Культ предков

      У ворот кладбища нас встретил Филатов. Выглядел он отвратительно – серо-зелёный, воняющий смесью ментола и перегара, с покрасневшими глазами и застывшим на лице выражением вселенской ненависти ко всему сущему. По-моему мнению, Иван преуменьшил степень его запоя, когда рассказывал мне про алкогольный демарш своего коллеги и приятеля. Единственным, что свидетельствовало о том, что перед нами стоит человек, а не загробный дух, была идеально выглаженная и сидящая на нём, как влитая, полицейская униформа. На нас троих Филатов смотрел с каким-то странным виноватым выражением, пробивающимся через похмельную муть опухших глаз. Будто он натворил тайком что-то нехорошее, и теперь не знал, как сознаться в своём проступке.       Не говоря лишних слов, Сергей повёл нас по кладбищу к своему начальству, и я почти сразу понял, куда именно мы направляемся. Туда, где было спрятано тело Антона Баранова. - Мне это не нравится, – тихо проговорил Олег, нервно поправляя воротник куртки, словно стараясь скрыться за густым мехом от возможных проблем. - Русский фильм, – буркнула Данка. - Тоска, печаль, обречённость и вокруг одни менты и могилы, – поддержал её я. – Или по новым реалиям их надо не ментами, а полицаями звать? - Я тебя сейчас за оскорбление сотрудника полиции головой о ближайший памятник приложу, – уныло предупредил Филатов, услышавший моё предложение. – Не трави душу, а? Уже больше десяти лет прошло, как нас переименовали, а всё равно бесит! - Ладно, ладно, не нервничай, а то блевать начнёшь. После запоя очень славно блюётся, это я тебе по своему опыту говорю. - Да заткнись ты уже, серб, – надрывно попросил Сергей. – Лучше бы ты и дальше в палате сидел и молчал, так хорошо было! - Нет уж, я не дам никому резать мне вторую половину лица, лишь бы ты испытал моральное удовлетворение. Попробуй по старинке подрочить вечерком.       Филатов, не выдержав, резко развернулся, чтобы врезать мне, но слишком быстрое движение привело к тому, что он позеленел ещё сильнее, а затем согнулся над оградкой, извергая желчь, кофе и ещё какую-то дрянь из своего желудка. Данка, с сочувствием посмотрев на как следует протошнившегося парня, вынула из рюкзака поллитровую бутылку с водой и протянула ему. - Полегчало? – спросил я, когда Сергей попил воды и отмылся от остатков рвоты. - Вроде, да, – кивнул он. – И всё равно ты сволочь! - Я хуже, – мне показалось важным уточнить эту маленькую деталь. А то решит ещё, что я устроил ему избавление от органической дряни исключительно по доброте душевной, а не из-за вредности характера. – И ты это знаешь. Пей водичку, обезвоживание приводит к отмиранию клеток мозга, так в журнале «Мэнс Хэлс» писали.       Филатов не стал спорить. Допил воду, оставил бутылку у ограды, не желая мучиться с проблемами её утилизации, и повёл нас дальше. Когда мы дошли до Протасова, выглядел наш провожатый уже намного лучше. А вот окружающий нас пейзаж – нет. От могилы с двойной начинкой не осталось почти ничего – вместо неё в земле зияла глубокая дыра, надгробие раскололось на части и его обломки валялись в радиусе пяти метров от уничтоженного захоронения. Ограда завалилась на землю, а на ближайших соседних участках поверх перекошенных крестов и памятников лежали комья земли и каменная пыль. - Охранники целы? – только и спросил я, представив себе мощность взрыва. Это была явно не одна граната… - Цел. Его оглушили и отволокли в сторону, сейчас в больнице обследуется, – хмуро ответил Протасов. Возле дыры в земле он стоял едва ли не в гордом одиночестве, только двое сотрудников полиции и несколько людей в гражданском, скорее всего – судмедэксперты, обследовали местность. – Этой ночью только один сотрудник дежурил. У меня из-за твоих проблем, Вьештица, уже на городское патрулирование людей не хватает! Ещё и дознавателя из-за тебя лишился... Теперь вот – рядовой сотрудник в травме отлёживается. Хорошо хоть парня только по башке чем-то саданули, а не прирезали, иначе его смерть была бы на твоей совести! - Какой человечный террорист, – я покачал головой. – Гуманный.       Олег за моей спиной фыркнул, услышав намёк на наш ночной разговор. - Где ты вчера был, Вьештица? Твоя сестра? Морев? - Они – дома. А я Ивана Сергеенко навещал. Я ему ящик пива был должен. Вы поэтому мне вчера названивали, господин полковник? - Не поэтому, – процедил он. – Вчера могила была ещё цела. А ночью ты где шлялся? - Спал я! Или вы считаете, что я решил подорвать эту могилу, чтобы она никому из нас не досталась? Интересно, чем? Делать взрывчатку из сахара и марганцовки я не умею. - Я обязан был спросить, – отмахнулся он. – Ты зачем сюда… – он покосился на Олега, сообразил, что без стопора в виде Захара, имеющего возможность страхом воздействовать на парня, того лучше не злить, и куда более спокойным тоном сказал: – Лучше бы ты один приехал. - Вы нам позвонили, когда мы по городу ехали. Что ж мне, сестру с её женихом надо было из машины выкидывать, чтоб не нервировать вас? Да и предупреждать надо – у меня от обезболивающих препаратов мозг не очень хорошо работает, никакой догадливости не осталось! - Потише, Вьештица. Не хами! А вообще, я смотрю, ты не очень-то расстроен тем, что тело твоего отца уничтожено, – он с подозрением глянул на меня. – Может, ты действительно… - Думаете, это я оглушил охранников, выкопал останки Лазара, а затем устроил взрыв, пряча следы? Я, конечно, бываю неадекватным, но не настолько, чтобы бомбить гранатами кладбище. Не стоит вешать всех собак на одного серба. Зачем вы, Алексей Владимирович, вообще меня сюда вызвали? Хотели продемонстрировать эту воронку? Не впечатляет. Мелкая. На своей малой родине я и побольше видал, что на сербской, что на кавказской. И там, и там эхо войны до сих пор гуляет. - Хватит паясничать, – Протасов начал заводиться. - А что мне ещё делать? Всё похерено, всё! – я взорвался, искренне вываливая на полковника всю ту злость, что успела накопиться за время моего пребывания в Дягильске. – Мне что, коло плясать от счастья? Ну да, тут как раз местечко освободилось, есть где разгуляться! Что с останками отца – неизвестно, Леонида Морева вы отпустили на волю, хотя этот пидор-подкаблучник должен был чалиться на киче до второго пришествия, а я всё ещё торчу в этом городе, хотя мог бы наслаждаться цивилизацией в Питере, где есть кино, пиво и красивые женщины без сбоев в нейронных связях головного мозга! - Откуда ты узнал про Леонида? – Алексей Владимирович, как опытный полицейский, вычленил из моей речи самую «подозрительную» претензию и тут же вцепился в неё. - Сергеенко рассказал. Я же встречался с ним вчера, – процедил я, «закладывая» Ивана. – Так вы весь вчерашний вечер мне названивали, чтобы об амнистировании Морева рассказать, о взрыве могилы, или просто приятных снов пожелать хотели?       Протасов молчал. Он смотрел на меня то ли как на полудохлую гусеницу, которую ему ничего не стоит окончательно уничтожить, то ли как на опасное животное, к которому лучше не соваться, а обойти по широкой дуге, не делая резких движений. Он помнил, что за гранату я схватился ещё не зная о том, что она учебная. - Напишешь заявление? – спросил он, указывая на моё лицо. – Леонида надо убрать. - А что, у нас люди перестали случайно с лестницы падать? - Ты хоть думай, что говоришь, – зло прошипел Протасов. Я только ухмыльнулся.       Значит, не может. Анечка не поймёт, не поверит в «случайное» падение с лестницы или отравление несвежими шпротами, да и питерский адвокат всю кровь выпьет, не даст порадоваться жизни после устранения конкурента. Сцепились жаба с гадюкой, защитили-таки верного рыцаря! Но насколько же сильно начальник Дягильской полиции готов прогнуться, лишь бы Анна Морева стала принадлежать ему? И главное – почему?! Ну, обычная же тётка! К тому же, не особо молодая – сорок пять лет это не двадцать, да ещё и двое родов за плечами. И психопатия. И зацикленность на собственном отце. И ещё несколько десятков пунктов списка под названием «Почему Анна Морева является полоумной опасной сукой». - А смысл писать заявление? – спросил я, вынимая пачку папирос. – Кто сможет подтвердить мои обвинения? Полина? Её не было рядом, ваши сотрудники отвели госпожу дознавателя к лодкам. Олега и Данки «не было», и мы договаривались об этом. Вмешивать их я никому не дам, а Данку, к тому же, не позволит привлечь к вашим разборкам ещё и сербское посольство. Анна не станет выступать против мужа, а ваши сотрудники не смогут стать свидетелями по делу о нападении на меня. Я пробежался бегло по статьям и комментариям к ним – суд двояко относится к показаниям следователей, дознавателей и сотрудников полиции, когда они, будучи участниками задержания, выступают как свидетели. Вы, Алексей Владимирович, сможете повлиять на суд, чтобы показания Филатова и Сергеенко, а также ещё пары ваших парней, были приняты как действительные?       