давая разлететься на части. - Радо, – Данка окликнула меня, когда я не смог подняться на ноги даже через пять минут после обнаружения останков. – Радо, ты должен встать. Ты не Лазар, ты жив! Возвращайся, скорбеть будешь дома!       Её голос, слова – нарочито рассудительно-жестокие – вырвали меня из затянувшегося осознания окончания поисков, а вместе с ними – и моей жизни, и они были единственным, что хоть как-то смогло меня отвлечь. - Да, сейчас, – я кое-как поднялся, взялся за черенок и едва не выронил его. Пальцы стали ватными и почти не слушались меня. Но я всегда был упрямей обстоятельств – что мне какая-то слабость? Что мне тягучая, медная скорбь?..       Через час аккуратной работы мы смогли полностью обнажить останки. Это было страшно. И красиво. Абсолютно белый скелет, голову которого прикрывали остатки кепки-восьмиклинки, наполовину сгнившая кожаная куртка и обрывки свитера, на котором до сих пор были видны тёмные пятна крови. Лёня перерезал отцу горло, но тот не упал сразу. Он пытался уйти – прочь из дома, который возненавидел, из склепа, в котором существовал. На волю. Туда, где жила Саният.       Данка тихо плакала, сидя у ограды, Олег трясущимися руками пытался удержать лопату. А я повторял одно и то же, сидя на корточках в полуразрытой могиле и гладя потерявший нижнюю челюсть череп. Здраво, тата. Тако си ми недостајао. Здраво.       Я нашёл тебя, Лазар…       Кое-как, едва не роняя кости, мы начали переносить их на брезент, втиснутый между оградкой и раскопанной могилой. Пока я, стараясь не дышать, укладывал среди прочих костей выбеленный череп, Олег поднял обрывок кепки, а затем вдруг протянул его мне. - Д-держи, – проклацал он, тщетно стараясь утихомирить стучащие друг о друга зубы. Рука, сжимающая находку, ходила ходуном. – Там что-то… твёрдое. Внутри.       Гнилая ткань легко разошлась под пальцами и на мою ладонь легла тусклая гильза от автоматного патрона. На ней чернели окислившиеся и забитые грязью буквы – «ЛВ» - Что это? – спросила Данка, вытирая слёзы. - У советских солдат не было жетонов, как сейчас, – сипло пояснил я, сжимая гильзу в кулаке, – только красноармейские книжки, которые быстро разлагались и легко оказывались испорченными, поэтому они клали записки со своими именем и служебным номером в гильзы от патронов и зашивали под воротник форменки. Отец, наверное, сохранил её с Афгана.       Я хотел вскрыть гильзу позже, но не смог удержаться и открыл прямо на кладбище. Мне на ладонь выпала свёрнутая в тугой рулончик бумажка, я с трудом развернул её и замер, разглядывая знакомый почерк. Это были не армейские данные отца, не имя, дата рождения, служебный номер и группа крови. Это было… по-настоящему последнее письмо к моей матери. То, которое он никогда не отправил и держал возле себя, как якорь, помогавший ему удержаться. «Санечка, тот мальчик, с которым ты ездила к водопаду Гедмишх – как ты его назвала?».       Лазар обратил внимание на её слова, на краткое упоминание случайного эпизода, промелькнувшего в одном из множества писем. Он сумел правильно высчитать время, прошедшее с момента их расставания, и понял, что мама не стала бы просто так писать ему о трёхлетнем мальчишке, не отлипавшем от её юбки. Но Лазар молчал, не задавая вопросов напрямую, лишь хранил эту памятку, как последний маячок, способный вывести его из тёмного болота. Отец думал обо мне. Он знал, что я существую!       Я упал на колени, роняя гильзу и клочок бумаги, впился пальцами в землю, ещё частично державшую в себе тело Лазара, и закричал. От боли. Я больше не мог её терпеть.       