Культ предков

      В семь часов вечера я выехал из Ларичева, пообещав вернуться не позднее часа ночи. Чем бы не закончился мой визит к Полине, ночевать я собирался дома. Данке так было спокойней, и я не видел ни единого повода, по которому мог бы не пойти ей навстречу. Не так уж часто она меня о чём-то просила. Плед – не в счёт.       Полина жила в хорошем месте – рядом с городской библиотекой и детским садом, несколькими магазинами и парикмахерским «салоном». Не на окраине, но и не в центре. Крепкие пятиэтажные «панельки» окружали тихие, уютные дворы, в которых недавно делали подобие ремонта, а детские площадки не напоминали спартанские тренажёры для мальчиков, выживших после знакомства с лисятами. Я оставил машину возле продуктового магазина, стоявшего почему-то в гордом одиночестве посреди небольшого пустыря-прогалины, неизвестно как появившегося среди общей застройки, и направился к подъезду. Когда я поднимался по лестнице, у меня зазвонил телефон, но я решил его проигнорировать – судя по мелодии, это были не Данка, и не Полина, а все остальные могли и подождать. Ещё и на беззвучный режим поставил, чтобы неизвестные спамеры не отвлекали меня от общения с госпожой дознавателем.       Терёхина открыла дверь почти сразу. Бледная, немного осунувшаяся, она, тем не менее, бодрилась и даже улыбалась. Только мешки под глазами и тусклый взгляд выдавали последствия того нервного напряжения, что едва не раздавило её на Харавасаари. Да, граната была учебной, но никто об этом не знал. Даже Леонид, укравший её у Ловягина. - Обещанные хризантемы! – я протянул ей охапку цветов – белых и бледно-розовых, похожих на зефир. - Спасибо, Радован. Они... они чудесны, – немного застенчиво произнесла Полина, принимая их. С цветами в обнимку девушка стала выглядеть немного живее, а в глазах появился хоть какой-то блеск. Всё-таки, что бы не говорили, но женщины и цветы были самым лучшим и беспроигрышным сочетанием. Красивым, так точно! – Проходи, кухня вон там. Я сейчас подойду, только найду вазу.       Полина ушла вглубь маленькой двухкомнатной квартиры и зашумела чем-то в одной из комнат. Я тщательно вытер ботинки, раздумывая – разуться, или нет, полюбовался на ровный ряд Полининой обуви, аккуратной, неброской и вычищенной до блеска, и решил всё-таки не разуваться. Я повесил куртку на вешалку, прошёл по коридорчику, не удержался от любопытства и быстро сунул нос в каждую комнату, успокаивая свою паранойю на вопрос присутствия в квартире посторонних людей. Было пусто. Ни кошки, ни цветов на подоконниках, только книги, многочисленные кодексы и паззлы в ярких коробках. К счастью, Полина, увлечённая процессом снятия вазы со шкафа, не заметила меня, и я смог спокойно исчезнуть с порога её комнаты. Возле двери в ванну я едва не споткнулся о пакет-авоську, в котором лежали какие-то пластиковые упаковки с удобрениями, и, чертыхнувшись, вошёл на кухню – маленькую, но хорошо отделанную. Поставив на стол коробку с пирожными, купленными в пекарне, я примостился на стул так, чтобы видеть и окно, и дверной проём, после чего уставился на небольшой холодильник. Не успел я обдумать, почему моё настроение скакнуло вниз, стоило мне войти в квартиру Полины, как вернулась она сама, с вазой и цветами. Девушка старательно молчала и мне пришлось брать разговор в свои руки, иначе пришлось бы лезть в пиджак за папиросами, а хозяйку вряд ли обрадовала бы мгновенно пропитавшая квартиру табачная вонь. - Может, мне стоило привезти тебе что-то посущественней цветов и пирожных, если ты уже третий день безвылазно сидишь дома? - О, всё в порядке, – отмахнулась она. – У меня холодильник забит едой, мама постаралась. - Навещает тебя каждый день и следит за тем, чтобы ты не превратилась в тень, закармливая супами и кашками? - К счастью, нет, – фыркнула Терёхина. – Моя мама не из породы клуш-наседок. Обеспечила необходимым – а дальше сама. Меня это устраивает! - Разумный подход в общении со взрослым ребёнком, – согласился я. - Нет, она была такой с самого моего раннего детства. Поначалу меня это обижало, конечно, но потом я привыкла. – Полина пожала плечами, взяла нож и стала подрезать стебли хризантем, по одному ставя цветы в пузатую высокую вазу. – Сравнивать мне не с чем, но я считаю такое отношение весьма здравым. У меня всегда была определённая доля свободы, как и немаленькая порция родительского внимания. Просто все важные решения в своей жизни я принимала сама. - Так что отмазки в виде обвинения: «Это вы заставили меня так поступить», у тебя нет, – фыркнул я. - Именно. Всю ответственность за свои поступки я несу сама. Ну, почти за все, – она вдруг погрустнела. Несколько минут мрачно рассматривая зажатые в руках нож и цветы, Полина, наконец, опомнилась и, скомкано извинившись, бросилась ставить чайник. Налив в него воды, она щёлкнула выключателем, полюбовалась на цветную подсветку, а затем попыталась вернуться к «светской беседе»: – Как дела у твоей сестры? Ваня рассказал мне, что она у Анны пистолет смогла выбить. Это было… рискованно. - У неё всё в порядке. Данка провела достаточно лет на патрульной службе, а у нас в сезон туристы не только с пистолетами попадаются. Один раз она отобрала у какого-то придурка из Финляндии во-о-от такой мачете. - Она… очень смелая. - Это моя сестра. Она привыкла находиться рядом с нестабильным взрывоопасным элементом, – фыркнул я, машинально доставая из кармана пачку папирос. Тупо посмотрев на неё, я убрал пачку обратно. - Наркоман, – хихикнула Полина, заметив мои метания. – А… Олег? С ним всё хорошо? - Настолько, насколько это может быть, – осторожно проговорил я. Обсуждать парня не хотелось. - Как они оказались на острове? - Приплыли. Это же нечестно, что я поехал веселиться без них. В кино, значит, вместе, в Колпалансунд тоже, а как что поинтересней подвернулось – я один отправился. Несправедливо. - По-твоему, это всё было… забавно? – тут же взъерошилась она. – Может, граната и оказалась учебной, но пистолет у Анны был настоящим! - А я про что, – я пожал плечами, не желая объяснять свою не очень смешную шутку. – Так что с кофе? День сегодня пасмурный, так и тянет подушку обнять. - Уходишь от разговора? – Полина недовольно сморщилась, но всё-таки полезла за чашками, чтобы навести нес. То есть заварить растворимый кофе. – Тебе на самом деле не было страшно? Вот ни капли? Или это бравада в стиле «настоящие мужики на взрыв не оборачиваются»? - Если рядом что-то бумкает, надо не глаза таращить, а падать лицом вниз. Целее будешь. - Ни за что не поверю, что тебе совсем не было страшно, ни одной секунды, – она обернулась ко мне и демонстративно похлопала ладошкой по своей щеке. Левой. Я ухмыльнулся, чувствуя, как натягиваются швы. - Честно? Я думал о том, покроет ли моя страховка лечение, а потом вспомнил, что в России оплата медицинских услуг строится по иному принципу, чем в Сербии, и перестал волноваться. Хорошо иметь два гражданства! – мне стало интересно, когда Полина начнёт обвинять меня во всём случившемся. Если её сразу по приезду в отделение наскоро опросили и отправили домой приходить в себя, и она ни с кем толком не общалась за эти дни, то я окажусь самой лучшей кандидатурой для того, чтобы ей было на кого выплеснуть и