Протасов лишь стиснул зубы, признавая свою беспомощность в этом вопросе. Адвокат Леонида – дорогой, опытный, хитрый – разобьёт показания полицейских в пух и прах. Молодец Анечка, расстаралась для своего муженька! Надо было Протасову её к койке привязывать или снова транквилизаторами закармливать, чтобы она не додумалась вызывать из Питера правозащитника для Лёни. Не догадался полковник, пожалел свою даму сердца! - А надругательство над захоронениями ему нельзя предъявить? – спросил Олег, которому тоже не нравился тот факт, что его бывший отец оказался на воле. - Прежде чем выяснять степень причастности Морева, нужно выяснить, что тут вообще произошло. Сам видишь, как это «просто», – полковник кивнул в сторону едва не ползающих по земле сотрудников экспертного отдела. – Я звонил твоему от… Леониду, он обещал приехать в отделение к двенадцати, но до встречи с ним я должен успеть обсудить всё с Вье… с вами. Я уверен, что Морев выкрутится и в этот раз, но надо же придумать, что с этим придурком делать! Это, вообще-то, и в ваших интересах. - Я – за случайное падение с лестницы, – тихо сказал Олег, глядя в сторону. - Слушайте, а как Леонид собирался выбраться с Харавасаари? Ну, довёз его нанятый водитель, помог выгрузить весь скарб, – я почесал краем папиросной пачки небритый подбородок. – А дальше? Он обменялся номерами с хозяином моторки? Вы вообще видели на берегу лодку, когда приехали на остров? - Леонид сказал, что арендовал её, и владелец это подтвердил. К чему вообще твой вопрос? - Ну, владелец ведь может изменить свои показания, если оплата не была сделана банковским переводом. Наличку так трудно отследить, а лодку так легко украсть… - Я уже думал об этом. К сожалению, оплату лодки Леонид осуществил переводом денег на счёт. Тухляк... - Почему вы не хотите предъявить ему за похищение Анны и незаконное удержание? Она не в себе – назначьте ей представителя, своего прикормленного адвоката, и пусть уже он топит Лёнечку!       Протасов снова заскрипел зубами, и я понял, что эта ветвь развития также оказалась тупиковой. Мы с Олегом переглянулись – кажется, у полковника тоже обнаружились отклонения в работе нейронных связей мозга. Вместо того, чтобы добиться признания Анны недееспособной и начать работу с выгодным ему адвокатом, он упорно продолжал топить самого себя, играя в любовь и заботу. - Зашто сте сви тако глупи! – взорвалась вдруг Данка. – У Маринином стану је пронађена дрога – нека нађе и Леонид. Проверите његове странице на друштвеним мрежама, сигурно ће искочити или порнографија, или видео са овим, вашим, како је... Отвальне? Или нека музика која је забрањена у Русији. Недавно је проваљено у нашу кућу – шта, овај наговештај вам неће дати ништа? Да ли сте већ заборавили како подметнути доказе?       Теперь мы смотрели на Данку все трое. Молча. Олег – с восхищением. Я – с недоумением. Когда это она успела так много узнать об особенностях российского «законного» воздействия на неугодных граждан? Потом вспомнил, что эти методы одинаковы в любой стране мира, и недоумевать перестал. - Что… сказала твоя сестра? – напряжённо и с подозрением спросил Протасов. - Предложила пути воздействия, обычно применяемые к либеральным оппозиционерам, – пояснил я, вытаскивая папиросу. – Действительно, зачем упираться рогом именно в текущую ситуацию? Можно ведь пойти и окольным путём. Тем более, что есть прекрасная лазейка в виде амфетаминовой дряни, найденной в квартире Марины… - А это ведь дельная… Твою мать, а ты что тут делаешь? – голос полковника, уже начавшего было улыбаться подобно сытому крокодилу, круто сменился со злорадного на обеспокоенный.       Я резко обернулся и понимающе хмыкнул, увидев причину удивления Протасова – по дорожке между оградками к нам неспешно шла Полина. Она была одета в гражданское и выглядела куда лучше, чем вчера, когда я приехал к ней. На посвежевшем лице алели накрашенные губы, под подведёнными чёрным глазами отсутствовали тёмные круги. Зелёное короткое пальто, синие яркие джинсы, ботинки на каблуках – госпожа дознаватель словно пришла в кафе, на посиделки с подружками, а не на кладбище, где полоумный Морев устроил диверсию.       Я мысленно выдохнул – опасения Данки оказались напрасными и Полина явно не собиралась впадать в депрессию после нашего вчерашнего общения. Вон, даже ботиночки новые успела раздобыть, я не видел их вчера в коридоре среди обычной скромной обуви. - Добрый день, Алексей Владимирович, – поздоровалась Полина с ним, подходя ближе. – Мне Филатов сказал о том, что здесь случилось. Вот я и не усидела дома. - Ты в отпуске, – чуть раздражённо напомнил он. – И должна «гулять» ещё две недели! Полина Сергеевна, если вам так скучно сидеть дома, то я вам быстро организую веселье – проверку у психотерапевта и курс лечения, без которого не допущу до службы! - Случайно не в той же клинике, где Анна Захаровна отдыхает? – хмыкнула она. Протасов был готов взорваться в ответ на подобное, более чем неожиданное хамство со стороны подчинённой, но я не дал ему ничего сказать. - Добрый день, Полина. - Добрый, Радован, – кивнула она. – Странно, что ты его таким считаешь. Видно, ты не очень расстроен тем, что останки твоего отца разметало по всем окрестным могилам? - Люди строят, турки – рушат, – почти равнодушно ответил я. – А Лёнечка ещё хуже турка. - Сербская мудрость? - Жизненное наблюдение, – я ответил ей, едва сдерживая улыбку. Полина решила атаковать! Ощетинилась шипами из сарказма и язвительности, и искренне считала, что сможет таким образом ранить тех, кто обидел и оскорбил её – меня и Протасова. Но полковник был толстокожей скотиной в погонах, которая не потерпит от своих сотрудников нарушения субординации, а я – просто толстокожей скотиной. – Красиво, правда? – я обвёл рукой кладбищенский пейзаж.       Рыже-алые деревья, чугунные решётки оград, потемневшие кресты и массивные памятники, с которых сурово смотрели лица ушедших из жизни людей. Когда-то они улыбались и дышали, а теперь покоились в земле, и от них остались лишь мрачные фотографии, напоминающие о том, что смерть – дело важное и серьёзное, не терпящее насмешек. Я был в корне с ними не согласен. Важность заключалась в потере и горе, а не в самой смерти. Иногда – в процессе умирания, как в пути, ведущем к конечной цели. А смерть... что – смерть? Всего лишь прекращение! Это живым нужна суровость лиц покинувших их людей, иначе они, глядя на улыбающуюся морду почтенного покойника, скорбеть полноценно не смогут.       Лучше бы вообще эти фотографии не клеили! - У тебя... своеобразный вкус, – скривила алые губы Полина. Я согласно кивнул. - Не спорю. Вечно мне всякая пакость нравится – то папиросы, то несвежий медвежий жир. Хотя чего это я о всякой пакости говорю? Извини, Полина, я не сказал сразу – ты сегодня прекрасно выглядишь. Красиво.       Терёхина вздрогнула, заметив неприятное сходство моих сравнений красоты, а ещё – кривую из-за швов ухмылку. А ведь я пытался казаться искренним и добродушным. - Сп-пасибо, – выдохнула она, неотрывно глядя на меня со страхом, надеждой, обидой, злорадством и сожалением.       Эта дикая смесь эмоций заставила меня пожалеть о том, что рядом с нами слишком много людей и нет ни одного укромного места. - Раде, само остани мирна, добро? – тихо протянула Данка. – Ти ипак ниси Декстер, немој да плашиш ни мене ни друге људе. Полако! - Ты ещё «фу» ему скажи, вдруг подействует, – тихо буркнул Олег, осторожно отходя в сторону. – Мы… пройдёмся, по сторонам посмотрим. Погуляем. - У близини, - уточнила Данка, поддерживая своего парня. - Ты, Радо, зови нас, если что. Хорошо? - Как? Орать на всё кладбище? – я достал из кармана разбитый телефон и показал ему. – Могу начать колотить этой штукой по оградам. Услышишь морзянку – беги на звук. Три коротких, три длинных, три коротких удара. Запомнил? - Лучше ори, – печально посоветовал Олег и, подхватив Данку, поспешил оставить нас с Полиной вдвоём. Протасов уже не считался и не был хоть кому-то нужен. - Алексей Владимирович, вы же не будете против, если я ненадолго уведу от вас господина Вьештицу? – немного нервно спросила Полина. - Свои личные вопросы следует решать в нерабочее время! - Так я в отпуске… – уже более спокойно возразила она. Протасов махнул рукой и, велев вернуться через двадцать минут, направился в сторону роющих носом землю полицейских, собираясь узнать о ходе поисков. – Ну, пройдёмся, Радован? - Почему бы и нет. Есть что-то подростково-романтичное в утренних прогулках по кладбищу. Не находишь? - Нет. И я не погулять тебя зову. Я хочу показать тебе одно место, – Полина указала рукой в сторону, противоположную той, где работали её коллеги. – Это там. Недалеко. - Тогда вперёд, – я предложил ей руку, и госпожа дознаватель невесомо обхватила ладонями моё предплечье.       