Я кричал, захлёбывался собственным воплем, смывая им остатки сомнений, скорбя о них обоих – о Саният и Лазаре. Они умерли, больше никогда не увидев друг друга, и от них остался лишь я. Полукровка, ублюдок, ошибка…       Меня любили. Они. Меня. Любили!       От крика на щеке разошёлся один из швов и кровь вновь потекла по лицу, тёмными каплями оросила останки Лазара. Мне показалось справедливым это возвращение того, что он мне дал – кровь к крови, прах к праху. Меня охватило сумасшедшее желание лечь в землю, остаться в ней, чтобы хоть на миг почувствовать то, чего я никогда не знал, ощутить хотя бы подобие единения с тем, кто дал мне жизнь, кто вёл меня вперёд, не давая сдаться и умереть. Но я смог найти в себе силы, чтобы подняться, и когда я, пошатываясь и едва не теряя равновесие, всё же оторвался от земли, вставая на ноги, то увидел на краю раскопа его – офицера в долгополой шинели и фуражке, надвинутой на лицо. Он стоял совсем близко от меня, так, что я мог разглядеть его глаза.       ...голубые глаза, слишком светлые для него, слишком чужие на балканском его лице...       Офицер поднял руку, сбил знакомым – моим! – жестом фуражку на затылок и усмехнулся, глядя на моё измазанное в крови и земле лицо. Это не был оскал или злая ухмылка существа, заточённого в бесконечности ненависти и смерти. Нет. Насмешливая, немного шальная улыбка, так подходящая двадцатитрёхлетнему мальчишке, вновь увидевшему мирное небо, почуявшему запах цветущего миндаля, влюбившемуся в смешливую медсестру-горянку. Променявшему ненависть на любовь. И – да – это была моя нынешняя усмешка, чуть кривая, потому что швы стягивали лицо.       Лазар чуть подался вперёд и прошептал одно слово. Рана на его лице вновь разошлась, сочась сукровицей, за ней мелькнула обнажённая кость.       Красные звёзды и белый миндаль…       Смерть и спасение.       Защита и милосердие.       А потом он развернулся и ушёл, скрываясь за оградами и обелисками, и за его спиной покачивался автомат. Тот самый, которым он убил себя во сне, предпочтя честь и человеческое достоинство обыденному желанию выжить. Тот самый, которым он соединил меня, себя и… Олега.       Он тоже видел Лазара. Стоял, не отрывая взгляда от призрака моего отца, и повторял одно лишь наивное, глупое, но до боли искреннее «Спасибо». Олег понял, почему ему снился мой отец.

***

      Когда останки были перенесены на брезент и аккуратно убраны в багажник, а я смог хоть как-то объяснить Данке, кого именно я увидел возле могилы Лазара, она спросила меня: - Так что Лазар тебе сказал? Радо, это ведь не тайна? - Нет, – ответил я, разминая очередную папиросу. – Не тайна. – Олег тут же насторожил уши, не собираясь ничего упускать. – Отец сказал мне… – они оба подались вперёд, – … он сказал мне: «Полако». И я собираюсь в точности соблюсти его последнюю волю. - Да что это слово значит-то, а?! – беспомощно воскликнул Олег. – Я не понимаю! Вы всё время его повторяете, даже… даже Лазар произнёс именно его! А переводчик выдаёт в результатах всего лишь «медленно» или «спокойно»! - Ну, так оно и есть, - хмыкнул я, проводя пальцами по шершавой папиросной бумаге. – Будь спокойней Олег, расслабься, выдохни. Не торопись! Полако – это наш, балканский в общем и сербский в частности, образ жизни. Налей себе кофе или пива, посиди, посмотри, как красиво кругом! Не спеши, насладись временем… Я – гнал как раненый в жопу олень последние годы, пытаясь заработать на эту поездку в Дягильск. Ты – вообще не знаешь, как жить, сам же говорил. Так что послушай совета моего отца и живи полако. Живи по-сербски! И я попробую, а если у нас будет не очень получаться, то Данка нас всегда поправит, остановит и