злость, и страх. Ну, до определённой степени я был готов побыть и жилеткой, и мишенью. Но не больше. - Ты заварил всю эту кашу, пострадала куча народу, а сам сидишь и преспокойно улыбаешься! - Не спокойно. Швы, знаешь ли, ужасно чешутся. - Это не смешно! Ты же… – она со стуком поставили чашки на рабочую поверхность рядом с плитой. – Леонид в тюрьме, Анна в психушке, Марина опять чёрт знает где скрывается, а Захар погиб! - Утонул по собственной глупости. - Не верю, – заявила она мне. Резко подойдя к столу, девушка нависла надо мной и упрямо, твёрдо, взглянула прямо мне в глаза. – Я ни за что не поверю в то, что Захар Матросов решил удариться в бега, стоя на краю обрыва, да ещё после того, как Олег избил его! - Кажется, это была драка, а не избиение. - Ему исполнилось семьдесят лет, Радован! Уж ты-то должен помнить, ты ведь приехал в Дягильск как раз в его день рождения. - И что? Разве из-за этого спарринг Олега и Захара был менее честным? Да я на собственном опыте знаю, что на Матросове пахать нужно было! Во всяком случае, тростью он меня так от души отхерачил, что до сих пор руки болят, – я машинально потёр предплечье, с которого только недавно стал сходиться длинный, глубокий синяк. – Подожди, ты что, защищаешь его?! - Я защищаю принцип законности и справедливого суда! - Справедливого? Да если бы этот придурок не облажался, то его по старости лет заперли бы в собственном доме, доживать дни за бокалом «Гленфиддика» и приятными воспоминаниями.       Не думать о фотографиях. Мне нельзя было вспоминать о них. Как же хорошо, что Данка с Олегом сожгли всё это дерьмо! - Но это было бы решение суда, а не… – она замялась. - Самоубийство, – подсказал я ей. – Очень глупое. Тяжкий грех, вообще-то, как православный тебе говорю. - Ты – православный?! – Полина даже отстранилась от меня. – Не смеши! - Самый настоящий. В церковь не хожу, на образа не крещусь, крестик… – я сунул руку под джемпер и вытащил кипарисовый подвес, – …всегда со мной. И прекращать жизнь по собственной воле не собираюсь. В отличие от престарелого извращенца, которого в случае огласки наверняка ждал самосуд. В России и за меньшее дома поджигают, сама знаешь. А его берлога так удобно стоит в уединённом месте, в стороне от города… - Ты ещё скажи, что совершил благодеяние! - Я? Полина, Захар всё сделал сам, – ответил я ей с самой честной и искренней улыбкой. Швы, кривящие мне лицо, конечно, подпортили дело, поэтому она мне не особо поверила. Сердито фыркнув, девушка отошла к столу и начала заваривать кофе. - Тебя послушать, так они всё сделали сами – Захар, Анна, Леонид… - А я что, к чему-то их принуждал? - А Марина?! - Да что тебе Марина-то так сдалась? – удивился я. – Она-то тут каким боком? - О, для неё ты сделал скидку! Пять раз сделал, да? – Полина со стуком поставила чайник обратно на подставку, едва не сломав контакты. - Хм, Марина не мешала мне, не врала, не вредила, а за своё отношение к Олегу она вдосталь расплатится сожалением и осознанием собственной близорукости. - К другим ты был менее великодушен! - Ну, Марина не пыталась зарезать меня, не угрожала мне пистолетом, не врала мне и не пыталась подставить. С чего бы мне её ненавидеть? - Поэтому можно с ней переспать? - Полина, почему тебя так это волнует? – едва сдерживая смех, спросил я. Эта ситуация, нападки госпожи дознавателя и её придирки, донельзя веселили меня. А я-то думал, что вечер пройдёт за распитием кофе и умеренно-вежливой беседой о пустяках! - Меня это не волнует, а бесит! – выкрикнула она, резко поворачиваясь ко мне. – Как тебе вообще пришло в голову спать с ней? - Она была не против, – я пожал плечами. - И всё?! - Ты правда хочешь знать, по какому принципу я выбираю женщин, с которыми готов заняться сексом? – я с усмешкой посмотрел на неё. Полина, войдя в раж, воинственно мотнула головой, соглашаясь с моим предложением. – Что ж… они должны быть привлекательными, разумными, хотя бы с минимальным чувством юмора и максимальной невосприимчивостью к моему дурному характеру, – я поднялся из-за стола и подошёл к ней. – В меру наглыми, в меру равнодушными. И… – я протянул руку и провёл ладонью по её растрёпанным волосам, осторожно перебирая светлые пряди. – Джентльмены по-прежнему предпочитают блондинок. Как тебе мой список характеристик? – я не стал убирать руку. Наоборот – ещё раз провёл ею, чуть сожалея о том, что у Полина короткая стрижка, а потом обхватил пальцами затылок девушки и привлёк к себе.       Она поддалась сразу. Ей и нужен-то был лишь малый намёк с моей стороны, даже не предложение, а указание на возможность. Смешная девочка… Полина вцепилась в меня, комкая джемпер на груди, царапая даже через ткань. Она целовала так, будто ей это было жизненно необходимо, словно она задохнулась бы, прекратив касаться меня. Подобная жажда породила во мне ответное желание, и если поначалу я думал, что после поцелуя Полина смутиться или образумиться, то теперь все благие мысли отправились в помойку. К чёрту. Мне тоже это было нужно.       Как я уже говорил, кухня была тесной, маленькой, и в моём распоряжении оставался лишь стол. Он еле слышно скрипнул, когда я усадил на него Полину, а затем зазвучал куда громче и протяжней. Ритмично. Ваза с цветами едва не полетела на пол, я в последний момент сумел толкнуть её к дальнему краю. Полина, кажется, вообще ничего не заметила, пока сдирала с меня пиджак и джемпер. Я понадеялся, что она, как Марина, не станет царапать меня, стремясь оставить собственнические метки. Почему-то, увидев меня без одежды, госпожа дознаватель смутилась и едва не задумалась о том, прилично ли находиться на собственном кухонном столе в двусмысленных объятиях с полуголым мужчиной, но интерес и желание оказались сильнее, а я окончательно уверился в мысли, что женщинам, всё-таки, плевать на шрамы. Всё было совсем наоборот, потому что пальцы Полины обрисовывали контур каждого следа на моей коже, скользили по длинными памяткам, оставшимся у меня после службы в армии, первых командировок, бесприютного детства на Кавказе. Ей… нравилось это. А мне нравилась её отчаянная нежность, в которой нетерпеливость мешалась с некоторой робостью. Впрочем, совсем скоро от последней мало что осталось, когда мы ненадолго стали единым целым. Кажется, столу это не очень пришлось по душе…       Не знаю, почему я думал о мебели, пока мне на ухо жарко и надрывно дышала женщина, которая умела двигаться так, что волны дрожи пробегали от колен до плеч. Которая до безумия хотела меня, но… я думал. О том, что теперь стали делать до ужаса хлипкую мебель из клееных стружек, обтянутых пластиком. Что привлекательная имитация заменила грубую реальность, и что красивому, но хрупкому столу из ДСП и хромированного пористого металла, я предпочёл бы монолит из бруса и досок.       Уродливый. Надёжный. Крепкий. Сильный. Надёжный. Устойчивый. Надёжный. Уродливый. Надёжный.       