Берегись, Аято-кун!

— Мне жаль. Тома сонно моргнул, а после деликатно обошёл молодого господина, согнувшегося перед ним в три погибели. Господин, не поднимая головы, развернулся на сто восемьдесят градусов вслед за дворецким и поклонился ещё ниже. — Ты даже не представляешь, насколько. Упорно делая вид, что ничего не замечает, Тома продолжил протирать пыль в кабинете. Он прошёлся по всей верхушке книжного шкафа тряпкой и повернулся, присев на корточки, чтобы смочить её, но увидел голубую макушку рядом и понял, что хозяин затеял земной поклон. Тома резким движением схватил упрямца за локоть и с усилием поднял на ноги. — Вака, пол немытый, пожалейте брюки. Аято пробормотал растерянное «прости» и отряхнулся. Он сел за рабочий стол и начал перебирать записки, оставленные домочадцами, и деловые письма, так и не дождавшиеся ответа. — Но я, право, не знаю, как ещё принести извинения. То, что я вчера сказал — уму непостижимо. Ты, должно быть, вне себя от гнева. — Руки со стола. Аято сгрёб бумаги в кучу и уложил к себе на колени, пока Тома протирал деревянную поверхность. — Но если ты и сам не против, то я тоже, конечно, не против. Могу не извиняться совсем. Я имею в виду... — Я понял, Камисато-сан, — юноша вздохнул. — Не паясничайте. Через два часа завтрак, а вы с делами не разобрались. Учтите, я сюда еду заносить не буду. Он поднял указательный палец и глянул строго. Настолько строго, насколько позволял его ласковый взгляд и мягкие от природы черты лица. — Больше не дождётесь, — перегородка с шумом задвинулась, в разговоре поставлена точка. «А ведь занесёт. Как пить дать занесёт, если попрошу», — подумалось Аято. Взгляд отказывался фокусироваться: дрожащими закорючками перед глазами плыли размытые иероглифы. Снова и снова без минуты отчаявшийся комиссионер брался за завал на свежевытертом столе и каждый раз терпел поражение в неравном бою с бумажным монстром. Нехватка сна провоцировала дремоту, а тупая боль, сосредоточенная где-то под кожей лба, не давала уснуть, отчего существование Аято ощутимо отягощалось. Настроение его было совсем неважнецким, и это неточная, цензурная формулировка. В попытке отвлечься хоть на что-то руки Аято дошли до пустого желтоватого листка. Он аккуратно расправил его и взялся за кисть; опустил её в тушечницу и продержал внутри дольше обычного, а потом поднёс к бумаге, уронив несколько крупных чёрных капель. Выбрав перо, Аято тонкими линиями принялся обводить кляксы, на ходу придумывая, на что они похожи. Рука подрагивала, и линии брали с неё пример: то, что задумывалось как изящный журавль с подогнутой ногой, стало похоже на кривую звезду. Аято поднёс было рисунок ближе к себе, чтобы разглядеть его получше, но чернильные пятна не успели просохнуть, поэтому стекли вниз, на стол, оставив на листке тонкие чёрные дорожки. Коротко вздохнув, Аято свернул рисунок, бросил в рукав, встал из-за стола и, стараясь ступать как можно тише, направился во двор — проветрить голову. Солнце до сих пор не взошло; на небе дымчато-серого цвета не было ни облаков, ни звёзд, а вместо полумесяца видны были только его блеклые, размытые очертания. Какие-то безбашенные птицы даже в такую рань умудрялись петь со сверчками в хоре. Во дворе было свежо и приятно пахло. С самого детства Аято любил запах, который появляется после дождя с грозой. Его мать сказала однажды, что если молния ударит в человека, у того будут ожоги, он может даже задымиться. Вот маленький Аято и рассудил тогда, что если гулять под дождём, то даже если молния и ударит, вода быстро всё потушит, и можно будет гулять дальше. Он очень долго придерживался такой стратегии, настолько долго, что сознаваться в этом теперь стыдно. Благо, Архонт смилостивилась, и за всю жизнь молния ни разу не тронула его, молодого и невежественного. Зато теперь он знает очень хорошо, как именно