Мы пошли по дорожке между могил, под руку, как чинная влюблённая пара. Интересно, листья на деревьях иссыхали по естественной причине, или от Полининой злости и моего равнодушия? - Ты невероятная скотина, Радован, – проговорила Полина через несколько минут тишины. - Спасибо, – тепло поблагодарил я. – Ты первая, кто назвал меня невероятным! - По поводу «скотины» замечаний нет? - Ни одного, – я пожал плечами. Мне было интересно – почему хорошие девочки вроде Полины так крепко западают на сволочей, вроде меня? Что это – желание компенсации, притяжение противоположностей или глупость? Внимание женщин, подобных Марине Моревой, было куда как более оправданным! – Так куда мы идём? - В одно примечательное место… – тихо произнесла Полина. – Ты так упорно искал своего отца, что мне самой стало интересно узнать о нём хоть что-то. - И? – я насторожился. - Я не смогла добыть много информации о нём, официальные источники пусты, а все свидетели мертвы, – она хмыкнула. – Но кое-что разузнать мне всё же удалось. Особенно после того, как к этому кладбищу оказалось приковано внимание моего начальства. - Чем же тебя так заинтересовал Лазар Вьештица? - Не знаю… Может, тем, что он – твой отец, а сыновья обычно многое берут от своих отцов? – она пожала плечами. – Вольно или невольно, но они очень похожи на них. К примеру, как Олег на Захара… - Прости, что? – я почувствовал, как по спине пробежал холодок, а стук каблучков Полины приобрёл металлический отголосок. Знакомый, до боли въевшийся в мозг.       Стук. Стук. Стук... - А разве это не так? – беспечным голосом произнесла девушка. – Внешность, повадки, даже предпочтения… Олег настолько сильно привязан к твоей сестре, что этим напоминает Захара с его помешательством на Анне. И что тот, что другой, оба готовы делать всё, что скажет им их женщина. - Очень интересное наблюдение, – процедил я. – Но лучше оставить чужие пристрастия, иначе можно стать похожими на старух-сплетниц, пересмотревших вечерние ток-шоу. - Ты ревнуешь? – почти искренне удивилась она. – И кого к кому? Сестру, которую у тебя отобрал чужой мужчина, да ещё и психически нездоровый, или Олега, ходящего за тобой хвостом, как… - Полина, – ласково протянул я, поглаживая её руку. – Ты начинаешь нравиться мне всё больше и больше. Умная, красивая, а главное – знающая, когда стоит заткнуться, женщина. Цены тебе нет. - Не злись, – она снисходительно отмахнулась. – Считай это тренировкой твоей выдержки. Тебе в скором будущем предстоит выслушать и не такое по поводу вашего замечательного «Тройственного союза». - А ты хочешь быть Францией? – с усмешкой спросил я. – И с кем же вместе ты создала «Антанту»? - Может быть, и хочу. Мне всегда нравилась французская эпоха Просвещения и её стремление к знаниям и справедливости. Как сказал Вольтер – «Да объединятся наши братья, чтобы сделать людей как можно менее неразумными». - О просвещении я знаю только то, что оно пишется через букву «е», а не «я», так как проверочным словом является «свет». Мой школьный курс был достаточно убог, его едва хватило на основы грамматики! - Никогда не поздно узнать что-то новое. Ладно, мы уже пришли. Вот, Радован, – она указала на несколько могил, выглядящих новее и лучше, чем многие другие на Дягильском кладбище. Они были вымощены плиткой, ограды представляли из себя нечто более крепкое и надёжное, чем кривоватые чугунные загородки, а памятники и их обрамление создавали, явно ориентируясь на сады Петергофа. Под ногами вместо утоптанной земли расстилался ровный бетон, на котором алели ольховые листья.       Дорого. Богато. Бессмысленно. - И? - Это новая часть кладбища, её стали осваивать ближе к нулевым, когда в стране появились деньги. Для того, чтобы расширить территорию, были снесены хозяйственные постройки. Я смотрела старый план кладбища. Вот здесь, – она указала на могилу, где в обнимку с крестом рыдал высеченный из мрамора ангел в полтора человеческих роста, широко раскинувший каменные крылья, – раньше стояла сторожка кладбищенского копача-могильщика.       Я почувствовал, как горло перехватила невидимая рука и нежно сжала его, мешая дышать. - Ты никогда не думал о том, как Леониду удалось в одиночку дотащить тело твоего отца до кладбища, да ещё и зарыть его, успев всё за одну короткую ночь? Может, он перетаскивал его в несколько заходов, по ночам, прятал труп... например, в кустах или в той же самой сторожке! Представляешь себе, как выглядел через несколько суток человек, которому перерезали горло? Ты не думал о том, что Леонид должен был обладать очень крепкими нервами и достаточным упрямством, чтобы сотворить подобное? - Не думал и не собираюсь. С меня достаточно итога его необдуманных действий. Мой отец мёртв. - И не только он. Видно, аура смерти передалась тебе генетически. Иначе почему вокруг тебя погибают люди? – с лёгкой, невесомой усмешкой, спросила Полина. Она отпустила мою руку сделала шаг в сторону. Ещё один.       Я услышал три еле слышных стука, металлических, пробивающихся ко мне со дна чужой памяти. Снова. И снова. - Такое случается с людьми, Полина. Уж ты-то, как полицейский дознаватель, обязана это знать. - Я много чего знаю. - Да, я заметил. Особенно это касается того, что ты не могла слышать, потому что после того, как я отобрал у тебя гранату, тебя увели на берег, к лодкам. И если подробности смерти Лазара ты ещё могла узнать у своих коллег, то ни один из полицейских не стал бы рассказывать тебе о том, что я раскрыл перед семьёй полоумных извращенцев. Эти подробности... не для лишних, тем более дамских, ушей. И Протасов бы тоже промолчал, не в его интересах распространяться о родственных связях Олега и Захара, – я шагнул к рыдающему ангелу, прекрасному, но до отвращения пошлому. – Ты так хотела, чтобы я припарковал свою машину подальше от твоего дома только потому, что не хотела каких-либо сплетен о своей личной жизни? Или тебе было нужно, чтобы я, возвращаясь к ней ночью, оказался один в безлюдном тихом месте? - А ты как думаешь? – она склонила голову набок, растянула губы в довольной, но чуть отстранённой улыбке. Я понял, что меня бесит подобная манера ведения разговора. То ли тонкая издевка, направленная на раздражение нервов собеседника и удовлетворение собственного болезненного чувства превосходства, то ли банальная глупость, когда собеседник не знает, что сказать, и пытается изобразить высокомерную загадочность. - Я думаю, что ты – мстительная и ревнивая сука. Причём ревнуешь ты не конкретных людей, а возможность, которой у тебя нет. - Да ладно? – с той же интонацией протянула она. - Спорим, что Олег нравился тебе, пока вы учились в школе? Только вот этот красивый парень оказался «дурачком», разочаровал тебя, а потом вдруг выяснилось, что он вполне нормальный мужик, но он к этому моменту уже выбрал себе женщину. Тоже полицейскую, кстати, что ещё обидней. А ещё есть я! Тоже в твоём вкусе, но ещё большая сволочь – на тебя даже не взглянул, а вот шлюху-наркоманку поимел несколько раз, аж на половину большой упаковки гондонов. Никто не выбирает тебя, хотя ты сама ни словом, ни жестом не даёшь понять, что вообще хочешь войти в число тех, из кого можно выбрать. Вы выглядите так сурово, госпожа дознаватель! – засмеялся я, глядя на печальный лик ангела.       Angélica archangélica.       Энгельберг.       Подходящее название для этого города. Можно сказать, что Дягильск был самым настоящим карельским аналогом Лос-Анджелеса, ещё одного города ангелов – насилие, наркотики, убийства, интриги и море кровосмесительного безумия, покрытые тонким финнно-угорским флёром.       Моя бабушка выбрала хорошее место для изучения фольклора. И сама стала его частью… - Очень занимательные домыслы. Очень самолюбивые, Радован. У тебя настолько высокое мнение о себе? - Нет. Низкое – о тебе, – только и успел сказать я, прежде чем услышал громкий, раздавшийся прямо над ухом стук. Я качнулся в сторону, пытаясь выяснить, что это могло быть, но вслед за стуком прозвучал выстрел. Он был негромким, не слышалось ни отголоска, ни железного лязга. Вакуумный щелчок, порождённый глушителем. Я вздрогнул, цепенея от злости и боли, а затем с чувством произнёс, неторопливо оборачиваясь к своему убийце: – Лёнечка… да когда ж ты уже уймёшься, паскуда ты трусливая?       У меня до сих пор болела изрезанная щека, каждый день я просыпался от того, что лицо саднило и дёргало, а левым веком было больно моргать. Я не пил обезболивающие потому, что иначе пришлось бы отказаться от пива и ракии, но, судя по всему, мне предстоял новый период трезвости, так как без анальгетиков жизнь стала бы совсем плоха – правое бедро жгло и дёргало от прошедшей по касательной пули. Какое счастье, что Морев – отвратный стрелок. Не смог попасть в меня с пяти шагов. Или я – счастливая сволочь, вовремя отвлёкшаяся на фантомный, запечатлённый на подкорке сознания звук.       