Каждое слово выливалось в движение, уродливое и крепкое. Полина вскрикивала, крепко обвивая меня ногами и подталкивая, заставляя двигаться сильнее. Я не отказывал ей в её просьбе. Пусть будет так, как она пожелает. Красиво и уродливо. Когда она вцепилась ногтями мне в плечи и вздрогнув, откинулась назад, что-то бормоча, я едва успел подхватить её, чтобы она не ударилась головой о край стола, а после и сам замер, позволяя себе на несколько секунд потеряться в ощущениях наслаждения и пустоты. А затем пришлось возвращаться в реальность, потому что я не мог позволить себе оставаться беззащитным и открытым для удара. Не тогда, когда вокруг меня простиралась болотистая и холодная Карелия. Не в этой топи, заливавшей меня гнилой тиной.       Через минуту, когда мы с Полиной привели себя в минимальный порядок и она слезла со стола, за которым мне уже совсем не хотелось пить кофе, я решился. Подойдя к девушке, старательно смотрящей куда угодно, только не на меня, я положил руку ей на плечо, провёл ладонью по спине, затем поднялся выше и обхватил пальцами шею. Она вздрогнула, когда я слегка надавил, заставляя её повернуться ко мне, и спросил, глядя в её всё ещё подёрнутые поволокой удовольствия глаза: - Полина, зачем ты хотела меня убить?       Удовольствие исчезло, погребённое волной страха. Не того, который возникает от непонимания и растерянности, а конкретного, чётко оформленного ужаса, прекрасно знающего свои истоки. - Радован, – выдохнула девушка, силясь совладать с дыханием. – Ты… с чего ты… это не правда… - Правда, моја драга, не отпирайся. Я-то грешил на Ловягиных, пожелал им всякого, – я осторожно поднял ладонь выше, чуть надавил пальцами на основание черепа. Полина вздрогнула, попыталась отвести взгляд, но не смогла. – А потом вспомнил, что именно ты проводила обыск в квартире Марины. Нашла её наркотики. Выходила в коридор, где я оставил коробки с той пиццей. И так была удивлена, услышав мой голос, увидев меня живым… - Ты что-то напутал, – еле слышно пролепетала она. – Ты всё неправильно понял. - Да, ты не убить меня пыталась, а навредить. Если бы содержимое той коробки я съел не в одиночку, то амфетаминовая дрянь досталась бы и моей сестре, моей Данке… И Олегу. Может, мы словили бы лёгкий приход, попались бы ментам, потому что ехали в машине по основной трассе, и огребли бы кучу проблем. Только это ещё хуже, Полина, – я снова огладил её шею, нисколько не стараясь сделать это движение хоть сколько-нибудь нежным. – Ты хотела навредить моей семье, так ведь? - Нет! Я… я не хотела, чтобы с ними что-то случилось! Я не думала о них, – в голосе девушки прорезалась паника. – Только тебе! - Обо мне… Как приятно, Полина. И чем же я так тебя обидел, что ты постоянно думала о том, как бы меня убить ударной дозой наркоты? - Я не знала, что в одном пакетике было несколько доз, – в её голосе зазвучали слёзы. Зря. Они давно перестали меня трогать. – Я думала, что… Да, не важно! – она попыталась вывернуться из-под моей руки, но я не дал ей этого сделать. - Тише, мы ведь так искренне и хорошо с тобой беседуем. Зачем прерывать наш разговор? Объясни мне, Полина. Я очень не люблю что-то не понимать. Такая ерунда сразу в голову лезет… Например, что твоей целью был не я, а… Олег, – в моём голосе прорезалась тщательно скрываемая злость. – Ты ведь раньше так сильно защищала Матросова, да и сейчас была недовольна его гибелью… А Олег являлся угрозой его благополучию, миной со взведённым взрывателем... - Нет! Нет, Радован, я не… – она вскинулась, испуганно и нервно. – Я хотела просто отомстить тебе! - За что? – моё удивление было искренним. Я понятия не имел, когда именно мог обидеть Полину настолько, что она решила подставить меня под двести двадцать восьмую статью, а то и вовсе отправить в могилу. - За то, что… Чёрт, ты не поймёшь! - Объясняй, – я чуть сильнее сжал пальцы. - Ты… ты приехал в Дягильск, перевернул всё с ног на голову, ты здесь совсем чужой, и ты не такой, как все вокруг. Ты… ты интересный, но… Ты связался с Мариной, меня так взбесило всё то, что мы нашли в квартире. Хотелось даже помочь Захару выкидывать матрас. А потом, когда я отдавала в лабораторию вещдоки, я просто не выложила один пакетик из сумки, нашла его только дома… У меня покатилась к чертям собачьим вся личная жизнь, единственное за два года свидание с коллегой закончилось разборками и учатием в чистке кадров, а ты всё время был рядом, или звонил мне по телефону, общаясь так, будто я была твоей подружкой, а не дознавателем, будто ты совсем не видел моих погон, и… Мне просто стало обидно и завидно, я совсем запуталась в том, как мне надо себя с тобой вести и я захотела, чтобы ты тоже помучился, но я не хотела тебя убивать! Тем более, причинять вред твоей сестре и Олегу! - Если ты сказала правду, то это хорошо. Правда – это замечательно. Ты ведь сама видела на Харавасаари, к чему приводят ложь и замалчивания. Ты больше ничего не хочешь рассказать мне, Полина? - Нет, – ответила она и отвела взгляд. - Тогда спокойной ночи, госпожа дознаватель, – я осторожно поцеловал её в лоб и направился прочь из квартиры.       Почему-то вновь возникло желание вымыться в «Доместосе».       Неужели я действительно спровоцировал Полину? Неужели было проще глупо и неосмотрительно травануть меня, нежели чем предложить выпить пива вечером? Или приличные женщины не зовут понравившихся им мужчин выпить пива или кофе, они подсыпают им наркотики в пиццу и врут, не в силах смотреть прямо в глаза?       До машины я так и не дошёл. Почему-то идея идти через пустырь к одиноко стоящему магазину, возле которого росли несколько небольших, но тенистых деревьев, не показалась мне достаточно хорошей. Я курил, глядя на чёрные древесные силуэты, замершие возле машины, и меня так и подстёгивало неразумное желание окликнуть того, кто прятался в темноте. Я был уверен, что там кто-то есть!       Растоптав окурок, едва не размазав его об асфальт, я развернулся и направился прочь. На мне висел долг, и сейчас было самое время его отдать. Времени на это у меня оставалось около часа, и не было ничего нелогичного в том, что я решил потратить этот час на пешую прогулку по городу – два с половиной километра от дома Полины до единственного в Дягильске приличного магазина, торгующего алкоголем, и обратно. Почему-то магазин находился на окраине, возле въезда, среди частного сектора, состоящего исключительно из новостроек, как под копирку отделанных сайдингом или фасадными панелями «под кирпич». Дорогу я знал, не один раз проезжал мимо этого магазина, и поэтому уверенно шёл через окутанный тьмой Дягильск – полуслепой, сонный и хоть немного привлекательный.       Меня не мучили сожаления или угрызения совести. Второй у меня не было, а что на счёт первых… Каждый из нас сам распоряжается своей жизнью, несёт груз последствий за совершённые ошибки, которые и есть по сути вся жизнь, как таковая, во всём её неприглядном великолепии. У Полины было время одуматься, предупредить, попробовать исправить содеянное, но она ничего из этого не сделала, а потом ещё и имела смелость обвинять меня в чём-то. Укорять в «самосуде» и единоличном решении вопроса чужой судьбы и смерти, после того, что она едва не сделала со мной. Нет. Не жаль и не стыдно. Я поговорил с ней, как и собирался, а то, что при этом мы расшатали крепления обеденного стола, так не от одного меня это зависело! Поэтому данный пункт из списка дел можно вычёркивать и переходить к следующему. Затратному, но обязательному.       Сегодняшний вечер можно было назвать праздником возврата долга дягильским ментам.