взаимодействуют электро и гидро. Ещё он знает, что многое в мире состоит из воды, и мысль об этом до сих пор не даёт ему покоя. Если человек с Глазом Бога владеет гидро стихией, что мешает ему взять под контроль зверя? Или человека? — Тома, — Аято нашёл дворецкого в беседке, где тот подметал, насвистывая себе под нос весёлую песенку, не похожую на инадзумские. — У меня тушь потекла. Протри стол, но не трогай бумаги. Тома стукнул метлой по скрипучему деревянному полу, по-родительски хозяйственно устроив руку на бедре. Он смерил хозяина внимательным взглядом. — Вака, вы же помните, я могу весь стол разобрать. Только прикажите. Я, если честно, жду этого момента. — Нет, — мгновенно отрезал Аято. — Нет, на столе и, ну... под ним... и около него... Всё так, как и должно быть, вот. Помедлив, он достал помятый рисунок из рукава. Чёрные линии отпечатались зеркально относительно места сгиба. Теперь получалось нечто совсем невнятное. — Как думаешь, на что похоже? — держа двумя пальцами листик, он протянул его Томе. — На цветок похоже. — Тома со всей серьёзностью изучил кривые кляксы, даже брови нахмурил. — А зачем оно нужно? — Да так, — Аято пожал плечами. — Гадал. Не работается никак. Тома ещё раз посмотрел на рисунок, но в этот раз как-то иначе, после чего участливо улыбнулся, возвращая листок обратно. — Тогда, наверное, гадание задалось. Оно на лилию похоже, а это к богатству. Поздравляю, вака. Жду надбавки. Аято хохотнул и под ритмичное шуршание метлы ушёл обратно в дом, качая головой и улыбаясь. Войдя в кабинет, он выдохнул и снова достал бумажку. Томе простительно не знать, его в раннем детстве вряд ли обучали флористике, особенно местной, но у лилий на инадзумском языке цветов довольно много значений. С другой стороны, кто сказал, что это лилия? Аято зашагал к столу. Он взял кисть и размашистыми мазками закрасил всю поверхность листка. Вот, теперь это земля. Значит, Ниинамэсай пройдёт как по маслу. Аято грузно приземлился на татами и подпёр рукой голову, которая теперь не едва заметно ныла, а основательно так пульсировала. Он успел подумать о том, что на завтра, точнее, уже на сегодня запланировано три встречи, а о том, как сильно он не хочет на них идти, подумать уже не успел: уснул, уложившись щекой на холодный стол. Когда же его сон внезапно оборвался, снаружи едва-едва рассветало. Или это был закат? Бумага окон светилась розовым, поэтому оба варианта имели право на существование. Аято зевнул во весь рот и зажмурился. — Вака? Вака, проснитесь. За перегородкой послышался приглушённый голос Томы. Молодой господин тут же прикрыл зевок ладонью, а потом потянулся к светильнику. — Что такое? — он зажёг светильник, который, наверное, испортился, ведь свет от него исходил тусклый, но и его оказалось достаточно для того, чтобы на перегородке проявился хорошо знакомый силуэт. — Вака, я пришёл протереть стол. Ну, который вы залили тушью. — А-а-а... Да, и вправду. Он потихоньку начинал просыпаться и честно старался понять, что от него хотят. — Ну так... Мне можно зайти? Аято хмыкнул. Как будто этому более чем самостоятельному парнишке когда-то бывало нужно его приглашение. — С чего вдруг нельзя? Он сдержанно посмеялся, по большей части из вежливости, но Тома никак не отреагировал, а всё стоял, ровнёхонько, как статуя. Только тень на перегородке едва заметно дрожала по краям. По крайней мере, так спросонья казалось Аято. — Могу я войти или нет? Комиссионер, не переставая улыбаться, сдвинул брови к переносице. Он шутку какую-то понять сейчас не может? — Говорю же, почему бы я стал тебе это запрещать? — Вака, — упрямо, как баран, гнёт свою линию Тома. — Я не спрашиваю, воспрещено ли мне зайти. Я хочу знать, дозволено ли мне это. Аято стало не по себе. Обычно он любил розыгрыши, но не когда они были обращены против него. А Тома вёл себя так, как