Он стоял возле соседней могилы, где над огромным памятником в виде раскрытой книги печально свесила ветви гранитная берёза. Встрёпанный, нервный, одновременно и переполненный радостью и жмущийся от страха огрызок себя прежнего. Побитый, с кривым носом и огромным кровоподтёком на лице в том месте, где я приласкал его лопатой. Красавчик... - Мазила, – я сплюнул на бетон и полез в карман куртки за папиросами. - Не дёргайся! – просипел Лёнечка, снова наставляя на меня пистолет. - Или стреляй, или не мешай курить, – отмахнулся я. У меня был проблема посерьёзней слетевшего с катушек отчима Олега – по джинсам расплывалось багровое пятно и злость во мне начала становиться сильнее боли, потому что шкура заживёт, а штаны придётся покупать новые! Прощайте две тысячи, и это в том случае, если мне повезёт найти недорогие, но качественные джинсы. А если нет? На мой рост штаны найти не так просто, вечно всё на дылд, вроде Олега, шьют, и придётся мне носить больничные треники... Настроение упало ещё ниже и я, зло щёлкая зажигалкой, спросил: – Что тебе надо, убогий? - Ты… ты разрушил всю мою жизнь… - Опять та же песня, – я вздохнул и рвано затянулся. – Сами! Вы всё сделали сами! Накосячили, наследили, насрали под себя, не сняв штаны, а теперь пытаетесь обвинить меня в том, что я указал на ваши обгаженные пелёнки. Идиоты… Может, стоило жить по-человечески, чтобы теперь не нужно было сокрушаться по потерянным зазря годам? Ну, или выбирать себе нормальную женщину! - Не смей! – тонко взвизгнул Лёня и снова выстрелил, промазав метра на два. Мне бы порадоваться его косоглазости, но, почему-то, захотелось закрыть лицо ладонью, чтобы не видеть этот стыд. – Захлопни пасть и не смей вякать на мою жену! Я не позволю тебе причинить Анечке боль ещё большую, чем ты уже ей причинил!       Я чуть не подавился папиросой. В моей голове никак не укладывался смысл происходящего – вздумай Леонид мне отомстить, я бы это понял. Но он по-прежнему защищал свою жену, и я не мог понять, от чего именно! - Анна Захаровна просила тебя вернуть ей сына, – милостиво разъяснила мне Полина, вдоволь налюбовавшись моим ошарашенным лицом. Она стояла в двух шагах от меня и откровенно наслаждалась происходящим. – Когда ты уже начнёшь уважать женские просьбы, Радован? - Смотря какие, – я закусил гильзу и сцепил зубы, пытаясь унять бьющуюся внутри злость. – Объясни мне, ты, кусок идиота – зачем твоей жене нужен сын, которого она не хотела и не любила никогда? Просто раскрой тайну, а то ведь так и помру в незнании! - Олег нужен Ане потому, что теперь, после смерти Захара, этот недоносок единственное, что у неё осталось! Она хочет его и, значит, получит. Тем более, что без Анечки и её влияния он скоро сам окончательно оскотинится! Ты даже не знаешь, как мы жили, пока ты не припёрся из своей чёртовой Сербии! – с горечью произнёс Леонид, нервно перебирая пальцами по рукояти пистолета. – Думаешь, Олег – несчастная жертва, затраханная собственным дедом? - Отцом… - Заткнись! – он выстрелил снова, и бетон возле моих ног взорвался фонтанчиком пыли и осколков. Ну вот, пристрелочная «вилка» сделана, следующая пуля, если Леонид не совсем косой, снова попадёт в меня. – Из-за него мы жили в постоянном напряжении, всё время ожидали, что он опять выкинет! Мальчишка рисовал какую-то дрянь, подглядывал за одноклассницами, а пока учился в институте, то принимал наркотики и пил, и Захару пришлось забрать его оттуда. Этот ублюдок убил нашу собаку только потому, что его бесило её тявканье, и я не раз находил в его комнате находил в его комнате ножи и заточенные отвёртки. Первого парня Марины Олег столкнул с обрыва в озеро, а второго избил. В шестнадцать лет он сбежал и несколько дней прятался в заброшенном недострое, нахватался блох, как поганая псина, и Захар несколько дней приводил этого недоноска в божеский вид! Его надо лечить, а не жалеть. Аня знает это! Она боялась собственного сына, того, что он родился полоумным и жестоким психопатом, но Анечка воспитывала его, и даже когда ублюдок вырос и смог жить хоть как-то самостоятельно, она приглядывала за ним, навещала, старалась учить его чему-то хорошему.       Я молчал. Мне хотелось спросить – хоть раз кто-то пытался отвести парня к врачу, чтобы понять, что все его действия, по сути, всего лишь компенсация происходящего с ним кошмара? Хорошему его учили… Лжецы, лицемеры, кровосмесители и ублюдки! Что они могли дать сходящему с ума подростку? Чудо, что он не захотел следовать по лёгкому пути, позволив одержать верх обиде и ненависти, а пожелал остаться при своём уме, больше десяти лет по кускам склеивая переломанную, распадающуюся обломками психику.       Ревность к сестре, которую он когда-то любил, но которая отказалась называть его братом… Насмешки и издевательства со стороны её ухажёров, о которых Марина сама рассказывала мне... Попытка забыться в опьянении и не помнить всего, что происходило раньше… Желание сбежать в свой уютный маленький мир, где никто не тронет и не обидит… Не предаст. Страх, переросший в ненависть и намерение защититься любой ценой... Интересно, как Захар наказывал Олега, когда ему становилось известно о том, что пацан прятал у себя под матрасом средство борьбы с «любимым» дедушкой? А ведь парень и сам мог порезаться, не выдержав подобной жизни и поддавшись желанию прекратиться. Чудо, что он не сдался! С кем бы тогда Данка досматривала «Бродчерч»?..       Нет, они не пытались помочь ему – главным было скрыть «болезнь», зашлифовать её, чтобы отклонения Олега не были слишком заметны, чтобы благородное семейство Захара Матросова смогло сохранить репутацию, заодно не признаваясь в собственных грехах, тайных и явных. Анна заботилась не о сыне, нет, ей нужно было проконтролировать его, чтобы ничто не выплыло наружу. Чтобы и папенька её, хер моржовый, был доволен, и «дитя греха» не особо об этом самом грехе напоминало. И Лёнечка что, действительно рассчитывал на то, что его «откровения» меня напугают?! - Ну и? Ты надеешься, что, убив меня, решишь проблему? Поэтому решил скооперироваться с Полиной? Мне вот интересно, кто из вас стал инициатором создания «Союза Спасения от Сербской Сволочи»? Просто ваша совместная деятельность выглядит крайне подозрительно после событий на Харавасаари. Особенно в свете того, что вы объединились ещё до моего визита к Полине. - Неужели ты забыл то, что я только что тебе рассказала? Да объединятся наши братья, чтобы сделать людей как можно менее неразумными, – произнесла Терёхина, немного самодовольно глядя на меня. – Иногда, Радован, неразумность устраняется девятью граммами свинца. А жажда справедливости способствует не только объединению, но и прощению. Впрочем, мне и прощать-то почти нечего! Если ты не забыл, то гранату без чеки мне дал не Леонид Валерьевич, а его жена. К господину Мореву у меня нет никаких претензий! Наоборот, я всецело готова поддержать его желание избавить мир от тебя, чтобы ты не мешал чужому счастью. Ну, и вразумлению, конечно же. - И как же ты собираешься «вразумлять и просвещать» Олега? – сквозь зубы процедил я, исподлобья глядя на довольную своей затеей стерву. - Я – никак. Для этого у него есть отец. Было два, но ты, видимо, посчитал такое богатство несправедливым. Как же! Ведь у тебя не было ни одного… - Олег, этот дебил, слушает тебя, как будто ты на него поводок надел, – процедил Леонид, не обращая внимания на Полину. Его слова отвлекли меня от размышлений о том, что Данка с тёткой Тияной учили меня не бить женщин, и что мой возможный поступок очень бы их расстроил. – Не станет тебя – и у нас получится взять придурка под контроль. - Разбежался. Не станет меня, и вы уже никогда не увидите своего сына, потому что его место займёт очень жестокое чудовище. А если обидите мою сестру, то вместо жестокости столкнётесь с изуверством. Лучше бы свалил ты отсюда, Лёнечка, пока менты не прибежали и не повязали тебя. Тебе ведь на двенадцать назначен визит в отдел полиции? Ну так и езжай отсюда, как раз успеешь добраться. - И пусть вяжут. Раз Аня хочет развод, она его получит. Жену мне не удержать, я даже права такого не имею, если ей не хочется больше жить со мной, но её последнюю просьбу я исполню, – с какой-то затаённой гордостью произнёс Морев и поднял пистолет, пытаясь прицелиться мне в грудь. Я смотрел на гуляющий из стороны в сторону ствол и испытывал почти физическую боль в своих сержантских погонах при виде подобного дилетантства. - Ты поэтому могилу, где закопан Антон Баранов, взорвал? Чтобы меня сюда выманить? - Конечно, – хихикнул он. Его рука тряслась, её тянуло вниз, и я был уверен, что у Лёнечки уже огнём горят мышцы. Всё-таки пистолет – это достаточно тяжёлая вещь, с непривычки у кого угодно руки устанут. Проблема новичков – завышенные представления о собственных умениях, которые, чаще всего, отсутствуют более чем полностью. – А как иначе? По-другому никак... В дом к вам не попасть, хоть я и знаю, где вы живёте. Вечно у вас кто-то не спит и по улице ходит, что, серб, начал сторожа изображать, сестру с Олегом охраняя? Хорошее дело, как раз для такой суки, как ты! А вчера, хотя я так хорошо всё рассчитал, мне не удалось с тобой пообщаться. Почуял меня, да? Я видел, как ты кружил вокруг своей машины. Ты как животное, серб, одной собачьей чуйкой выживаешь! - Каждому своё, – я пожал плечами. Бежать, орать или пытаться нападать на Леонида в надежде выбить пистолет, было бессмысленно. Я не собирался помирать вспотевшим и уставшим. Данка вернёт Лазара домой, позаботится об Олеге. Да, она не даст парню упасть и вытянет – у моей сестрёнки были очень сильные руки. Вдвоём они справятся, смогут всё преодолеть и начать жить. А я… Я же, стоя под дулом пистолета, ни о чём не жалел. Я сделал то, что собирался сделать, и то, что считал нужным. Одно обидно – отцовская лопата осталась дома, было бы неплохо умереть с ней в руках. Интересно, Данка догадается положить её вместе со мной в гроб?       