Юные драконы

Хелейну в их семье считают странной едва не с рождения, но Бейлон всеми силами старается вовлекать её в совместное с братьями времяпрепровождение, даже несмотря на то, что обыкновенно сестра приносит своих неказистых друзей. — Ты ему нравишься, — мечтательно говорит Хелейна, сажая на ладонь Бейлона крупного черного паука. Бейлон сдержанно улыбается и позволяет пауку, которого Хелейна ласково называет Моргул, перебегать с одного пальца на другой. Эймонд ухмыляется при виде того, как старший брат стискивает зубы, стараясь не выдать своей брезгливости от такого неприятного соседства. Бейлон не хочет расстраивать свою младшую сестру. Эйгон себя подобной тактичностью не утруждает: корчит смешную гримасу, делая вид, что его тошнит, и вся серьезность Бейлона вмиг слетает с него. Он смеется над выходкой брата, хотя и журит его, но Хелейна вместо обиды шутливо заявляет, что Эйгон просто завидует, и она, как заботливая сестра, всегда может найти и ему какого-нибудь длинноного друга, и теперь смеются все. Эймонд думает, что Хелейна не лишена своеобразного чувства юмора. Ему нравятся их маленькие посиделки в Богороще куда больше шумных пиров или турниров, где им, скованным придворным этикетом, приходится держаться, как подобает королевским отпрыскам. Сейчас, развалившись на подстилке между корней чардрева, они могут позволить себе быть просто детьми — глупо шутить, смеяться громче обычного, смотреть на Бейлона, как на заботливого старшего брата, не как на своего будущего короля. Бейлон, над которым еще с колыбели грозной тенью тяготеет перспектива престолонаследия, никогда не позволял себе не просто высокомерия, но даже снисходительности по отношению к своим младшим. Всюду, куда бы он ни шел, Бейлон увлекает за собой братьев и сестру, которые с неизменной готовностью следуют за ним, словно они — его личная свита. Когда с разницей всего в пару недель у матери родился Дейрон, а у Рейниры — её первенец Джекейрис, Эйгон с усмешкой сказал, что в их рядах пополнение, а дедушка Отто лукаво заметил, что принц Бейлон, еще не примерив короны, уже собрал свой личный Малый совет. Когда Эйгону надоедает смотреть, как Бейлон возится с пауком, он начинает подначивать старшего брата, вызывая его на шутливый поединок, и Бейлон, в конце концов, не выдерживает и сдается. Их беготня друг за другом и последующая потасовка в алой листве выглядят комично, и Хелейна улыбается, поглаживая паука пальцем, пока тот перебегает по складкам её платья. Эймонд опускает голову ей на плечо, и свободной рукой сестра треплет его по волосам. Хелейна еще совсем девочка, но в её прикосновениях уже чувствуется материнская нежность. Их прерывает матушка. Едва появившись в Богороще, она хватается за сердце, глядя на то, как наследник престола и её старший сын нещадно валяют друг друга в палой листве, и тут же окликает их. Бейлон и Эйгон вскакивают друг с друга и начинают суетливо поправлять одежду. Камзолы сбились и помялись, в растрепанных волосах торчат листья и травинки, мальчишки напоминают нахохлившихся воробьев, и губы матери, поначалу пытавшейся выглядеть строго, невольно растягиваются в улыбке. — Какое неподобающее поведение, мальчики, — она в притворном осуждении качает головой, но в движениях её рук видится ласка, когда она поправляет на обоих принцах одежду и приглаживает им волосы. — Приведите себя в порядок, мы идем поприветствовать вашего племянника. По дороге к покоям Рейниры Бейлон и Эйгон пытаются выглядеть пристыженными, но не могут перестать глупо улыбаться, украдкой поглядывая друг на друга. Эймонд даже не старается поспевать за ними, идет поодаль, задумчиво размышляя о том, как странно становиться дядей во второй раз, когда тебе едва минуло пять лет. Впрочем, стоило бы привыкнуть к тому, что в их семье странности были чем-то нормальным, как бы нелепо это и ни звучало. Они приходят последними. В комнате распахнуты окна, впуская в помещение свежий воздух, прогоняя удушливый, спертый запах. Матушка пропускает их вперед, после чего торопливо подходит к постели, на которой лежит обессиленная, но счастливая Рейнира, и мягко кладет ладонь принцессе на плечо. В ответ на эту незамысловатую ласку Рейнира улыбается чуть шире и сжимает тонкие пальцы матери своей рукой. Лейнор Веларион передает крохотный сверток в руки Визериса. — Его будут звать Люцерис, — говорит Рейнира. — Люцерис, — тихо повторяет отец, баюкая дитя на руках. — Да, это прекрасное имя для принца. Эймонд отстраненно слушает, как собравшиеся наперебой расхваливают малыша, говорят, как он крепок и красив. Наверное, это какой-то необходимый ритуал, потому что племянник, неловко ворочающийся в своих пеленках, маленький и сморщенный, больше похож на запеченную картофелину, чем на прекрасного принца, но Эймонд не решается сказать об этом вслух. Когда он подходит ближе к отцу и с любопытством заглядывает внутрь копошащегося свертка, Люцерис поворачивает голову и смотрит на него. У племянника красивые глаза.

***

Его мать не любит драконов. Она не Таргариен, и не видит в этих древних созданиях красоты, лишь ужас и разрушительную силу, но, когда Рейнира зовет её с собой, чтобы забрать у вернувшегося с Драконьего Камня Лейнора яйцо, которое тот выбрал для маленького Люцериса, мать по какой-то причине не может отказать. Эймонд с легким недоумением глядит на то, с какой готовностью, пусть и взволнованно, она следует за принцессой к Драконьей Яме, как от нежной улыбки в уголках её глаз появляются счастливые морщинки, когда Рейнира берет её под руку. — Жаль, что так было не всегда, — тихо говорит Бейлон за его спиной. — Но я надеюсь, что впредь будет так. — А как было раньше? — спрашивает его Эймонд, но брат только задумчиво качает головой и отводит взгляд в сторону, словно вспоминая что-то. Эймонду интересно, но больше вопросов он не задает. Бейлон в загадочности порой не уступает Хелейне, и, если он решил не отвечать на его вопрос, упрашивать бессмысленно. В этом Бейлон похож на их отца: великодушный Визерис, чаще полагающийся на советы своего окружения, малодушным человеком не был и, единожды приняв решение, не отказывался от него. Принцесса и королева возвращаются лишь спустя пару часов. У них обеих зарумянились щеки, они о чем-то шепчутся между собой, отчего выглядят двумя юными леди, вернувшимися с прогулки в саду. В колыбель малыша Люцериса кладут небывалой красоты яйцо — светлое, почти белоснежное, кончики чешуек на нем алые, словно обагренные кровью. Эймонд на мгновение допускает злую надежду, что яйцо не проклюнется, но гонит эту мысль прочь. Люцерис не виноват, что Эймонду не досталось дракона. Спустя две луны из яйца вылупляется жемчужный дракон с кроваво-красным гребнем, такой же прекрасный, как и яйцо, скорлупу которого он расколол, пробиваясь на свет к своему владельцу, безмятежно сопящему в люльке. Дракона называют Арраксом. Эймонд не идет поглядеть на него.