будто готовил шутку, для которой со стороны Аято требовалось сказать какую-то ключевую фразу. И, чего скрывать, для натерпевшегося за всё время их совместного проживания дворецкого желание слегка отомстить господину — вполне объяснимо, даже предсказуемо. Скромно даже. — Тома-а, не смешно. Знаешь, что? Иди-ка ты спать. Потом протрёшь, сейчас вон какой сонный, несёшь околесицу... — Но потом будет труднее оттереть, — моментально возразил дворецкий ровным голосом. — Ничего, оно и так уже засохло, — Аято глянул на то место, где было размазано чёрное пятно. Было. Теперь стол под его руками был идеально чистым. Ну, относительно его обыкновенного уровня чистоты. Он мотнул головой, но наваждение не спало — кляксы будто испарились. Медленно, будто боясь сделать лишнее движение, Аято перевёл взгляд на перегородку. — Тома, уходи. Здесь всё чисто. — Но вы сами сказали... — Я работаю, не мешай, — комиссионер сделал то, чего не делал никогда. Повысил на слугу голос. А тому — хоть бы что, даже с места не сдвинулся. — Кыш! — Аято привстал, неотрывно глядя на перегородку в конце комнаты, будто гипнотизируя человека за ней. Уши его заложило, было слышно только кровь, стучащую в висках. По помещению пронёсся порыв ветра, чего тоже не бывало никогда, ведь откуда ветру было взяться в доме? Огонь в светильнике угас, и Аято невольно ойкнул. Когда он заново зажёг свет, Томы за перегородкой уже не было. Аято осел, восстанавливая дыхание, которое он для чего-то то и дело задерживал весь их несуразный диалог, сам того не замечая. Успокоившись окончательно, он крепко задумался. На столе всё так же лежал рисунок, значит, и пятна, получившиеся в процессе рисования, должны были остаться. Но пятен не было. Аято внимательно разглядел каждый краешек стола. Его будто бы протëрли заново, и, скорее всего, так и случилось. Тома, как ему было поручено, оттёр тушь, пока Аято спал. Это единственное логичное объяснение произошедшего. Но тогда возникает другой вопрос: зачем он вернулся, если уже выполнил своё задание? Почему вёл себя так, будто забыл об этом? Рационалист в Аято недоумевал, но другой, замутнённый чем-то первобытным край сознания уже давно подсказывал ему ответ на оба этих вопроса. Ещё с того момента, как Тома начал вести себя подозрительно, где-то на подкорке заелозила пугающая мысль: что, если мужчина по ту сторону ширмы вовсе не его дворецкий? Звучит, конечно, дико, но вдруг? Это определённо был Тома, ну, или кто-то, кто выглядел в точности как Тома и говорил Томиным голосом. Но можно ли настолько правдоподобно сыграть роль? Даже лучшие из актёров не способны на такое точное копирование голоса, силуэта... А главное, кому и зачем это было нужно? Комиссионер стал судорожно вспоминать, какому театру он мог успеть перейти дорогу за свою относительно недолгую карьеру. Где-то во дворе залаяли собаки. «Ничего, Тома их отвадит», — решил про себя Аято. Собак Камисато не держали, в них не было необходимости. Видимо, пара бродячих псов забрела в имение в поисках пищи. Аято сидел, прислушиваясь к лаю, громкому и надрывному. Странно, звучало так, будто собак было не две и не три, будто целая стая выла отчаянно где-то далеко. Причём звук приближался с каждой минутой; если поначалу лай был едва различим, совсем скоро стало складываться впечатление, что эта свора топталась уже на самом пороге. И чего Тома медлит, не спит же ведь... Да что Тома, хоть кто-нибудь в этом доме способен встать и прогнать парочку дворняг, когда это требуется? Сейчас ещё они поднимут Аяку, у неё ведь такой чуткий сон... — Что есть слуги, что нет их... — Аято, раздражённый, поднялся на ноги и пошёл ко входной двери. Та была открыта. Выйдя наружу, он заозирался по сторонам, выискивая ту самую несносную стаю, но, к своему удивлению, не обнаружил во дворе ни души. Ни собачьей, ни человечьей. Он