Я сделал ещё одну затяжку, показавшуюся мне самой терпкой и вкусной, и приготовился к выстрелу, надеясь, что косорукая скотина сможет убить меня с одного выстрела. Лёнечка нервно облизал губы, покрепче вцепился в рукоять, и я увидел, как его дрожащий палец давит спусковой крючок. Что-то мелькнуло сбоку от меня. Что-то зелёное и яркое, я успел заметить алое пятно, влажное и похожее на рану. Тихо хлопнул глушитель, а затем раздался женский вскрик, слабый, по-птичьему тонкий, и на меня повалилась Полина. Я машинально подхватил её, не понимая, что происходит, а затем меня сбил с ног Леонид – не сумев пристрелить, он, похоже, решил забить меня рукоятью пистолета.       Мы рухнули на бетон и я едва не расшиб себе голову о него, хорошо хоть кепка смягчила удар. Терёхина безмолвной и обмякшей куклой откатилась куда-то в сторону, но меня меньше всего заботила её судьба. Я пытался оттолкнуть от себя Леонида, пнуть его, но он словно не чувствовал боли и был готов зубами вцепиться мне в горло. А затем что-то оторвало его от меня – я увидел, как он поднимается в воздух, продолжая рычать и тянуться ко мне, и в следующий миг неведомый спаситель с силой швырнул его на ограду той самой могилы с плачущим ангелом, что заняла место отцовской сторожки, и затупленные пики, венчающие кованый заборчик, пробили тело Морева насквозь. Он замолчал. Я смотрел на свисающее надо мной тело, на текущую по чернёным прутьям кровь и запрокинутую голову, на стекленеющие глаза, и ничего не понимал.       Мир качнулся, кто-то осторожно поднял меня с бетона, крепко держа за плечи, и я увидел перед собой чёрную кожаную куртку с белым меховым воротником. - Олег… – тихо проговорил я. - Ты цел? Мне вызвать «скорую»? – полным беспокойства голосом спросил он, испуганно оглядывая меня. – Радо, почему ты молчишь? - Пытаюсь понять, как ты здесь оказался, – честно сказал я, глядя на него. Олег замялся. – Где Данка? - Сидит в машине, ждёт нас и слушает Элис Фрэнсис. А я это... за тобой вот пошёл. Мне… мне не понравилась Полина. Она смотрела на тебя, как… как Захар… раньше… на меня, и я… и она решила увести тебя… мне показалось, что… и тогда… - Что с ней? – я представил себе, что Олег действительно мог сделать с Терёхиной, и даже удивился тому, что он не попытался открутить ей голову. - Не знаю. Плевать, – отмахнулся он. – У тебя нога ранена, надо перетянуть чем-то. Я в кино видел, вроде так надо сделать. - Забей, это касательное, – я перехватил его руку. – Олег. Сейчас сюда менты набегут. - Я знаю. Подожди здесь, – он прислонил меня к ограде, шагах в трёх от Леонида, и, оглядевшись, наклонился к замершей на бетоне Полине. Перевернув её, Олег осторожно похлопал девушку по лицу и она открыла глаза. Судя по тому, что госпожа дознаватель не кричала от боли, а лишь недоумённо оглядывала невесть откуда взявшегося Олега, с ней всё было в порядке. Когда он рывком поднял её на ноги, я увидел, как на зелёной ткани мелькнуло сквозное отверстие с опалёнными краями. Выстрел, от которого я должен был умереть, ушёл в «молоко», испортив одежду сбившей меня с ног Терёхиной, не больше. Так что сознание Полина, судя по всему, потеряла от страха. Ничего, осознание размеров той кучи дерьма, в которую она загнала сама себя, быстро поможет ей очнуться!       Встряхнув Полину, Олег зажал ей ладонью рот, не позволяя кричать, и тихо, медленно заговорил, глядя в её остекленевшие до состояния зеркала глаза. - Ты скажешь Протасову, что пыталась самолично спровоцировать этот кусок мяса на какую-нибудь глупость, – он кивнул в сторону свисающего с ограды тела. – Ты скажешь, что специально подставила Радо под выстрел, лишь бы посадить моего от… Морева. Ты скажешь, что спасла Радо, оттолкнув его в последний момент в сторону, а Леонид сам напоролся на штыри. Запнулся о бордюр. Поняла?       Полина тупо смотрела на Олега, никак не реагируя на его слова. Он легонько встряхнул её, от чего растрёпанная голова мотнулась в сторону, и тихим, въедливым голосом спросил снова: - Ты поняла?! Кивни, если да.       Она молчала. Взгляд стал осмысленным и злым. Может, я и остался жив, но навредить мне она всё же смогла – спасая меня Олег подставился так, что его теперь могли ждать лишь десять лет тюремного заключения. Я качнулся вперёд, с трудом сделал шаг, преодолевая резкую боль в бедре, а затем сделал ещё один. И ещё. Я положил Полине ладонь на шею, у основания черепа, и чуть сжал пальцы. Как вчера. - Ты мне должна – за то, что я чуть не сдох. За то, что от твоих действий могла пострадать моя сестра. И ты сделаешь так, как велел тебе Олег, потому что иначе, Полина, в Дягильске снова кто-то исчезнет. А в промежуток времени между исчезновением и обнаружением останков, этому кому-то будет очень и очень больно, – прошептал я ей на ухо. – Как мне сейчас. Как было больно тогда, когда я понял, что моё отравление – твоих рук дело, прекрасная моя госпожа дознаватель. И подумай вот о чём – Леонид ведь мог и попасть в героического сотрудника полиции, своим телом закрывшего мирного гражданского свидетеля чужих преступлений. Тебе воздадут посмертные почести, может, даже памятник красивый поставят и проводят ружейным залпом, и я стану первым, кто бросит на твой гроб горсть земли с гвоздями. А может, я остановлюсь на идее таинственного исчезновения и познакомлю тебя с тем, что творится в моей больной, полной мстительных мыслей голове. Ожидание смерти очень способствует развитию идей воздаяния, а свет твоего «просвещения» позволяет выбраться на волю всем тем прекрасным фантазиям, которые я долгие годы держал в самом тёмном углу, – под конец мой голос сорвался на хриплый, полный искренней радости смех.       Вдалеке слышались крики приближающихся полицейских, я смог даже различить рёв разозлённого Протасова. У нас оставалось секунд тридцать, не больше. - Ангел нас хорошо закрывает, никто не увидит, если вдруг мертвец выстрелит в тебя. В спину, – я чуть сжал пальцы. – И тем более никто не увидит, как ты исчезнешь из собственной квартиры, куда так редко приходит твоя мать, и в которой даже не живёт кошка. Ты меня понимаешь, госпожа дознаватель? – Полина затрясла головой, выражая согласие и заодно пытаясь избавиться от ладони Олега. – Не забывай, моја драга, я знаю, где ты живёшь. А если думаешь, что сможешь спрятаться, то вспомни – я ведь умею искать.       Мы нависали над ней, давили, мучили бедную девочку. Умную, хитрую суку, которая дважды едва не отправила меня на тот свет. И она, эта слабая, сумасшедшая тварь, держала в своих руках верёвку, способную удавить и меня, и Олега. - Я всегда найду тебя, Полина, если за тобой останется хоть одна капля крови моей семьи. Моей Данки. Моего Олега. Ты меня поняла? – я осторожно прижался губами к её виску. От волос Полины пахло прелью, цветами и пылью. Она вздрогнула, закрыла глаза и из-под накрашенных век потекли слёзы. – Олег…       Он осторожно убрал со рта Полины ладонь и поспешно начал стирать с кожи отпечаток алой помады. - Поняла, – прошептала она. А что ей ещё оставалось делать? Отвечать по закону за две провальные попытки убийства? И пусть первую мы доказать никак бы не смогли, то вот вторая была настолько очевидной, что Полина, вздумай играть против нас, сама себе вырыла бы яму. - Радо, – тихо позвал Олег и я резко повернулся к нему. Полицейские почти добрались до нас. Что такого важного он решил мне сказать прямо в этот момент, рискуя быть услышанным кем-то посторонним, да хотя бы той же Терёхиной?! Судя по загнанному, отчаянному выражнию лица Олега, это было более чем важно! – Я слышал, что оте… Леонид тебе рассказал. Это… всё правда. - И что? – я пожал плечами. Слова парня, больше похожие на подобие исповеди перед казнью, ничего во мне не затронули. Ни облегчения, ни сожаления. По телу раз за разом проходила дрожь, но это, скорее всего, из-за настигшего меня нервного отката. Я ведь действительно был готов умереть… – Ты думаешь, это что-то изменит? - Я многого не говорил, я боялся признаться и, если ты не захочешь… – начал он, с трудом вытягивая из себя каждое слово, но я прервал его, легонько пнув по ботинку. Пнул я его раненой ногой, чтобы не потерять опору, и этот жест доверия и поддержки стоил мне километра сожженных нервов. - Херню не неси. Тоже мне – Карельское исчадие Ада, – выдохнул я и, протянув руку, крепко сжал плечо Олега. Мне захотелось смеяться. Я с трудом сдержал себя, и вместо смеха из меня вырвались слова старой песни, которую Тияна пела в конце семейного праздника. Я повернулся к парню и захрипел, безбожно перевирая мотив: – Јовано, Јованке, крај Вардарот седиш. Јас тебе те чекам, мори, дома да ми дојдеш.       Я жду, когда ты дойдёшь до моего дома.