вразумит. Она и Тияна очень хорошо это умеют делать! - И всё? То есть полако – это что-то вроде испанской вечной сиесты? – немного расстроенно уточнил Олег. Я кивнул. Он задумался, почесал щетину на подбородке, уже начавшую принимать вид небольшой аккуратной бороды, совсем непохожей на прежнее боярское богатство. – А как вы вообще живёте, если никуда не торопитесь и всё время пьёте кофе? - Счастливо, Олег. Если, конечно, американцы не прилетают. У нас от их визитов, знаешь ли, с Белградом херня какая-то случается! - Ну, насколько я помню, – осторожно, словно боясь задеть наши с Данкой сербские патриотические чувства, начал он, – у вас во время памятного появления натовских бомбардировщиков шла война с соседями, все Балканы трясло! - Это было наше, сугубо балканское дело! Как говорится – двое дерутся, третий не влезает, иначе уже свальный грех получится! И без американцев проблем хватало, всё друг другу глотки хотели перегрызть за старые долги и обиды тысячелетней давности. Я, когда пытался разобраться, что же именно тогда произошло, нашëл в сети старые выпуски новостей - что в Сербии, что в Хорватии дикторы говорили почти одно и то же. Убери название городов и имена гордых предводителей борцов за национальную независимость, и ты не поймёшь, о какой именно стране идёт речь. Забавное единомыслие, не находишь? - До ђавола са политиком! Већ имам фантомске болове у метафизичком Београду! – вспылила Данка, сердито глядя на нас. – Промените тему или ћете јести кинеске резанце у врећицама за вечеру! - Полако, Данка, – я тут же сдал назад, не желая и дальше портить ей настроение. Я-то в девяностые худо-бедно, но мирно жил в Лечонкае и Железноводске, а вот Данка смогла вдоволь налюбоваться на последствия принуждения к миру. А ведь тогда ей ещё и десяти лет не было! - Ну вот, опять это ваше полако! - Привыкай, без него в Сербии никуда. Подожди, а ты что, это слово только по словарю или онлайн-переводчику пытался понять, в интернете статьи не читал? Да тебе первый же запрос выдаст сотню историй о том, как из-за этого самого «полако» кто-то опоздал на самолёт, потому что таксист грелся на солнышке, или не смог оформить документы, потому что служащие пили чай! - Ты забыл про жалобы на то, что мы, сволочи, любим сидеть в кафанах и по три часа тянуть одну кружку пива, занимая место! – засмеялась Данка, с переменой темы разговора утратившая всю ершистость. Обняв Олега, она устроила голову у него на плече и довольно сощурилась. – А ещё мы можем бесконечно жарить роштиль на гриле и говорить о ерунде, наслаждаясь общением. Тоже неплохо.       Я перевёл Олегу её слова, так как его понимание сербского языка всё ещё оставляло желать лучшего, и задумался. Отец ведь действительно сказал мне только одно это «Полако». Успокоил, уверил, что я пришёл к цели и попросил начать жить. И научить этому парня, который только недавно, меньше двух недель как, понял, что это вообще возможно! Жить, а не вести существование тупого животного, бессловесного и бессильного. Разве я смогу не исполнить завет Лазара?...       Щёку дёрнуло болью, в горле стало сухо, словно я выкурил несколько папирос подряд. Нет, мне ещё было рано расслабляться! Подожди папа, я сделаю так, как ты велел, только закончу все дела и вернусь в Сербию! Домой…       Загнав папиросу обратно в пачку, я подошёл к машине, распахнул пассажирскую дверь и кивнул Данке с Олегом: - Всё, хватит рефлексировать на полпути! Закончим всё на сегодня, тогда и станем думать над смыслом сербской жизни. Нам пора в крематорий! Зря я, что ли, взятку платил?! Как хорошо, что в России всё продаётся, даже погребальный огонь.