***

- Вы, сербы, все долбанутые, или ты один такой отличившийся? – Сергеенко смотрел на меня одновременно и с восторгом, и с удивлением. Я только усмехнулся, хлопая ладонью по обтянутым в пластиковую плёнку банкам. Обещанный мной ящик пива стоял на бортике бетонной низкой клумбы, в которой до сих пор цвели какие-то хладоустойчивые цветы. То ли их специально посадили, то ли они смогли адаптироваться к местному климату. – Чего на ночь глядя-то припёрся? Боишься с шефом встретиться? - Боюсь, что новой встречи со мной ваш шеф сам не перенесёт. У него, кажется, аллергия на меня началась, скоро от пачки с брынзой шарахаться начнёт, – ответил я. – Ну, забирай свою радость. - Охренел? Как я его понесу? – возмутился Иван. – Мне до дома километра три тащиться, я сдохну, пока дойду! - А за доставку мы не договаривались! – ехидно заявил я. Иван сердито нахмурился. – Ладно, за машиной сходим и я тебя отвезу. - А ты далеко тачку оставил? – с подозрением спросил полицейский, оглядывая пустую улицу. - Минут двадцать ходу отсюда, – я поднял ящик, перехватил его поудобнее и кивнул в ту сторону, где возле одинокого магазина стоял брошенный автомобиль. - Нет, ты точно больной. Бросил машину чёрт знает где и попёрся пешком. За хрена? – Иван посмотрел на меня как на потенциального «клиента», поправил дубинку на поясе и фыркнул. – Ну, шевели ногами. Время идёт, а у меня ещё пельмени не сварены.       Мы неспешно двинулись вдоль по улице, молча куря и глядя на сухой в кои-то веки асфальт. Иван пинал берцами облетевшие листья, а я давил их, разрывая подошвами. Редкие фонари больше слепили, чем освещали дорогу, вырывали у темноты крохотные островки света, ни к чему не пригодные и жалкие, а за их пределами царила непроглядная тьма. - Серёга в запой ушёл, – вдруг сказал он, глядя в сторону. – Дождался, когда тебя выпишут и нас с охраны снимут, и запил. - С чего вдруг? – удивился он. - Да со всего этого, – буркнул Иван. Я попытался понять, что именно полицейский имеет в виду, и до меня не сразу дошло – для них, несущих службу в маленьком городе, где даже бытовые убийства не каждый год случаются, вся эта дрянь и мерзость, обрушившаяся на парней на Харавасаари и на Снежном заливе, оказалась слишком неподъёмной ношей. А ещё Сергея мог додавить моральный моральный выбор – нарушить закон и защитить справедливость, настоящую и истинную, или исполнить долг и закрыть глаза на одно из самых мерзких преступлений, став молчаливыми пособниками. А может, на него так повлиял визит Марины и встреча с бывшей девушкой, совершившей в отношении него самое тяжкое предательство? – Третий день уже синячит. - Значит, завтра ты опять дежуришь? - Нет. Выходной у меня. Вот, тоже буду пить, – он кивнул на упаковку с пивом, которую я тащил в руках, не замечая тяжести. Двенадцать литров, мелочь-то какая. - Ты особо не увлекайся. Затягивает… Каждый раз пивом или водкой чужое дерьмо смывать печень не выдержит. И мозги. - Знаю я, – тоскливо отозвался он, пиная очередной ворох листвы. – Только ты не представляешь, как на душе погано! Вот смотри, серб, вы закон нарушили. Несколько раз, по-всякому… Да блин, вы этот закон, как дешёвую шмару повертели, и это правильно! А Леонида Морева из-под стражи выпустили. По закону! И это охренеть как неправильно. - Как это – выпустили?! - А так! Протасов сам себя перехитрил, – Иван снова полез за сигаретами. – Выкрутил всё так, что его баба не при чём, и так получилось, что у Леонида всех грешков – противодействие следствию и дача ложной информации, а за это только штраф, потому что у нас если человек пропадёт, то дело по нему не заводят, пока не выяснятся обстоятельства пропажи! А нет дела, нет и преступления. Вот Морева адвокат и отмазал, сегодня утром его из-под стражи освободили. А адвоката ему жена вызвала, шеф-то хотел всё втихую сделать, но она из своей дурки умудрилась кому надо звякнуть и госзащитнику, с которым шеф уже обо всём договорился, только утереться и осталось. - Идиотизм, – я помотал головой, едва не потеряв кепку. – Протасов что, совсем с ума сошёл? А как же кража оружия? Незаконное владение и прочее? - Так на пистолете только отпечатки Анны Моревой! – Иван зло сплюнул на асфальт. - Ну, а граната? Неужели Протасов не может подвести Леонида под то, что это он вручил её Терёхиной? - Отпечатки… – вздохнул Сергеенко. – Вы её так залапали, что всё уничтожено. А откровенно валить Морева без доказательств шеф теперь не может, питерский адвокат до жути въедливой сукой оказался. Так что всё зря. Полинка до сих пор в себя прийти не может, я как ей об этом рассказал, так она впервые на моей памяти материться стала. Весь отдел какой день на голове стоит, Ловягины по очереди носами крутят, всё пытаются вывернуться, дед сегодня приезжал… Хилый такой, одной ногой уже в могиле стоит, а хваткий, как питбуль. Разнос всем устроил, обматерил по-зэковски, и на служебной машине в Петрозаводск обратно укатил. Но шеф после его визита чуть от счастья не светился, видно, дедок ему много хорошего о Ловягиных рассказал. - Панасюк в действии, – хмыкнул я, вспоминая старика. – Ловягин, который старший, долго слюной брызгал, когда его увидел? - Весь этаж залил, – мрачно хмыкнул Сергеенко, – и валокордин глотал. В общем, шуму много, толку мало. Как работать – непонятно. А ещё и могилу какую-то охраняем! - Вы её ещё не раскопали? – удивился я. Иван покосился на меня, понял, что сболтнул лишнего, и нахмурился. - Не до неё сейчас. - Ну, и отлично. Ещё лишних трупов вам не хватало. - Слышь, серб, а разве там не твой батя похоронен? – с подозрением спросил полицейский. - Мой, не мой, а вам точно чужой, – честно ответил я, доставая из кармана куртки ключи.       Мы дошли до машины. Она всё так же стояла у деревьев, на пустыре возле магазина. Окна в нём уже не горели, вывеска потухла. Ночь сгустилась, стало холоднее, но ощущение чужого недоброго присутствия пропало. Я осмотрел колёса, проверяя, не проткнуты ли они, и только после этого разблокировал двери. Ещё и свет в салоне сразу включил, на всякий случай осматривая нутро машины. Всё было хорошо. Я мог с чистой совестью везти Ивана домой, а затем отправляться в Ларичево. Как можно скорее!!