***

- Я знала, что ничем хорошим эта поездка на кладбище не кончится! – Данка швырнула рюкзак на диван так, что мне стало жаль лежавший внутри «Пентакс». Кажется, ему не только объектив менять понадобится... – Мы собирались отправиться на Валаам, а вместо этого провели весь день в отделении полиции, давая показания по делу о трагическом самоубийстве человека, который пытался убить моего брата и был убит моим женихом. Потрясающе! - При чём тут Олег? – удивился я, снимая кепку и вешая её на крючок возле входной двери. Упомянутый убийца вздрогнул, прекратил развязывать шнурки на ботинках и затравленно посмотрел на Данку. Он неплохо навострился понимать сербскую речь, но, когда Данка, пребывая в расстроенных чувствах, то она начинала говорить раза в три быстрее обычного и шипеть, как раздражённая кошка. Даже мне приходилось прилагать усилия, чтобы не упустить ни одного Данкиного слова. Но вот её настроение – гнев и расстройство – Олег смог понять без проблем.Уровень его эмпатии иногда пугал меня, но зато не позволял ни на миг забыть о том, что я обязан держать себя в руках и следить не только за тем, что говорю, но и как.       Вздохнув, я загнал поглубже рвущееся наружу усталое раздражение. Мама моя, долготерпимая и понимающая Саният, когда же мы с сестрой прекратим ругаться? Я не привык к этому, я так не могу! - Данка, ты не можешь его ни в чём обвинить, уж поверь мне! – проговорил я на сербском, пытаясь одновременно и успокоить сестру, и скрыть от Олега хотя бы часть нашей перебранки. - Может, Полина и способна кого-то обмануть, но не меня! – фыркнула Данка. – Это для Протасова смерть Леонида – мана небесная, ему плевать на всё, кроме мало-мальски вразумительного объяснения. Какое счастье – Лёнечка сдох, весьма удачно решив сделать это при свидетелях и отягчающих обстоятельствах, и Анечке не за чем будет сердиться на своего полковника, потому что в этот раз он оказался не при чём! Даже питерский адвокат не подкопается! Терёхина теперь у полковника самая любимая сотрудница, ещё и звёздочки вне выслуги лет получит! Только в её враньё мне не очень верится. И в ваше – тоже! – сестра подошла ко мне, вцепилась пальцами в мои волосы на затылке и потянула, заставляя повернуться к ней. – Зачем ты пошёл с Полиной? Мы с Олегом специально отошли в сторону, чтобы дать вам возможность поговорить, что бы вы не уходили слишком далеко, но вместо этого ты упёрся с ней в дальнюю часть кладбища, подальше ото всех. От нас! Ни за что не поверю, что ты не догадывался о том, что она с тобой не вчерашние цветы обсуждать собралась! - А как же снисхождение к жертвам моего личного насилия? Или ты уже переменила своё мнение относительно того, кто здесь мировое зло, а кто – святая жертва? - Не передёргивай! - Да я никогда этим прилюдно, тем более при тебе, и не занимался, – огрызнулся я. – Дрочка, знаешь ли, слишком личный процесс.       Данка наклонилась, пытаясь разглядеть хоть искру разума в моих глазах, и досадливо сморщила нос. - Радо, ты что, вздумал назло мне помереть? Захотел таким извращённым способом доказать собственную правоту? - Ты правда думаешь, что я решил застрелиться путём такой сложной комбинации? Данка, ты слишком высокого обо мне мнения. Я планы-многоходовки строить не умею, у меня мозгов на это не хватает. - Но ты же догадался о том, что Полина как-то связалась с Лёней Моревым. Догадался! – с отчаянием воскликнула она. Отпустив, наконец, мои волосы, Данка заметалась по гостиной. Олег с беспокойством следил за ней, не зная, вмешиваться ему или пока что не стоит. Он даже старался не шевелиться, до сих пор не расшнуровав ботинок. – Почему ты ничего не сказал о своих подозрениях? - Да какие могут быть подозрения, если она пыталась нас всех отравить, потом промолчала о том, что Морева выпустили из-под стражи, а затем припёрлась на кладбище именно в тот момент, когда туда приехали мы?! Это не подозрения, а чёткая уверенность, и ты сама должна была понять это. Или твоя женская солидарность заставила тебя не видеть очевидные факты? – я подошёл к столу, припадая на правую ногу, устало опустился на стул и откинулся на спинку, устремляя взгляд в потолок. – Ты уж определись, пожалуйста, на чьей ты стороне. - На твоей. Но это не значит, что ты можешь вести себя как мразь или как псих-самоубийца. Или ты знал о том, что Олег пойдёт за тобой? – прошипела Данка, подступая ко мне. Медленно, осторожно, как кошка, готовая скогтить невнимательную и беспечную добычу. Красивая, злая кошка. – Ты подставился, совсем как на Харавасаари, но ты опять не подумал о том, что будет с нами, если с тобой что-то случится! И даже трахая вчера Полину, полицейскую с ПТСР, которую ты уже заподозрил в предательства, у которой есть и власть, и возможности, и потёкшая крыша, ты не попытался представить, как это скажется на мне, на Олеге, на всех нас! На том, ради чего ты приехал в Дягильск. Ты должен вернуть Лазара домой, а вместо этого делаешь всё для того, чтобы сдохнуть здесь, в Карелии, да ещё так глупо и напрасно. Плевать на моё мнение, мне уже наш семейный психолог, – с неожиданно возникшей в голосе нежностью, произнесла Данка, – объяснил, где я была не права. Но ты… И мало того, что тебе плевать на самого себя, так ты совсем не подумал о том, чем обернётся твоё спасение для Олега! Я говорила тебе, Радо, прямо перед твоей поездкой на чёртов остров объяснила всё! Неужели мои слова так мало для тебя значат, что ты не смог услышать меня и понять одну единственную вещь – не надо убивать! Решил утопиться в своих страданиях? Дурак! Решил утопить в них других? Дважды идиот! Ты и без того в курсе, как сказывается на Олеге вся эта херня, а сегодня ты сам сделал всё для того, чтобы он оказался в моей ситуации, когда нет выбора, нет времени и убийство – единственный способ спасти невинных. - И? Ты о чём-то жалеешь? – спросил я, чуть повысив голос, потому что у меня уже стало заканчиваться терпение и я пытался дать понять Данке, что этот разговор пора завершать. Сломаемся же оба! - Нет. Но в моём случае я была вынуждена, я исполняла свой долг, а ты добровольно разрушаешь себя, и ладно бы пил! Нет, ты... - А что я? Помучаюсь немного от кошмаров, впервой, что ли? У Олега вообще это самый проходный и скучный сон, – фыркнул я, закрывая глаза. Хотелось обожраться обезболивающим, завернуться в одеяло, чтоб стало тепло, и заснуть. - Радо, перестань отшучиваться, прошу тебя! Пойми же ты наконец, что это действительно ранит, и я никогда не хотела подобного для тебя, и тем более не хочу подобного для Олега. Я знаю, что это, и… - А тебе ведь самой снятся кошмары. До сих пор, да? И какие же? - Что я промазала. Или что не успела вовремя зарядить пистолет, – глухо призналась Данка. – Это страшно – не успеть. Сделать, а потом мучиться от размышлений на тему, что случилось бы, если бы не удалось сотворить случившееся. - Вот именно. И я понятия не имею, что в этой всей ситуации стало бы лучшим решением. Дождусь кошмаров – узнаю. А вообще, я устал, – проговорил я, не открывая глаз. – Я ничего не делал, Данка. И Олега я не подставлял. Представь себе – у него была свобода выбора! Потому что кроме трагического падения на штыри Лёнечку могли ожидать хук слева и переломанная челюсть, или удар под дых и раскрошенные рёбра. И выбор, чего именно достоин психопат-подкаблучник, делал не я! Ты хотя бы с самим Олегом поговори, прежде чем на меня набрасываться! - Я не набрасываюсь, – сказала Данка куда более спокойным тоном. – Я пытаюсь тебе объяснить, что именно ты являешься для Олега примером для подражания и он не мог не сделать того, что уже сделал ты! Он ориентируется на тебя, следует именно за тобой, и если ты велишь ему перестать пить зелёный чай, то он перестанет его пить. И ты знаешь об этом, Радо, не можешь не видеть того, как Олег готов следовать за тобой шаг в шаг куда угодно! И вместо того, чтобы представить себе последствия своих поступков, ты методично гробишь себя, подавая прекрасный пример Олегу и терзая моё уставшее сердце. Не могу больше это видеть! Ты… - А я, повторюсь, просто устал. Ото всего и от всех. Олег решил примерить костюм расчётливой сволочи, а ты ударилась в душеспасительство. Я считал, что это я здесь самая психически неустойчивая особь, но оказалось, что вокруг меня все сошли с ума! - Конечно, иначе бы нас здесь не было, – сказал вдруг Олег, прекратив притворяться ветошью. Кажется, я недооценил его возможность воспринимать на слух сербский язык и парень понял слишком многое. – Это Дягильск, Радо. Ангелы все блаженны, так с чего бы в городе, названном в их честь, обитать нормальным людям? - Ти си рекао... Чёрт, языки попутал! Ты же вроде говорил, что вашу карельскую аномальную зону назвали в честь болотного дягиля, а не в честь библейских вестников, – я с трудом догадался перейти на русский язык, чтобы Олег меня понял. - Всегда можно подтасовать факты, продвигая нужный вариант, – он хмыкнул, зашумел чем-то у плиты, и я услышал щелчок электрического чайника. – Или попытаться скрыть страх смерти и потери дорогого тебе человека за агрессией и обвинениями, справедливыми в иной ситуации, но только не в той, в которой они применены. Реверсивная реакция достаточно предсказуема как и замена объекта ответственности. Я, конечно, дурак и псих, но за свои поступки сам отвечаю. Данка, а чтобы кофе сварить, надо холодную воду наливать, или можно в горячую засыпать? Я правильно и конфорку зажёг, и чайник включил? - Копиле, – дрожащим голосом произнесла она. Я приоткрыл один глаз и увидел, как Олег обнимает и гладит по спине расстроенную и едва не плачущую Данку. – Понекад ми делујеш као потпуно неосетљиво копиле, Олег. И понекад сам сигурна у то! - Чего? - Она сказала, что иногда ты бываешь сволочью, – пояснил я, с интересом наблюдая за тем, как Олег отреагирует на подобное оскорбление. Кажется, ругань он ещё не навострился опознавать. - Это плохо? – обеспокоенно спросил он у Данки, и мне осталось лишь постараться скрыть довольную ухмылку. - То je нормально. Ја сама исто, – буркнула сестра, а потом поцеловала Олега. Я снова закрыл глаз, не желая подсматривать за ними.       