поднял голову наверх. Ни звёзд, ни солнца, ни луны в небе не найти, а само оно и вовсе было странного насыщенно-красного цвета, Аято не видел такого неба никогда прежде. Ну просто день открытий. Глаза, на удивление, не уставали от обилия красного, поэтому казалось, что вроде всё не так уж необычно, но это явно было попыткой сознания защититься. Когда происходит что-то необъяснимое, Аято в первую очередь обычно убеждается, что сестру это не заденет. Страх перед неизведанным всегда был и остаётся ничем по сравнению со страхом потерять Аяку. Любовь к ней была одновременно и благословением, и проклятием; и смыслом, дающим силы, и выставленной на всеобщее обозрение болевой точкой. Аято не по статусу резво забежал в дом, не потрудившись закрыть за собой дверей. Обычно он воздерживался от того, чтобы вторгаться в личное пространство сестры, но этот раз можно считать исключением. Отодвигая последнюю перегородку, он закрыл глаза и несколько раз прошептал «пожалуйста», сам не зная, для чьих ушей предназначена его мольба. Когда перегородка, войдя в паз, издала глухой щелчок, Аято, набравшись смелости, быстро распахнул глаза и замотал головой по сторонам в поисках спящей сестры. — Пусто, — едва слышно выдохнул Аято, сверля взглядом расстеленный футон. Так он себя чувствовал. Ему было пусто. Он вышел, едва слышно задвинул перегородку и отвернулся. Поднял голову, закрыл руками лицо. — Кошмар. Руки добрались до волос и оттянули их, а потом резко упали вниз, будто на это простое движение ушли все силы. Аято снова развернулся к перегородке, глядя на неё так, как глядят на человека, не на мебель, и засмеялся нервно. Потом сжал челюсть и ударил. Проломил кулаком тонкий материал. И ещё раз. И ещё. «Возьми себя в руки», — голос разума в голове Аято всегда принадлежал отцу. «Твоя бессмысленная истерика ей никак не поможет. Соберись и придумай, что нужно сделать» Удар. Треск бумаги. Через разросшееся отверстие уже был виден пустой футон. Какая разница, всё равно это не его дом. «Аято!» Аято медленно сел, спрятав голову в коленях. Если бы он поднял глаза, то увидел бы нежно-розовый цвет окна. «Сейчас ты встанешь. Утрёшь сопли. И пойдёшь решать проблемы» Но мужчина всё сидел. Медленно растекающееся по извилинам мозга осознание ужаса ситуации будто физически придавливало его к земле. Долгие минуты прошли перед тем, как разум снова стал слышимым сквозь бессвязный шум сознания. «Поднимайся! Встань и докажи, что достоин носить нашу фамилию! Всем докажи!» Словно кукла-переросток, нескладно и безжизненно он поднялся, покачиваясь, как старое дерево в ураган. Постояв так ещё совсем недолго, Аято, уже окончательно взявший себя в руки, решил обойти поместье, чтобы убедиться в том, что страх его небезоснователен. Всё было так, как он и подозревал: в целом доме никого, во дворе тоже. А ещё прошло достаточно много времени, но небо не поменялось, ни тебе восхода, ни заката, будто понятия времени вовсе нет «здесь», чем бы это «здесь» ни было. Аято также подметил давящую тишину вокруг: он один был источником звука; он, и всë, к чему он прикасался. Да что там, даже ветер не шумел, не шуршали листья деревьев. Насколько, оказывается, привыкает человек к знакомому шуму... И насколько шум может быть желанным в мëртвом вакууме чего-то, лишь отдалённо напоминающего родной дом. Когда Аято решил, что на территории поместья делать нечего, он нашёл в себе смелость выйти за его пределы, чтобы через лес Тëдзи дойти до города. Что именно заставило его думать, что в городе он поймёт, что происходит — неясно. Но оставаться в этом кривом отражении собственной резиденции дольше необходимого ему точно не хотелось, поэтому, стараясь не задерживаться на одном месте слишком долго, Аято отправился в путь. Бесшумный лес напоминал закрытую лавку. Как недовольные продавцы косятся на поздних