***

      Мы вернулись в Ларичево поздно ночью. Данка спала, по обыкновению свернувшись на заднем сиденье, Олег же всю дорогу держал в руках урну с прахом, не доверяя её багажнику. Я был благодарен ему за это. Мне было спокойно от того, что и он, и Лазар находились рядом со мной. - Радо, – позвал он, когда я уже вёл машину по узкой поселковой улочке. – А как же твоя мать? Ты отвезёшь Лазара в Сербию, а она так и останется в Кабардино-Балкарии? - Э-э-э… – я почувствовал себя немного неловко, но признался Олегу: – Нет. Она уже в Бела-Цркве. - Что?! Как? - Два года назад мы с Андрюхой тайно выкопали гроб с её телом и кремировали, после чего я увёз её домой. - Почему тайно-то? - Мои родичи, – я выругался на балкарском, желая им долгой смерти, – они запустили её могилу, загадили её, кто-то расколол памятник, а когда я попросил дать разрешение на кремацию, чтобы сделать всё по закону, они потребовали у меня пять сотен. Тысяч. То есть полмиллиона. - И ты выкрал тело твоей матери, – со смешком закончил Олег. – Ты псих, Радо! - Я тебе об этом говорил. Андрей тоже мне советовал провериться у психиатра. Но… теперь они будут вместе, Олег. Это важнее моего диагноза, который я и так давно себе поставил. - Вялотекущая шизофрения? – немного ехидно спросил он. - Что ещё я мог ожидать от питерца? – философски вздохнул я, останавливаясь возле ворот. - Эй, я, вообще-то, в Дягильске родился и вырос. - Однако Питер и до тебя дотянул свои склизкие интеллигентно-тоскливые щупальца, – я вышел из машины, открыл ворота. Мне стало не по себе, когда створки распахнулись настежь. Офицера больше не было рядом. Наверное, я почувствовал себя покинутым. Я настолько привык за последние дни к присутствию молчаливого призрака, что даже на Харавасаари не особо переживал за свою жизнь. Потому что то и дело на краю зрения мелькали волглая шинель и потёртый приклад, надраенные до блеска сапоги и кокарда… А теперь я остался один. - Радо? – Олег, встревоженный моей заминкой, выглянул из окна. – Всё в порядке? - Да, всё хорошо, – я вернулся к машине и загнал её во двор. – Буди Данку, как это принято в голливудских фильмах девяностых. Я пока ворота закрою.       Снова выйдя наружу, я подошёл к тому месту, где обычно по ночам видел затянутую в офицерскую униформу фигуру и, присев на корточки, осторожно дотронулся до земли, поросшей короткой травой. Во мне билась сумасшедшая, больная надежда. Да, мы с Олегом видели его. Я даже чувствовал запахи пороха, тины, меди и крови. Но… вдруг… Пальцы коснулись двух глубоких выемок, огладили контуры подошв и углубления на месте каблуков. Я тихо засмеялся, прикасаясь к вещественному доказательству того, что всё это время мой отец был рядом со мной. Лазар…       Из машины выскочила Данка, бодрая и довольная жизнью, и я поспешил вернуться к тому делу, которое должен был закончить – закрыл, наконец-то, ворота, отсекая нас от всего остального мира.       Пока я приводил себя в порядок, мылся и особенно тщательно выбривал лицо, стараясь не задеть порезы и швы, сестра быстро разогревала приготовленную с утра еду и по дому летали запахи чорбы и подгоревших дочерна котлет, айвара и самой вкусной, сочной мучкалицы, которую умела готовить только Данка. Везде горел свет, играл электросвинг и нервное, немного натужное веселье сочилось из каждого слова и жеста. Мы сделали то, зачем приехали в Дягильск, и это надо было отметить. Как и грядущую свободу Олега, увиденного и принятого тем, кто невольно стал косвенным виновником его рождения. Генетика – забавная вещь. Рано или поздно Захар сорвался бы с Анной, но тогда бы у них получился совсем другой человек, совершенно иной ребёнок. Но… родился Олег, именно он и никто другой. И я знал, что теперь он точно уедет с нами в Сербию. Домой.       Мы все отправимся домой.

