Спаянный лед

И все идет прекрасно. Чжан Жишань — снова Чжан Жишань: безупречный, надежный, немногословный; идеальный инструмент в руках Его Превосходительства. Он поступает как нужно, высказывает разумные и логичные предположения и даже порой сдержанно улыбается выходкам Восьмого господина или шуткам Чжан Цишаня. (Восьмой господин присматривается к нему и определенно приходит к каким-то выводам, не озвучивая их. Его Превосходительство видит в его молчании нечто непривычное, но вопросов пока не задает.) Идиллия продолжается до тех пор, пока они вдвоем не оказываются в деревенской гостинице на окраине. Им здесь нечего делать — нужно только ждать, и лейтенант Чжан вдруг чувствует себя в ловушке. Ему нечем заняться, не на что отвлечься, спать нельзя — в любой момент ситуация может перемениться, да и непредставимо, чтобы он спал, пока Его Превосходительство бодрствует. Лейтенант может только наблюдать за входом в гостиницу и думать. Думать — опасно, потому что как бы ни старался он отвлечься и занять мысли чем-то иным, в голове все равно лишь один человек. Тот, что прохаживается у него за спиной, время от времени подходя почти вплотную, чтобы бросить взгляд через его плечо. Тот, ради которого лейтенант Чжан пойдет на все — не способен лишь перестать думать о нем, думать, как не должен подчиненный думать о начальнике, один мужчина — думать о другом. Лейтенант понимает, что снова загоняет себя в яму, и пытается, изо всех сил пытается контролировать себя. Он не должен, не должен… Брови сведены так сильно, что изменился весь рисунок лица, руки стиснуты в замок за спиной так, что побелели суставы. Он должен справиться, должен удержаться, если хочет оставаться самим собой — а он хочет. Оставаться лейтенантом Его Превосходительства — единственное его желание. Все остальные нужно загнать как можно глубже, закрыть, запереть и забыть об их существовании. Борьба с собственными демонами — поистине самое сложное, Восьмой господин был прав. Лейтенант застывает как нефритовая статуя, сжатые пальцы трещат, лицо словно маска, олицетворяющая страдание. Лейтенант не замечает этого в напряжении внутренней борьбы. Зато замечает Чжан Цишань. Ему тоже не по себе с той минуты, как они вошли в номер. Сколько раз они оказывались наедине в самых различных ситуациях — не сосчитать, и ни разу Чжан Цишань не чувствовал напряжения между ними. Но сейчас он ощущает в ладони фантомное запястье Чжан Жишаня, бешено частящий пульс, и это воспоминание путает мысли, сбивает с толку. И молчаливый, застывший на наблюдательном посту лейтенант дела не упрощает. Чжан Цишань видит, что с ним что-то происходит, видит изломанные брови, стиснутые пальцы, и вместо того, чтобы заговорить, привычно обозначить проблему, разложить ее на составляющие и нейтрализовать, — молчит. Вместо этого ему нестерпимо хочется подойти к лейтенанту и провести большим пальцем от переносицы ко лбу или — по рукаву, от плеча к ладоням, расцепляя этот намертво сжатый замок. Чжан Цишань пытается понять, откуда у него эти желания, но не находит никакого ответа, кроме — так будет правильно. Так не будет правильно, точно знает он, но спустя еще десяток-другой мучительно долгих минут не выдерживает, подходит, и когда лейтенант оборачивается, разглаживает складку на его лбу и оставляет ладонь там, прижатой к лицу. Глаза Чжан Жишаня — само безумие, недоверие мешается с радостью, страх — с надеждой, отрицание — с чем-то, что Чжан Цишань не может идентифицировать. Но подозревает, что в его собственном взгляде трезвости и рассудительности едва ли больше. — Скажи, — просит-приказывает он, — кто этот человек? Ради кого такие мучения? Жгучая жажда узнать имя смешивается с не менее жгучей ненавистью в отношении того, кто посмел отнять у него Чжан Жишаня. В глазах лейтенанта что-то ломается, губы вздрагивают, смягчаясь. Чжан Цишань чуть подается вперед. Сейчас он узнает… Стук двери и голоса внизу заставляют их отвернуться друг от друга. Режим мгновенно переключается в служебный, и будто и не было ничего. Но что-то все-таки было.