покупателей, так и аралии, подпиравшие красные небеса, грозно возвышались над комиссионером, молча осуждая его за то, что он вторгся в их обиталище. Аято грустно улыбнулся. Неужели он так скоро успел соскучиться по людям, раз мысленно очеловечивает лес? Причём этот самый лес бывал и поживее: то тануки пробежит по склону, то фатуи забредут сюда на свою беду. Сейчас же всë как будто вымерло, остались одни деревья, и те ни звука не издают, только стоят, как декорации в театре. Для вида. Аято шёл уже очень долго, гораздо дольше обычного, но лес и не думал кончаться. Стараясь не паниковать, мужчина повернул налево. Там, он знал наверняка, был утёс. Если не останется других вариантов, можно было бы спуститься вниз, к морю, а дальше, двигаясь по пляжу на юг, он рано или поздно дошёл бы до города. Но не тут-то было. Утёс не появлялся, сколько бы Аято не сворачивал. «Ничего, — утешал он себя. — Ничего страшного. Я, должно быть, сильно устал. Вот отдохну — и обязательно выйду... Хоть куда-нибудь» Аято брезгливо покосился на траву, мокрую от дождя, но, вздохнув, всë-таки опустился на колени. «Да, определённо, — думал он, прикрыв глаза и расслабившись, — если продолжать идти, обязательно придётся куда-то попасть. Так бывает всегда, а значит, так будет и сейчас. Верно?» Тихий звук непонятного происхождения заставил Аято открыть глаза. Нечто, тускло отсвечивавшее лиловым и висевшее в воздухе неподалёку, с едва различимым хлопком исчезало и появлялось вновь. Аято встал медленно, боясь спугнуть это неведомое создание, и подошёл к нему ближе. Создание, представлявшее из себя, по сути, клочок света, снова исчезло, но быстро появилось вновь у дерева, стоявшего поодаль. Аято предположил, что встретил духа, который, возможно, сумеет вывести его, поэтому, за неимением лучших опций, он покорно последовал за бестелесным проводником. Огонёк юрко вился между деревьями, Аято пришлось ускориться, чтобы не потерять его из виду. В конце концов, он пустился бежать, отставая от провожатого сразу же, как только нагонял его. Деревьев становилось всё меньше и меньше, бежать было всё тяжелее, и, что самое страшное, огонёк уже давненько не появлялся поблизости. Аято не отчаивался — за тёмными кронами уже виднелась черепица крыши, а значит, там стоит здание. А в здании, возможно, найдутся люди. Конечно, это очень смелое предложение, но оно не могло не возникнуть у вновь заимевшего надежду комиссионера. На подходе к зданию Аято замедлился, а потом и вовсе встал, как вкопанный. Хмурый, как туча, он смотрел на ворота поместья фамилии Камисато. Рядом образовался огонёк. — Ну и как это понимать? — натянуто улыбнулся Аято. — Здесь я уже был. Тут ничего нет. Через секунду огонёк оказался во дворе. Он завис над искусственным прудом. Аято сразу решил, что этот пруд ему не нравится. Он отражал красный свет, и оттого казался глубокой бордовой лужей. Ассоциации это вызывало не самые приятные. — Ты хочешь, чтобы я, — он показал на себя пальцем, — пошёл за тобой... Теперь он указал на огонёк, скептически выгнув бровь. — Туда? — палец опустился ниже, теперь он был направлен на пруд. Огонёк не двигался, но и не исчезал. Висел неподвижно, беззвучно подтверждая сказанное. Аято глубоко вздохнул, его плечи опустились. Он закатил глаза. Духов надо слушаться — вот, к чему он был приучен с детства. — Хорошо. Я иду. Встав рядом с прудом, он сложил руки на груди. — Ну, теперь я здесь. Что дальше? Огонёк начал опускаться всё ниже и ниже, пока, наконец, не погрузился в воду целиком. Аято внимательно наблюдал за ним, для лучшего обзора присев на колени рядом с прудом — чего уж терять, всё равно ему не избежать осуждающего взгляда Томы из-за испорченных брюк. «Если когда-нибудь мы с ним всё же увидимся», — мрачно прокомментировал он свои мысли. Прошло уже несколько минут, но ситуация не прогрессировала — пруд оставался таким, каким был изначально, а огонёк не возвращался. Аято собирался вставать и идти в лес снова, чтобы найти путь к морю, когда пруд запузырился. Мужчина предусмотрительно отполз подальше, не сводя глаз с бурлящей тëмно-красной воды. Внезапно поверхность пруда разгладились, и откуда-то из толщи воды зазвучал голос, перебиваемый гулким эхом. «Тут кто-нибудь есть? Э-э-эй!!! Эта штуковина работает или нет?!» Голос показался Аято знакомым, и он приблизился к воде, стараясь получше его расслышать. В тёмной, мутной субстанции просматривались черты лица. Аято, сам того не замечая, с облегчением улыбнулся, вслушиваясь в привычно восторженные интонации. «Аято, братан! Ты как туда залез? Тебе там есть чем дышать? Кивни, если всë в порядке. Хотя нет, стой-стОЙ-СТОЙ-СТОЙ!!! Не кивай! Давай так, э-э-э... Подними правую руку, если ты меня слышишь!» Аято сделал то, о чëм краснорогий óни попросил его. «Вау... Гм, теперь подними вторую, если тебе не нравится там, в воде» Вторая рука взлетела в воздух. «Ого, ну и ну. Тогда... Что же, как же... А! Тогда подними! Левую ногу!!! Если тебе нужна! Помощь!!!» В конце Итто уже кричал, видимо, боясь, что Аято было плохо его слышно. — Аратаки-кун! — Итто по ту сторону дёрнулся, быстро заморгав, — Ты знаешь, как мне выбраться? «А, — Итто широко улыбнулся, — конечно-конечно, всë путём, сейчас узнаем. Эй, ты. Да, ты, пацан» Аято увидел рядом с лицом Итто сгусток света. «Так. Ага-ага. О-о-о. Да, звучит разумно, да... И что было потом?» — Аратаки-кун, что оно тебе сказало? «Как грубо! Может, он ещё мал, но он всё ещё мужчина, братан. Ты поаккуратнее там как-нибудь выражайся» — Как мне выбраться? — Аято начинал терять терпение. «Ах да, это. Просто вылезай сюда, да. Проще некуда, давай-давай. Скорей-скорей» — Что значит... — комиссионер оглядел пруд перед собой. — И как мне это сделать? «Да ладно тебе, это легко» Óни выставил два когтистых пальца и стал поочерёдно прислонять их к поверхности воды со своей стороны. «Левой-правой, правой-левой, тут на твой личный вкус. Я сам предпочитаю начинать с левой, но бывают и дни, когда правая — единственный вариант. Дни правой ноги — так я их называю...» Подул ветер. Аято опустил в воду носок туфли на пробу. Неужели придётся промочить ещё одну пару обуви? Две пары за одни сутки — новый рекорд. Ветер начал завывать. В ход пошли руки: Аято потрогал воду и оглядел свои пальцы. Принюхался. Вроде бы и правда обычная вода. И красная только из-за света. Вой ветра заглушил другой вой, животный. «Братан Аято? Ты понял про ходьбу гуськом или мне пояснить? Я сам сначала долго не понимал, если честно, при чëм тут гуси...» Аято застыл, глядя на существ перед ним. Они чем-то напоминали собак, но собаки, на его памяти, не вызывали желания от них сбежать. Чëрные твари с пеной в пастях и зубастыми, вытянутыми мордами хрипло рычали, выли, скалились. И будто ждали. Выжидали момент, чтобы наброситься на него. Краем глаза Аято видел, что его окружают со всех сторон; из-за спины слышалось отрывистое утробное рычание. Все пути к отступлению перекрыты. Задержав дыхание, мужчина прыгнул в пруд. Открыв глаза, он поднял голову, чтобы увидеть, как наверху, в тëмно-красной пелене, мигают жëлтые светящиеся круги. Сквозь толщу воды был слышен вой. Аято посмотрел вниз. Что было там — разглядеть не позволяло обилие света. На удивление, без всяких усилий Аято смог извернуться и проплыть до самого дна. Или это было не дно, а совсем наоборот? Рука Аято зацепилась за землю. Точнее, за один из камней, которыми обложили их искусственный пруд. Подтянувшись, он выполз на песок. Комиссионер откашлялся и улëгся на спину, восстанавливая дыхание. Не без усилий он разлепил веки. Протёр глаза. Высоко-высоко, в самом центре чистого синего неба светило невозможно яркое, беспощадно слепящее солнце.