***

      У меня осталось два дела, и я никак не мог решить, за какое из них браться в первую очередь. Даже монетку подбросил, найдя в кармане куртки пять динаров. Она отскочила от подставленной ладони и укатилась под холодильник, оставив меня без ответа. - Прощай, Крушедольский монастырь, – вздохнул я, провожая её взглядом. Пять динаров было жалко, хотя купить на них я мог только бумажный пакет в супермаркете. - Ты чего мечешься? – спросил Олег, отвлекаясь от ноута. Он опять ушёл с головой в работу, и я мог лишь позавидовать его трудолюбию. Он на самом деле любил своё программаторское шаманство, и даже в случае возникновения ошибок не бесился, а с ещё большим азартом начинал искать решение проблемы. - Не могу выбрать между двумя равнозначными величинами, – мысли о программирование и математической логике сами собой подкинули именно такой ответ. - А чем они равнозначны? - Неприятностью. - А в чём разнятся? - В затраченном времени. - Тогда… – Олег зачем-то бросил взгляд на висевшие на стене часы, хотя они у него были перед носом, на экране ноута. – Выбирай ту, что займёт меньше. Уже половина одиннадцатого, и если ты поедешь на Валаам, то вернёшься очень поздно. - Откуда ты… – начал я, но не стал договаривать фразу, увидев по-хорошему насмешливый взгляд Олега. - Ты очень хотел съездить туда. Вряд ли Харавасаари и больница заставили тебя отказаться от этой идеи, если ты даже в пьяном виде не мог забыть о ней, – напомнил он о послании на зеркале. - Да, точно… – я кивнул, соглашаясь с ним, а потом полез под холодильник за монеткой. Вернув себе самобеглую денежку, я вышел на улицу, на ходу доставая смартфон – вести разговор в доме мне не хотелось, и не потому, что его могли услышать сестра с Олегом. Я всё равно собирался им всё рассказать. Просто мне требовалось чуть больше свободного пространства вокруг, чтобы позвонить женщине, встреча с которой для меня по важности равнялась поездке на Валаам.       Полина ответила мне не сразу. Я звонил четыре раза с перерывом в двадцать минут – мало ли, чем она была занята! – и мне потребовалось полтора часа, чтобы дождаться её «Алло». Кажется, я успел протоптать проплешину в короткой травке напротив навеса, под которым спасалась от мелкого дождя наша машина. - Радован, – тускло произнесла девушка, взяв трубку. - Добрый день, госпожа дознаватель, – как можно мягче поздоровался я. – Надеюсь, у тебя он действительно добрый. - Более-менее, – помявшись, сообщила она. – Это ты прислал мне цветы? - Хризантемы – я. Розы показались мне слишком пошлыми. - Я не люблю их. Хризантемы в самый раз. Особенно такие. Спасибо, Радован. - Надеюсь, они тебя порадовали. Я хотел привезти их сам, но сестра отговорила. Сказала, что это будет невежливо, – я покосился в сторону дома. Данка смотрела с Олегом «Когда Гарри встретил Салли», и эта чуть старомодная идиллия скрашивалась четвертью ящика пива, который они забрали полностью в своё распоряжение. Мне только одну банку оставили, жадины! - Она хорошо влияет на тебя, – слабо и тихо засмеялась Терёхина. – Может, лет через десять тебя можно будет отпускать одного в театр. - Я там был. Два раза! Не очень удобное место для сна, да и орёт все время кто-то со сцены, – я попытался пошутить и, судя по всё такому же слабому смешку, у меня что-то получилось. – Могу я снова порадовать тебя хризантемами, но на этот раз лично? Полина замолчала, явно обдумывая моё предложение. - Ты просто привезёшь цветы? - Я хочу убедиться, что ты жива-здорова, а твоя кошка довольна тем, что её хозяйка всё время дома. - У меня нет кошки! - Какое упущение. Я всегда был уверен в том, что у хороших людей дома обязательно обитает какая-то живность. У меня вот никого нет. - У тебя тараканы в голове есть, – фыркнула Полина. – Приезжай. Но коньяком я тебя поить не стану. - При чём тут коньяк? – удивился я, продолжая расхаживать по двору. - Ну… – она вдруг замялась. – Та бутылка, из квартиры Марины. На ней были твои отпечатки, и… - Я привёз его по её просьбе. Сам я коньяк не люблю, а вот… – я решил немного обнаглеть, – … от кофе не отказался бы. - Тогда привези чего-нибудь к чаю… то есть, к кофе. Потому что я уже дня три не выходила из дома. - Хорошо. Когда мне подъехать? - Часам к восьми, хорошо? Я только недавно встала… – зачем-то начала оправдываться Полина.       