***

      Нервозность, охватившая меня в Дягильске, никак не хотела отпускать. Она давила на меня, как толща воды, ощущалась всем телом и разве что дышать не мешала. Я старался не подавать виду, что со мной что-то не так, обсуждал с Данкой возможность перестройки нашего дома в Бела-Цркве, пытаясь найти золотую середину между тягой к свободному пространству и нежеланию платить дополнительные налоги на застройку. Олег участия не принимал – он сразу заявил, что готов хоть в собачьей будке жить, лишь бы подальше от Карелии, и свалил ответственность за принятие решения на нас. В Данке взыграл великий архитектор, только что масонский знак на лбу не проявился, и она жаждала переделки всего дома, замену беседки во дворе и покупки нового гриля для роштиля, стоимостью в три моих зарплаты. Я же пытался убедить её в том, что гриль нам нахрен не сдался, вон, и на костре приноровились роштиль готовить, а сэкономленные деньги лучше пустить на утеплённую будку для двоих, им с Олегом как раз хватит!       Мы спорили с ней, крутясь возле найденного листа бумаги, на котором криво-косо нарисовали дом, достраивали какие-то башни, пытались прикинуть, реально ли увеличить подвал, чтобы я переехал жить туда, поближе к заготовкам Тияны и бутылкам Борко. Мы дурачились, и смех вроде бы был искренним, но меня всё равно не отпускала тревога. Словно я что-то упустил, забыл о какой-то важной вещи. На следующий день мы наметили поездку на Валаам, и я надеялся, что моё состояние было связано именно с ней. Так что наши поздние посиделки проходили более-менее спокойно.       Закончив планировать нереализуемое, мы с сестрой занялись любимыми делами – я вновь начал перечитывать письма Лазара и Саният, не в силах оторваться от них, а Данка решила приготовить ужин на завтрашний день, чтобы по возвращению нам не нужно было об этом беспокоиться. Колдуя у плиты, она попутно рассказывала мне свежие новости из дома, о нашей семье и своих подружках. Ники решил удариться в игровой спорт и начал подрабатывать, намывая в магазинах витрины, чтобы скопить себе на новую видеокарту, а его родители, подсчитав соотношение скорости накопления и итоговой суммы, пришли к выводу, что в игровой спорт Ники ворвётся лет эдак в сорок, а Бела-Црква станет известна на всю Воеводину протёртыми до дыр витринами в кафанах. Данкин крёстный сдуру завёл себе любовницу, в первый же день спалился перед женой и теперь вся семья возмущается тому факту, что Деян выбрал себе мымру-полячку с кривыми ногами. Ноги любовницы, задранные к потолку, жена Деяна успела оценить, как и ту скорость, которую те могли развить, унося свою владелицу от разгневанной женщины с метлой в руках.       У подружек тоже всё было весело: - …и тогда Йока решила, что от сожжённой мочалки вместо волос надо избавляться, и пошла в другую парикмахерскую. Она просила обрезать волосы по плечи, ну, вроде как у Терёхиной, а в результате вышла стриженая, как мальчик. И белая. Ты представляешь, как она теперь выглядит? – Данка, крутясь у плиты, просвещала нас о страданиях Йованны. – Смуглая блондинка! Великолепно, я тоже так хочу! Правда, думаю, любимая мамочка, увидев меня с ультракороткой стрижкой и перекрашенной в белый цвет, решит, что нет у неё больше дочери, и оставит меня жить на крыльце. - Думаю, две блондинки на семью это уже много, – ответил я, кивая на Олега. Тот, не отвлекаясь от своего ноута, скатал в шарик фантик от конфеты и швырнул им в меня. – Эй, я же о тебе забочусь! Ты же сам эту мартышку стриженую испугаешься, особенно когда её волосы дыбом встанут.       Я помнил один из экспериментов сестры со своей внешностью. Все фотографии того периода были тщательно удалены, стёрты, уничтожены и сожжены. Она действительно выглядела как мартышка. Улыбчивая, милая, большеглазая и обаятельная обезьянка. - Хочешь – стригись, – только и сказал он, заметив вопросительный взгляд сестры. - Шта, могу ли да обријем свој виски? – продолжала та, проверяя границы Олеговой терпимости. - Тебя на службу в таком виде пустят? Если да, то выбривай. Это волосы, они имеют свойство отрастать, – беззаботно ответил Олег, по-прежнему таращась в экран. А потом, задумчиво почесав небритый подбородок, спросил у меня: – Радо, а почему ты скривился, когда Данка упомянула Терёхину? - О, свидание не удалось? – поддела меня Данка. – Ты же цветы собирался покупать. Не помогло? - Помогло. По всем фронтам, – ответил я, не видя смысла врать. Данка на пару секунд «зависла», обдумывая мой ответ, а затем шлёпнула меня полотенцем по голове. - Радо! Ты охренел?! - Ну, честно говоря, да, – сознался я. – Потому что Полина едва ли не сама на меня залезла. Или под меня? - У неё стресс. Может – ПТСР. Ты не думаешь о том, что действия Полины – всего лишь последствия Харавасаари? – Данка с укором смотрела на меня, покачивая в руках ложкой, которой мешала чорбу. Мне сразу захотелось есть. - Нет. И я не думаю, а знаю, что точно – нет. - Откуда? - Она сама сказала. - Радо… Что вообще произошло? Ты говоришь вроде бы о хорошей девушке, которая нам помогала всё это время, которую ты сам же спас, но у тебя глаза – холодные и злые, будто она для тебя враг! – Данка села напротив меня, готовясь слушать, и даже Олег прекратил клацать по клавиатуре. - Тебе не понравится ответ. И мы, возможно, поругаемся. Давай не станем продолжать эту тему, – предложил я. Данка серьёзно обдумала мой ответ, но потом всё же отрицательно помотала головой. - Говори. Как поругаемся, так и помиримся. Иногда надо ссориться, а то жизнь в сопли с сахаром превратится. Так в чём причина твоей неприязни, Радо? - Это она меня отравила. - Полина сама призналась? – удивился Олег. - Ей пришлось. - Ты что, угрожал Терёхиной? – насторожилась Данка. - Рука на шее считается угрозой? - Радо… – она медленно вдохнула и выдохнула. – Скажи мне, что ты начал выжимать из Полины чистосердечное признание до того, как вы с ней переспали. - После. Сразу, – честно ответил я, переходя на сербский. Не то, что бы я хотел скрыть смысл нашего разговора от Олега, но мне казалось правильным хоть как-то оградить его от нашей ссоры. А она, несмотря на пока что спокойный ход нашего с сестрой разговора, точно должна была случиться. Будут сопли не с сахаром, а с кровью. - Ты не думаешь, что она теперь может что-то сделать с собой? – осторожно спросила она. – У Терёхиной и так нервы не в порядке, а тут ещё такое… и зачем она это вообще сделала? - Затем, что приревновала. К Марине. Вот и всыпала в несчастную пиццу украденный из квартиры Моревой пакетик с амфетаминами. Весь. Несколько доз мне одному. От великой любви и нереализованной страсти. - То есть, ты трахнул Полину, выбил из неё признательные показания, и бросил одну? Радо, ты что натворил?! - Ты меня ещё укорять собираешься? – начал злиться я. – Эту дрянь могли сожрать ты или Олег! И что тогда? Ну, какие симптомы передозировки? Бред, тревожность, тахикардия, рвота, смерть? Прикинула на себя? Меня спасло