Это очень хорошо, что мы с Олегом поговорили ночью, иначе сейчас, после очередных претензий сестры, я бы вспылил и наговорил ей много такого, о чём бы потом очень жалел. Она никогда не позволяла себе ругать меня при посторонних, всегда занимала мою сторону и лишь наедине могла высказать недовольство или попытаться объяснить, в чём я был не прав. Сейчас же она сорвалась и была готова душу из меня вытрясти, считая виновным в самом важном преступлении – пренебрежении собственной жизнью. Данка любила меня и боялась, что я умру и оставлю её в одиночестве. Не в том плане, что ей придётся самостоятельно выбираться из России домой, имея в багаже прах Лазара и своего парня-психопата, а в том, что меня просто не будет рядом – физически, так как я сдохну, или духовно, так как после всех дягильских приключений от меня ничего не останется, кроме озлобленной мясной оболочки с заложенной в мозг программой выживания. И я был готов прощать её и забывать обо всех резких словах, что Данка мне говорила именно потому, что она до сих пор пыталась сохранить во мне человека. Того, кто заботится о ближних, того, кто думает о себе и помнит о том, что он важен и нужен. А ведь страх перед собственной смертью и следование инстинкту самосохранения это так по-человечески. Я всё время забывал об этом, почти утратил столь важные границы, а она помнила…

***

- Это действительно хорошая традиция – говорить по ночам, на улице, – под Олегом жалобно заскрипели ступеньки, когда он, потоптавшись, уселся рядом со мной. Его голос звучал настолько тихо, насколько это вообще было возможно для человека подобной комплекции. Раньше, до знакомства с ним, я был уверен, что качки вообще не могут не шуметь. – Она ведь не прекратится, когда мы уедем в Белую Церковь? - Вряд ли, – я принял у него чашку с кофе и, подумав, протянул в ответ пачку папирос. Олег взял одну, по-прежнему неумело размял, закурил, неловко держа её, и выдохнул почти незаметный в темноте табачный дым. Ещё одна традиция. Главное, чтобы она соблюдалась только ночью, во время задушевных разговоров. Дурное это дело - лёгкие смолой забивать! – Я часто сижу по вечерам во внутреннем дворике. Беру кофе или пиво, слушаю музыку и смотрю на деревья. - Их много? - Четыре сливы и одна яблоня. Раньше было две, но самую старую я срубил. Надо было размяться, поработать топором, – хмыкнул я. Это случилось после возвращения из Лечонкая, когда «родственники», включая мою вроде бы бабушку, потребовали полмиллиона за возможность перезахоронить маму. После того, как я увидел расколотый памятник и загаженную могилу. Только уничтожив дерево, оставив от него гору кривоватых поленец и ворох веток, я смог успокоиться и начать думать здраво, осознав простую истину – то, что украли у тебя, не грех украсть обратно. - Иногда действительно надо что-то уничтожить, чтобы стало легче, – ещё тише проговорил Олег. - Угу. Тебе стало? - Нет, – ответил он. Я напрягся. – Когда тонул Захар, я чувствовал, что ошейник на шее исчезает, что мне уже не так больно, как раньше. Что я могу дышать! А сегодня я не почувствовал ничего. Наверное потому, что этот человек уже давно стал для меня чужим. Он был… никем. - Но ты убил его, – осторожно сказал я.       Когда я хотел, чтобы Олег разорвал все нити, что связывали его с семьёй, Дягильском и прежней жизнью, я представлял себе нечто иное. То ли моё желание оказалось неправильно сформулированным, и Вселенная исполнила его так, как услышала, то ли я сам приложил слишком много сил к тому, чтобы Олег перестал цепляться за надежду и мечту о любящей семье. Старой семье… - Да. Потому что он хотел убить тебя. Он мог это сделать. Оте… Леонид был как безликая угроза, которую я должен был устранить, – недрогнувшим голосом пояснил Олег. Так, будто объяснил мне, почему выбрал рейсовый автобус вместо такси или синие джинсы вместо тренировочных штанов. Я попытался вспомнить – как он реагировал на происходящее тогда, когда сдох Захар, и понял, что вообще плохо помню, что было после того, как мы добрались до участка и вызванная Протасовым медбригада начала шить моё лицо, собирая из ржавых лоскутов подобие щеки. Олег тогда улыбался – не радостно, не восторженно, а так, словно пришёл домой после тяжёлого дня и смог стянуть надоевшую обувь. Это было облегчение. Сейчас же он пребывал в состоянии равнодушного покоя. - Ты мог ударить Леонида. Вырубить его, сломать ему руки, да хоть зубы выбить, но ты предпочёл убийство. Почему, Олег? – Это был не допрос, не попытка обвинить в излишней жестокости или неосторожности. Мне важно было понять, о чём думал Олег, швыряя с размаху своего отчима на кованые пики, и он чуял, что в моём вопросе нет ни недовольства, ни неприятия. Потому и ответил мне: - Я же сказал – он был угрозой. - Леонид был человеком Олег. Хотя бы внешне. Судить о его моральных качествах не хочу, кажется, он обладал очень скудным их количеством. - У него их не было вообще, – Олег тихо фыркнул. – Он настолько растворился в тени ма… Анны, что я в какой-то момент перестал осознавать его отдельной личностью и воспринимать иначе, чем малозначимый придаток. Просто есть Анна, и есть её тень. И то, что тень исчезла – признак полудня, а не трагедия. - Тебя потянуло на поэзию и философию? - Ну, наши кладбищенские приключения этому очень способствуют. Заставляют пересмотреть собственные взгляды и определиться, что важно, а что нет. - Ты решил вернуться к прежнему образу? Снова станешь отращивать бороду? - Может быть. Не такую длинную, как раньше. Данке вроде нравится, почему бы и нет, – Олег затушил окурок о сырую землю, скинул его в банку из-под растворимого кофе. Обычная пепельница уже не справлялась со своей задачей. – Я раньше иногда думал, что если они все – Анна, Захар, Леонид, Марина – исчезнут, то мне станет легче, и я смогу нормально жить! Справлюсь с той дрянью, – он постучал пальцем по виску, – что живёт во мне, и стану обычным человеком. А пока ты лежал в больнице, я понял, что их смерть не изменит меня. Я уже не стану другим, и никакая месть не избавит меня от тех… – Олег замялся, но всё же продолжил: – от тех желаний, что иногда возникают у меня. Это сложно контролировать, Радо, иногда мне приходится продумывать каждое слово чтобы не сказать лишнее или чтобы понять, что именно я услышал, чтобы остановить даже мысли, не давая им закрепиться и создать какие-то образы, за которыми я потом буду следовать. Месть не поможет мне в этом, лишь даст иллюзию того, что чужая смерть сможет меня вылечить. Но это не так – я сломан, испорчен… Молчи! Я действительно не нормален. Мои кошмары никогда не исчезнут, и след страха тоже всегда будет во мне. Я не знаю, получится ли у меня жить, не срываясь, но я попробую. Я хочу, Радо! Жить обычной жизнью с любимой женщиной и её стебанутым братом, в стране, где почти всегда тепло, много улыбчивых людей и вкусной еды. Не бойся – если когда-нибудь я пойму, что хочу кого-то убить или объяснить кому-то, каково это, жить моей жизнью, если я захочу увидеть чужой страх, то я сразу приду к тебе и всё расскажу, чтобы ты помог мне с этим справиться. Но сегодняшний… случай… я не считаю ошибкой или каким-нибудь срывом. Я не мстил Леониду, не отыгрывался на нём за прошлое. Просто передо мной стоял выбор – проявить осторожность и оставить реальную угрозу, или же рискнуть и обезопасить тех, кого я… кто мне дорог. Леонид очень любит ма… Анну. То есть любил. Он пытался бы выполнить её просьбу снова и снова, и снова, пока кто-нибудь не пострадал. Думаешь, у него не хватило бы духу или дури последовать за нами в Сербию? Ошибаешься... Я не хотел этого, Радо, но сделал, потому что так было надо! Ну, мне удалось тебя успокоить? - Я доволен всем, кроме слов о «стебанутом брате». Это слишком мягкое определение. Кажется, мой образ законченной мрази начал рассыпаться прямо на глазах, – я фыркнул, допил кофе и вслепую отставил кружку на траву. Глухая ночь не позволяла ничего разглядеть, огонёк зажигалки слепил, а не освещал, и всё, что у нас осталось, это голоса и скрип ступеней. - Ты действительно стебанутый, Радо, – немного снисходительно пояснил Олег. – Потому что ты пошёл вместе с Полиной, хотя видел, что она не в себе. Даже если бы она не умудрилась как-то связаться с Леонидом и привлечь его к попытке твоего убийства, то у неё имелись все шансы покончить с тобой, банально пырнув ножом в тихом месте. - Несмотря на то, что у неё изрядно протекает крыша, Полина – трусиха. Она бы ничего не стала делать сама. Даже всыпанная в пиццу дурь была опосредованным убийством. Ей бы не хватило смелости, чтобы вонзить мне нож в печень. Надо переступить через себя, выйти за границы неприкосновенности чужой жизни, чтобы убить кого-то. Лёнечка это сделал, пусть и давно, потому и пытался убить меня вновь и вновь. Потому что ему казалось, что убийство – это решение всех проблем. Не станет человека – и жизнь тут же расцветёт турецкими розами! Но прав ты, Олег, а не он – убийство почти никогда не меняет жизнь к лучшему. Смерть, как таковая, да, но собственноручно свершённое убийство лишь испортит все, заставит расплачиваться. Как видишь, к Лёне воздаяние тоже пришло, хотя с момента его преступления прошло почти тридцать лет. Причём, заметь – я, как и обещал, не мстил ему за убийство Лазара! - Да, – согласился он. – Я знаю. И… я знал, что делаю, когда бросил его на ограду. Я понимал, чем всё может закончиться, но мне это показалось достаточной платой за твою жизнь, Радо.       Я вздохнул, вспоминая наш с Данкой разговор в день поездки на Харавасаари. Плата и выбор… Последствия. Наверное, мне стоило больше слушать сестру и пытаться передать хоть толику её морально-этических норм Олегу. Из нас троих она обладала наиболее цельной и здоровой личностью, так что стоило следовать её правилам, как божьим заповедям и статьям уголовного кодекса. А то вон какая херня получилась! - Знаешь, когда вы отошли с Полиной, я… я услышал стук. Тихий, глухой, как будто-то кто-то вдалеке ударял деревяшкой по чему-то железному. - Что?! - Я его сразу узнал. И понял, что он меня зовёт. Мне стало страшно – за тебя, за себя, потому что я подумал, что схожу с ума, и за Лазара тоже, ведь он ушёл – и Данка заметила это. Она сказала: «Знам шта ће се десити, али не желим да то видим», поцеловала меня и ушла к машине. Я так и не понял, что именно она сказала, но это прозвучало как… разрешение. И я пошёл за вами. - Я знаю, что произойдёт, но не хочу это видеть. Вот что она сказала. - Тогда почему она так злилась на тебя, если с самого начала знала, чем всё закончится?! – возмутился Олег. - Вряд ли Данка догадывалась о том, что могильный подрывник самолично явится на кладбище. Скорее всего, её индульгенция распространялась лишь на Полину и основывалась на твоём благоразумии, но кто же знал, что на кладбище явится Лёнечка, начнёт играть в ангела мести и всё так выйдет! К тому же, у неё другие границы допустимого, сам же говорил. А ещё Данка злилась потому, что она не рассчитывала на то, что ты пойдёшь по моим следам. Она не хотела, чтобы с Лёней покончил именно ты. - Именно я? Но тогда это должен был быть... Нет! Это нечестно – взваливать всё на тебя! - Мои границы это позволяют. К тому же, я уже замазался. А ты чист, и твои границы… – я хмыкнул. – Это ведь так легко – лишить человека жизни. Не считаешь? - Леонид мало чем походил на человека. - Как и Захар. Но его ты не смог тронуть. Не перебивай! – я повысил голос, почувствовав, что Олег готов мне возразить. – Тебя держал страх. Теперь страх пропал, и ты начал делать то, что хочешь. Данка знает, каким образом это может сказаться на тебе. И на ней. Потому и беспокоится, злится, в основном на меня, потому что я показал тебе этот путь и избавил от поводка в виде страха. Но она боится не за свою жизнь, а за твою. За то, каким ты станешь после того, что совершил, и как будешь переживать причинённую собственными руками смерть. - Леонид хотел тебя убить. Для меня это достаточная причина, чтобы… избавиться от угрозы, – глухо повторил Олег. – Я не смогу оставаться человеком, если с тобой, или Данкой, что-то случится. То, что есть во мне хорошего, настоящего, какие-то стремления, цели и желания более весомые, чем надежда на то, что Захар не прикажет приезжать к нему на ночь, или что мне будет не так... не так больно... это всё вы! Вы вдвоём важнее всего остального мира, – еле слышно проговорил он.       Я почувствовал, как в лёгких начала закипать смола, заботливо скопленная десятилетиями курения. Кровь обожгла вены и в глазах возник зуд, словно в них попал едкий газ. Да, я действительно перестарался, обрывая все связи с прежней жизнью и пришивая его крепкими стежками к себе и своей сестре. Это уже не оборвать – только вырвать с мясом. И… я был доволен! Больше того - внутри меня вместе со смолою клокотало древнее, какое-то звериное счастье обладания тем, в чём мне было отказано так много лет!       Признание. Доверие. Принятие. Необходимость.       Но оставался ещё один момент, который я должен был прояснить. - Ты скрывался за памятником и слушал… Так? - Да, – тихо признался Олег. – Я старался держаться в отдалении, пока шёл за тобой и Полиной, и догнал вас лишь когда появился оте… Леонид. Я спрятался, смотрел, ждал момента… Знал, что если высунусь просто так, то он выстрелит. Это было бы глупо. - А толкать Полину под выстрел было не глупо? - Нет. Она давала клятву служить и защищать. Живой щит стал бы высшим проявлением верности клятве с её стороны, – уверенно пояснил он. – Ты был прав, когда называл её трусихой. Она вздрагивала от каждого выстрела, косилась по сторонам. Наверное, это было справедливо – дать ей прочувствовать на себе то, чему она подвергла тебя. Но, почему-то, пострадало только пальто. А я потратил почти полминуты на то, чтобы перебраться через ограды и оттащить Леонида! – в его голосе послышалось искреннее сожаление. – Вот это было глупо. Я хотел перепрыгнуть, но ограды стояли так плотно, что я сам бы насадился на них, и тогда точно не успел к тебе. - Пожалуйста, Олег, – попросил я, приняв и его сожаление, и его безжалостность, – убеди меня в том, что у тебя не было иного выхода. Что ты должен был убить Леонида. Я верю тебе, но я должен знать – понимаешь ли ты сам причину своих поступков. - Мы говорили о границах, Радо, о том, что можно делать, оставаясь человеком, а что – нельзя. По-моему, уничтожение могилы стоит уже за чертой человечности. Как и навязчивая идея сделать что угодно, лишь бы порадовать женщину, которая никогда не любила того, кого назвала своим мужем и сделала из него бесправный придаток. Леонид перестал быть самим собой, когда убил Лазара, желая прикрыть себя и Анну, когда через два месяца решил проявить благородство и взять на себя ответственность за чужое преступление. За меня… Я знал этого человека лучше, чем ты, и поверь мне, Радо, он нашёл бы способ испортить тебе с Данкой жизнь, останься он сам живым. Я ведь уже говорил тебе об этом. Но ты не бойся, убивать крикливых соседей или брехливых собак я не стану. - Ой ли? - Да та мелкая тварь, которую завела Анна, нассала на мой новый ноутбук, сгрызла ботинки и везде разбрасывала наполнитель из лотка. Собака называется, в лоток срать ходила! И верещала каждый раз, когда где-то хлопала дверь, по полчаса визжать могла. Я выдержал год, а когда она прокусила экран на мобильнике, сорвался. Потому что этот телефон За… Захар покупал… и за то, что он сломался… мне снова… он опять… Чёрт, ты же понял! – Олег вскочил с лестницы и заметался, быстрыми шагами меряя расстояние от одной стойки навеса, защищавшего крыльцо от дождя, до другой. - Конечно, я понял. Так что прижми жопу к крыльцу и перестань бегать по двору. Ночь-полночь, тишина кругом, ты споткнёшься обо что-то, и от грохота падения твоего тела Данка проснётся. Дай ей отдохнуть, а? - А сам-то когда спать отправишься? Ты вроде бы опять раненый, а всё равно отдыхать не идёшь, – успокоившись, буркнул Олег и снова сел рядом со мной. - Мне нравится наша традиция, – я пожал плечами и зябко поёжился – холодный ветер забрался под наброшенную на плечи куртку и лизнул прикрытую одной лишь футболкой кожу. – Может, ещё по чашке кофе и попробуем обсудить что-то вроде кино или музыки? - Только не Лану Дель Рей! - Хорошо. Как тебе Эдит Пиаф? Кажется, она совсем недавно была очень популярна. - Ты опять начал говорить на стариковском языке? – засмеялся Олег. – Вылезай из своей пещеры, куда вмещается только одна плакса. - Может, ты сам начнёшь слушать ту музыку, где звучат голоса? - Она меня раздражает. - То-то и оно, – вздохнул я.       Мне казалось, что хотя бы после сегодняшнего приключения Олег найдёт в себе силы выпустить наружу крик, но он по-прежнему глушил его. И я не знал, что мне с этим делать.