Я же кивал, слушая её и пытаясь понять – «Привезти что-нибудь к чаю» это значит купить пирожные или презервативы? Ну, не зря же она поминала мой визит к Марине! Да и старая присказка «зайти в аптеку, купить чего-нибудь к чаю» путала меня, готовясь поставить в неловкое положение. В любом случае, являться в гости к девушке, вечером, имея при себе лишь букет хризантем, было бы вдвойне невежливо.       Часа через три, когда я изучал сайты с советами по перевозке нестандартного багажа, Полина позвонила вновь. - Радован… – её голос звучал расстроенно. - Доставка печенья и цветов отменяется? - Нет, я… я хотела бы попросить тебя, совсем забыла, а тут вспомнила, и… – она замялась. - Я слушаю. - Ты не мог бы оставить машину где-нибудь подальше от дома? Понимаешь, у нас весь двор вечно заставлен, если ты припаркуешься на чьём-то месте, то обязательно начнётся скандал, а, зная твой характер… Это точно закончится дракой, а у меня в подъезде живут такие склочные и болтливые бабки, так что… - Я понял. Старые сплетницы кого угодно параноиком сделают. Кстати, я могу забраться к тебе на этаж по пожарной лестнице, чтобы никто не заметил меня у подъезда. - С пожарной лестницей та же история, что и с кошкой – её нет! – Полина наконец расслабленно засмеялась. – Так что заходи как нормальный человек. Я буду ждать. - Тогда до встречи, – тепло сказал я, и, как только связь прервалась, снова нахмурился. Звонок Полины отвлёк меня от решения сложной проблемы, и пришла пора вновь к ней вернуться. Судя по всему, вывезти легально прах Лазара не было ни малейшей возможности. Если раньше у меня имелись на руках свидетельство о смерти Саният, копию которого я с трудом получил в ЗАГСе Нальчика, разрешение из посольства и прочий бумажный хлам, который я заблаговременно оформил ещё тогда, когда обсуждал с Андреем саму возможность незаметного «изъятия» тела, то с Лазаром была одна большая проблема – официально он не умирал. Я не мог ничего добыть, чтобы соблюсти закон, и получалось, что мне придётся везти прах отца едва ли не в банке из-под кофе, одна мысль о чём заставляла меня содрогаться от злости. - Радо, ты чего зубами скрипишь? – в затылок вцепились острые коготки и осторожно прошлись от макушки до шеи, нежно царапая кожу. – Кто тебя огорчил? - Законодательство, – признался я, закрывая глаза и позволяя сестре меня успокоить. - Ясно… Судя по картинкам на странице, ты думаешь, как перевезти отца, да? - Угу. - Оставь решение этой проблемы нам. - А вы сможете придумать что-то лучше железной банки из-под растворимого кофе, сданной в багаж? Я не шучу, Данка, я хочу, чтобы отец вернулся в Сербию достойно! Хотя бы в моих руках… - Я понимаю, Радо. Но тебе действительно не следует об этом беспокоиться. И мне, и Олегу, тоже хочется что-то сделать, – попросила Данка, невесомо дёргая меня за волосы. Словно ветер, пришедший с Делиблатских песков – сухой и нежный. – Мы справимся. - Если вам так этого хочется, то пожалуйста, – решил я.       Ни Данка, ни Олег, не станут предпринимать ничего, что хоть как-то могло меня покоробить, это я знал точно, и мог полностью им доверять. Это странное чувство – возможность доверия – до сих пор было мне удивительно. И приятно…