только то, что ты знала, что надо делать. А что бы мы с Олегом делали с тобой? А если бы мы все трое сожрали эту дрянь, и она накрыла нас, пока мы ехали сюда, в Ларичево? Ты помнишь, сколько деревьев вдоль дороги стоит? Полина едва не убила нас, а ты её жалеешь?! - Радо, мне насрать на неё. Честно. Но на тебя – нет. Пойми, сам твой поступок неприемлем, ты должен запомнить, что так поступать нельзя. Ты её буквально подтолкнул к самоубийству. Или к очередной попытке прибить тебя. Это слишком глупо и неосмотрительно. - Да плевать! - Радо, так делают твари, а не люди! – Данка предприняла ещё одну попытку достучаться до меня. – Ты мог послать Полину куда подальше, чтоб она чесотку свою вылечила, или трахнуть и молча уйти, мог вообще не ездить к ней, но то, что ты сделал, переходит уже все границы. Ты совсем не видишь разницы между тем, на что можно наплевать, а на что – нет. - Мне что, надо было и на Харавасаари по первому её звонку сорваться, и эту выходку с наркотой простить? И обман её – тоже? - Нет! Тогда ты поступил правильно, а сейчас… Радо, я честно говорю – если бы ты её ударил, и то лучше было бы. Ты унизил её так, что после этого ей будет очень тяжело подняться! Нельзя так с женщинами, балкарнец ты злобный! - А им со мной так можно? – сорвался я, повысив голос. – Кто кого ещё использовал! - Ты хочешь сказать, что это ты – пострадавшая сторона? – она опасно сощурилась. Я знал, что Данка примеряет эту ситуацию на себя, и её старые, въевшиеся в кровь боль и страх говорят вместо неё, но не мог остановиться. Потому что я был ещё больше покалеченной тварью, потому что от попыток остаться человеком у меня огнём – ржавым и вязким – болело лицо, и моё уродство теперь таилось не только внутри, но и щедро демонстрировалось всем желающим. - А по-твоему – нет? Полина получила то, что хотела, только за это пришлось заплатить. Правдой, которую мне и так с трудом приходится выискивать всё то время, что мы находимся в этом треклятом городе. Я сделал так, как считал нужным. Можешь считать, что у нас с Терёхиной произошёл натуральный обмен. Она получила меня, а я кусок своей правды. - Да ты со своей правдой уже совсем с ума сошёл, – вскрикнула Данка, зло швыряя в сторону полотенце. – Ты стал одержимым, Радо, и с каждым днём ты творишь всё более опасную херню, стремясь добиться своих целей. Когда ты отобрал у Терёхиной гранату, ты не знал, что она учебная, но ты это сделал и был готов сдохнуть сам и убить родителей Олега, лишь бы добраться до своей драгоценной истины. Теперь ты трахнул женщину с ПТСР, не испытывая никакого диссонанса от того, что она навредила тебе, а ты, после этого, несмотря ни на что, её спас. И сделал ты это лишь для того, чтобы что – сбросить напряжение, доказать своё превосходство, застать её врасплох? Ты даже сам ответить не можешь, зачем ты это сделал! Потрахаться захотелось? Зайди в бар и найди себе кого-то на одну ночь, как ты это делал раньше! У тебя напрочь слетели все моральные ориентиры, Радо. Ты сам на себя не похож. - Только сейчас заметила? – окрысился я, тыча пальцем в изрезанную щёку. - Это не Полина сделала, а Леонид. - И она промолчала о том, что его выпустили! - Что? – Данка осеклась и спросила тихим, полным беспомощной растерянности голосом: – Как выпустили? - Так. Протасов жидко обделался и этому психу нечего предъявлять. И он теперь вполне может начать шантажировать меня той могилой с братом Баранова, чтобы я написал заявление на Морева. А если откажусь, то он заподозрит, что мне не так уж нужна эта могила, а значит, там захоронен не Лазар. Что будет, когда мы потеряем взаимное средство давления друг на друга? Вот, смотри, – я швырнул на стол свой телефон. – Двенадцать пропущенных с одного и того же номера. Я проверил – это номер приёмной в ОМВД, он мне с работы звонил. Я снова в дерьме, а эта дура не удосужилась сказать мне ни слова, хотя мы с ней говорили о Леониде. Я не собираюсь ни верить ей, ни извиняться. И считать себя виноватым в том, что Полина из банальной зависти использовала меня, тоже не стану! – я резко встал, подошёл к двери, сорвал куртку и кепку. – Если у тебя есть вопросы по поводу того, как чувствует себя человек, которого против его воли кормят психотропной дрянью, а потом пытаются поиметь, то спроси у Олега. Он тебе подробно объяснит, как это ощущается! – я кивнул на парня, застывшего за своим ноутом с растерянным, едва ли не испуганным выражением побледневшего лица.       Выйдя на улицу, под мелкий дождь, я забился в машину, открыл окно и закурил. Меня грызла злость, рвала на части, и я знал, что я был прав, но в то же время мне прекрасно было понятно, что в Данкиных словах тоже имелась изрядная доля истины. Люди так не поступают. А моя правота была звериной и злой, честной, но неправильной. Людоедство тоже можно оправдать голодом и стремлением выжить. Только человеком после этого уже не остаться…       Я зарычал, ударил по рулю, выплёскивая бессильную злобу. Чёрт, мне даже сломать было нечего – всё, что я физически мог повредить, стоило денег, а ломать доски, как Олег, голыми руками, я не мог. Потому что я не был здоровенным двухметровым медведем, а… Бешеная собака, вот кто я, дворняга, которую подобрали, попытались приучить жить в тепле и уюте, накормили, обогрели, дали уголок и пару игрушек. Только из дворняги домашнего питомца, как не старайся, всё равно не сделать. Начнёт рвать, кусать тех, кто косо на новых хозяев посмотрит, кто не понравится или чихнёт не вовремя. Бешеных псин пристреливать надо… или топить в горных речках.       Я затушил окурок в пепельнице, установленной в подстаканнике, и закурил снова. Потом включил проигрыватель, выбрав случайное воспроизведение. Заиграла старая, не особо любимая мной песня, в которой звуки выстрелов смешивались с наркотически бодрой музыкой и нарочито кукольным голосом Ланы. Образ избалованной девочки, добравшейся до оружия и диктующей свои правила. Она пела о том, что жизнь – это смерть, когда борьба становится единственной целью жизни. И что кто-то продал её душу, лишь бы всё было хорошо. Я засмеялся, слушая про лицо со шрамом, наркотики и цену, которую пришлось заплатить, чтобы добраться до цели. Я выбрал иконку повтора трека и поставил песню на бесконечное воспроизведение. Что может быть лучше, чем постоянное напоминание о том, что я умудрился разочаровать даже собственную сестру?       Дослушать песню в одиннадцатый раз мне не дал влезший в салон Олег. Машина покачнулась, когда парень устроился на переднем сиденье рядом со мной, а затем он выключил проигрыватель. - У твоей любимой плаксы в этой песне на удивление мерзкий голос, – пояснил он. А затем протянул мне банку пива. – Вот, держи, специально для тебя её оставил. - То есть она была нечётной, вы с Данкой по очереди предлагали её друг другу, а потом решили отдать мне, – я забрал банку, вскрыл её и сделал долгий, пенный глоток. – Лучше бы ракию принёс. - Поэтому я и принёс пиво, – пояснил Олег. Он замолчал, глядя на единственный источник света в салоне – панель проигрывателя. – Я, наверное, должен сказать что-то правильное, про то, как ты должен был поступать, а как нет, но я сам не знаю, что стоит делать в такой ситуации, а от чего лучше воздержаться. Или я вообще не должен вмешиваться и лучше мне сделать вид, что я ничего не понял из вашего разговора и остаться в стороне, – он сцепил пальцы в замок, разъединил, сжал в кулаки, потом снова развёл в стороны. – Я не знаю! У меня в жизни как-то ни разу не выпадала необходимость выбирать чью-то сторону. Да я вообще думаю, что тут нечего выбирать. - Именно, – кивнул я, снова глотая пиво. – Моральное насилие ведь тоже считается насилием, не так ли? - Ага. И за него надо платить.       Мне показалось, что Олег сейчас или ударит меня, или приложит головой о руль. Вместо этого он попросил у меня папиросу. Я удивился, но протянул ему пачку с зажигалкой. Он неумело размял табак, сжал гильзу, закурил, морщась от крепкого вкуса. - Мы ведь всё меряем по себе. Оценочное суждение завязано на единственно доступный эталон – на самого себя. Что-то допустимо, что-то нет. И если этот эталон является «повреждённым», то нечего удивляться тому, что вывод тоже будет… калечным, – Олег фыркнул, закашлялся, но с ослиным упрямством снова затянулся папиросой. Я молчал, ожидая, каким выводом закончится эта короткая лекция по социальной психологии. – Данка – полицейская с размытыми границами законности. Точнее, с границами, не укладывающимися в кодексы. Статьи и поправки к подзаконным актам смешаны с собственными понятиями о справедливости, основанными на личном опыте. Про себя я промолчу. Для меня понятие «норма» – это искусственно созданный конструкт, сложенный из понятий о том, чего я не хочу, и знаний, полученных со стороны, описывающих то, что я бы хотел. У тебя же самые чёткие и строгие определения того, что разрешено, а что нет. Что допустимо, а что должно быть пресечено. Потому что ты строишь свою систему оценок исходя не из личных предпочтений, а из желаний и стремлений других людей. Треть из которых мертва… - Как ты подсчитал? - А чего считать? Родители Данки, она сама, почему-то – я, и твои родители. Остальных членов своей сербской семьи ты любишь, но они не являются для тебя настолько важными, чтобы начать перекраивать свою жизнь, согласуясь с их желаниями. - Угу. И к чему ты это ведёшь? - К тому, что ваша с Данкой ссора, это не выяснение правильности поступков, а всего лишь очередная демонстрация собственных «линеек». Не меньше, но и не больше. И не мне лезть к вам со своей. Она немного… хреново выглядит, – Олег поморщился, затушил окурок и, откинувшись на спинку сиденья, прикрыл глаза. – Так что считать себя хорошим или плохим, основываясь на том, что ваши «линейки» не совпали – глупое дело. - Что, и никаких границ, кроме закона, не существует? - Существуют. Я же говорю – все всё меряют по себе. Поэтому сама шкала допустимого всегда остаётся актуальной. С древнейших времён… Закон талиона, справедливого воздаяния, пресловутое «око за око». - И как закон талиона согласуется с понятиями человечности? – мне на самом деле стало интересно. - У гуманизма, Радо, десятки определений, выведенных философами и учёными начиная с древнеримской эпохи и заканчивая современностью. Но все они содержат главный постулат – жизнь человека имеет высшую ценность и в согласии с этикой и нравственностью, она должна служить на благо человечеству. Тебе не кажется, что тут скрыта логическая ошибка? - Скрыта? Да она лежит на поверхности! - Именно. Этика и нравственность у каждой общности своя, и что допустимо в штате Алабама идёт вразрез с нормами морали в Костанайской области Казахстана. Человек не в силах договориться ни с кем, ни с окружающими, ни с семьёй, ни с самим собой. Мы… все порченые, с самого начала. Кто-то больше, кто-то меньше. Полина не жертва, ты не преступник. И то, что ты сказал про насилие… – он глубоко вздохнул, снова начиная разминать ладони. – Поверь мне, как большому специалисту в этом вопросе – почти любое взаимодействие между людьми так или иначе строится на насилии и принуждении. Но мера этого насилия и последствия его применения, уровень боли и смысл самого принуждения – вот, что важно. Родители ведь тоже применяют моральное насилие к ребёнку, когда заставляют его ходить срать на горшок, а не в штаны, посещать школу, вести себя прилично, не мучить кошек и мыться каждый день. Когда ты заставлял меня пить чай… после того, как вмешался, когда меня били… это ведь тоже насилие. Но смысл-то у него был иной, чем когда меня… – Олег замолчал. - По-твоему, тащить за шкирку к светлому будущему – это правильно? - Нет. Но ты и не тащил. Ты помог мне выбраться из дерьма, а затем дал мне возможность самому выбирать, куда идти. Мы оба знаем, что я могу отказаться уезжать с вами в Сербию. Последствия этого решения, правда, будут не очень хорошими. Я знаю, что не справлюсь с собой, – он рвано вздохнул, замолчал, а я попытался прикинуть – каковы шансы того, что Олег в ближайшее время догадается о том, что я как раз тащил его, не позволяя ему свернуть с выбранного мною пути? – Когда ты говорил с Данкой о Полине, я понял, что произошло на самом деле. Радо, я держал тебя, пока ты бился в судорогах и хрипел. Я убил бы Полину за то, что она тебя отравила. И эта мера насилия была бы равноценным воздаянием за твою смерть. Потому что человеческая жизнь ценна только тогда, когда принадлежит человеку, а не животному. - Ты сам слышал – Данка начала сомневаться в том, что я по-прежнему вижу границы человечности и могу оставаться в их пределе. - Ну, гуманизм в первоначальной своей форме предполагал отсутствие теизма, то есть поклонения богам. Думаю, что последователям культа предков он всё-таки недоступен, – Олег безразлично пожал плечами. – Мне ты помог избавиться от поклонения, а сам… Как ты сказал – «истовый культист-фанатик, которого не тяготит вера»? Твой гуманизм основывается на критериях Лазара и Саният. А они, всё-таки, были людьми. Так что, думаю, в тебе достаточно человечности. Чья вина, что человечество само по себе не является высокоморальной общностью? - С чего вдруг ты решил прочитать мне лекцию по психологии? – спросил я, «переварив» ответ Олега. Убил бы… Как я – Захара. И это были не пустые слова, он действительно мог это сделать. И не считал бы себя хоть сколько-нибудь неправым. Как и я сегодня. Потому что я, идиот, культист негуманный, создал для него новый алтарь, на котором стояли я и Данка. Но, стоит признать, из Олега вышел на диво разумный и рациональный идолопоклонник. - С чего? Зря я, что ли, столько лет ролики на ютубе смотрел и даже платные вебинары на «Зуме» посещал? – возмутился он. – Должна же быть от этого всего хоть какая-то польза! - А тебе самому это как, помогает? - Не помогало бы – я бы стал кем-то хуже Захара, – вздохнув, признался он. – Я свою «линеечку» от руки, кровью рисовал, на обломках собственной психики. Но она у меня всё-таки есть, хотя и не следует её никому показывать без особой нужды. Испугаются. Так что… пойдём в дом, а? Вдруг получится разжалобить Данку и она накормит нас заготовленной на завтра чорбой? - Отвлеки её своей лекцией, а я украду кастрюлю. - Второй раз она меня слушать не станет, и так договорить не дала, прогнала тебя «обрабатывать», – признался Олег с неловким смешком. - Было бы что обрабатывать. Я же тупой, мне голову ещё в восемь лет отбили, – я хмыкнул, поправил кепку и допил пиво. – Ладно, пошли, действительно, в дом. А то бросили Данку одну, не хорошо это. - Ага, – Олег вышел наружу, и я заметил, как он облегчённо выдохнул, опуская плечи. Видно, он действительно волновался перед разговором со мной. - Олег! – окликнул я его, запирая машину. - Что? - А если бы я убил Полину, что бы ты сделал? - Если я скажу, что помог бы спрятать тело, то это будет очень банальный ответ. Шутками на эту тему весь интернет завален. Я бы помог тебе сделать так, что никто бы и не заподозрил тебя в её смерти. А тело… пусть валяется.       Я молча смотрел на Олега, пытаясь представить себе, насколько же ужасное чудовище живёт внутри него. И тихо радовался тому, что это чудовище оказалось вполне приручаемым. Как и моё…       Мне в третий раз помешали съездить на Валаам! Меня уже начала бесить эта тенденция не пускать меня на святой остров под каким угодно предлогом. Мы не успели доехать до центра Дягильска, когда мне позвонил кто-то с незнакомого номера, и я сдуру принял вызов. Это оказался Протасов. В трёх коротких предложениях, сдержанных и сухих, он не терпящим возражений тоном велел нам отправляться на кладбище, где нас будут ждать его люди. - У нас есть в наличии вариант действий, при реализации которого мы не станем слушаться полковника дягильской полиции? – напряжённым голосом спросила Данка, нервно прикусывая ноготь.       После нашей вчерашней ссоры она старалась вести себя со мной очень осторожно, как человек, который не признаёт своей вины, но знает, что поступил неправильно. Точно так же, как я. Случившаяся размолвка касалась лишь меня и моей сестры, которую я едва ли не впервые за всё время, прошедшее с моего переезда в Сербию, умудрился так сильно расстроить. Наверное, мы с Данкой переживали бы этот момент куда более тяжело и, пытаясь помириться, наговорили бы друг другу ещё больше «приятных» вещей, но рядом с нами находился специалист по девиантному поведению, и поэтому мы оказались избавлены от типичных ошибок неудачного примирения. Олег не вмешивался, не пытался нас помирить и действительно не занимал чью-то сторону. Он разобрался в причинах нашего «конфликта», сделал для себя выводы, постарался донести до нас действительно важные мысли, и на этом счёл свою работу сделанной. Олег выбрал самую верную стратегию поведения и за это я был ему до бесконечности благодарен. Как и Данка. Кажется, эмоции, испытываемые ею по отношению к Олегу, уже достигли отметки «Обожание». - Вариантов нет, Данка. Ни одного, – ответил я, сворачивая в сторону противоположную той, что вела к пристани. – Нам придётся ехать на кладбище. Может, Протасов решил наконец избавиться от нашего присутствия в Дягильске и снизошёл до разрешения раскопать могилу и забрать «лишнее» тело? Если так, то это будет только нам на руку. - А если он узнал, что мы уже это сделали? - На этот случай у меня есть разрешение родственников Жилицкого. Они даже записочку из Большой Хоральной Синагоги прислали, где чёрным по-русски указано, что извлечение лишнего тела из чужой могилы не нарушает еврейские религиозные обычаи. Так что меня даже в глумлении над иудейской верой обвинить не получится! - А если Протасов спросит, куда мы дели тело Лазара? - Скажу, что отправил бандеролью в Сербию, – отмахнулся я. – Пусть почту трясёт, всё равно задержать нас он не сможет! Хватит паниковать раньше времени. Мы даже не знаем, какого хрена от нас полковнику надо. Так что – морды кирпичом и уходим в глубокую несознанку. И пусть катится лесом! - Радо, только не злись. Ты когда злишься, то на маньяка становишься похож! - На Фредди Крюгера или Чаки? – спросил я, припомнив персонажей из ужастиков, которые обладали очень «красивыми» лицами. - На Патрика Бейтмана, – нервно ответила Данка и отвернулась к окну. - Ну, на самом деле, в фильме достаточно подсказок, указывающих на то, что все кровавые убийства – лишь плод фантазии главного героя, который в действительности никого не убил, – Олег решил немного позанудствовать. – Я бы скорее назвал Радо Декстером. Кстати, у него сводная сестра служила в полиции. Забавное совпадение... - Какого хрена ты так хорошо разбираешься в киноманьяках? – удивился я, выводя машину на Красноармейскую улицу, по которой можно было доехать прямо до главных ворот кладбища. - Не в них. Я пытался разобраться в вопросе возникновения психопатических деструктивных наклонностей, – пояснил он. – Так сказать, хотел рассмотреть своё возможное будущее. - И каков результат? – мне стало любопытно. - Джон Гейси. Реальный американский маньяк, который в семидесятых убил почти полсотни парней. Насильник-гомосексуалист, наркоман и педофил, который подрабатывал клоуном на детских праздниках. В детстве подвергся издевательствам отца, домогательствам и поехал крышей. Вы должны знать про Гейси, про него часто пишут в разной периодике, да и в кино часто упоминают. Ходят легенды, что именно с него Кинг и срисовал образ Пеннивайза. - Каква ноћна мора! – пробормотала Данка. – Ко сам ја онда?? - Понятия не имею. Женщин-маньячек не очень много, кстати. То ли прячутся лучше мужчин и реже попадаются, то ли у них психика устойчивей. - И где же пресловутое равноправие, когда оно так нужно! – с фальшивым негодованием воскликнул я. Биографию Гейси я читал после того, как мы с Данкой сходили на «Оно» и мне стало интересно, как в мозгу Кинга смог родиться такой персонаж. Олег был прав, когда сравнивал себя с этой тварью – у него были все шансы стать кем-то похожим на Гейси, если бы парень не озаботился этой проблемой и не стал самостоятельно решать её, пытаясь найти для своей исковерканной психики костыли и рамки. - Так, я была не права, когда заговорила о маньяках! – решительно заявила Данка. – К чёрту их. Мы можем быть кем-то мирным и приятным. Например, теми бурундуками и мышкой из детского мультика. После Харавасаари это вполне сносное сравнение! Я не помню точно, как он называется. «Спасители», что ли? - Ни за что! – неожиданно зло заявил Олег. – Я смотрел новую полнометражку «Спасателей» – мало того, что главные герои погрязли в бытовухе, так ещё и Гаечка вышла замуж за Вжика и у них родилось сорок с лишним мутантов-мышемух! - Ну вот, ещё один мультик испортили… – расстроилась Данка. - Самый страшный маньяк найден, – засмеялся я, паркуя машину возле ворот. – Это Вжик. Надо же вообще такую дрянь придумать! Ладно, пошли что ли, господа психопаты. А не то господа полицейские нервничать начнут…