***

В один из дней старшие дети отправляются в Драконью Яму, а Джейс и Дейрон — к королю. Эймонд знает, что мальчишки наверняка заберутся к отцу на колени, предварительно стащив с макета Древней Валирии по резному дракончику, а батюшка будет рассказывать, как его собственный дед Джейхерис верхом на Вермиторе сражался за Стеной с одичалыми, оборотнями и великанами. История эта — не более чем выдумка, сочиненная отцом для развлечения принцев, и рассказывал он её столько раз, что впору было наскучить, но Джейс и Дейрон все равно из раза в раз слушают, раскрыв рты. Что будут делать старшие в Драконьей Яме, Эймонд знает тоже, и решает самовольно пропустить занятие. Он рискует получить нагоняй от матери за неподобающее принцу поведение, но это всё еще лучше того, что он будет чувствовать на занятии, стоя в стороне, словно мальчик из чужой семьи, взятый на воспитание, которому по доброте душевной позволено присутствовать в качестве скромного наблюдателя. Он прихватывает с собой книгу и надеется спрятаться на балконе, выходящем на небольшой внутренний двор, неухоженный, но все же очень уютный. Эймонд почти добирается до скамьи в углу, когда слышит со стороны дворика голос, родной и знакомый. Притаившись за одной из колонн, Эймонд осторожно выглядывает во двор. На бортике старого фонтана сидит мама, держа на руках Люцериса. Тот растет не по дням, а по часам, очаровывая всех, кто оказывается рядом, и можно сказать, что в какой-то степени ему даже удается затмить всеми любимого Бейлона. Малыш Люк обожает кочевать с рук на руки, целовать своих родных в щеки и есть лимонные пирожные, хотя Рейнира и матушка не позволяют ему слишком увлекаться. Удивительное дело, но к матери Эймонда Люк привязан едва не больше остальных. Он может подолгу сидеть у неё на коленях, перебирая маленькими пальчиками её рыжеватые локоны, или слушать, как она читает ему вслух. С недавних пор ему особенно нравится сборник браавосских сказок, который ему подарил дедушка Корлис. Картинок в книге больше, чем букв, сказок немного, и мать уже знает их все наизусть, но все равно терпеливо соглашается почитать, когда Люцерис в очередной раз протягивает ей маленькую книжицу. Любимой сказкой Люка остается история о троих искусных фехтовальщиках из Браавоса, водных плясунах. Мать не читает — рассказывает по памяти, порой даже добавляя новые детали от себя, чтобы Люку было интереснее слушать. Она говорит так уверенно, словно сама была там, на шумных улицах вольного города, среди отважных брави в пестрых одеждах с легкими остроконечными клинками наперевес. Материнский голос звучит почти нараспев, унося Люцериса из Красного замка, прочь за пределы Вестероса, к подножью Браавосского Титана и дальше, мимо Пурпурной Гавани и Храма Лунных певиц, Черно-белого дома и Железного Банка… Эймонд прикрывает глаза. Ему мама тоже так читала, но он больше не малыш. Это — мгновение чистого волшебства, и Эймонду отчего-то кажется нечестным красть его у племянника. Он украдкой покидает балкон и приваливается спиной к холодной стене. Он больше не малыш. Однажды он станет совсем взрослым, а взрослым порой приходится делать то, чего они не хотят. Эймонд хмурится и с тяжелым вздохом направляется к Драконьей Яме, надеясь, что занятие еще не закончилось.

***

То, как много времени Люцерис и Рейнира проводят с матерью, невольно сближает Эймонда с ними. Принцесса и королева сами одевают мальчиков к семейному ужину, отослав прислугу прочь. Рейнира поправляет застежку на камзоле Эймонда, мама мягко расчесывает гребнем вихры на макушке Люка. В свои четыре года Люцерис уже обещает вырасти красивым юношей. У него мягкие черты лица от матери, смешной вздернутый нос, совсем не таргариеновские темные кудри и большие карие глаза. Эймонд не раз слышал, что жадные до сплетен лорды и слуги судачат о Рейнире и её сыновьях по закоулкам Красного замка, и, несмотря на юный возраст, понимает, что слухи недалеки от правды. Он видел, с какой нежностью личный телохранитель Рейниры брал Люцериса на руки или украдкой трепал Джейса по макушке. Хотя его снедает любопытство, Эймонд также понимает, что спрашивать о таких вещах у кого-то из взрослых чревато последствиями, и впервые в жизни невольно благодарит Эйгона за его непомерно длинный язык, когда однажды тот едва не напрямую спрашивает у матери, не является ли отцом его племянников сир Харвин Стронг. Звон раздавшейся в тишине комнаты оплеухи Эймонд будет помнить еще долго. — Они — кровь от твоей крови, и твой отец лишит тебя языка, если ты станешь уподобляться тем, кто распускает подобные грязные сплетни, запомни это, Эйгон, — старший брат смотрит на мать уязвленно, с обидой и непониманием, и мамин взгляд смягчается, становится виноватым. Она спешно добавляет, опуская руки Эйгону на плечи. — Я просто не хочу, чтобы ты навлек гнев на себя, своих братьев и сестру. И не желаю больше слышать об этом. Покуда король и отец мальчиков не ставят их законорожденность под вопрос, говорить об этом нечего. Надеюсь, ты понял меня. Эйгон поспешно мотает головой в знак согласия и неловко трет покрасневшую щеку. Мама поворачивается к Эймонду, невольно оказавшемуся свидетелем этой сцены. — Я жду того же и от тебя, Эймонд. Такая преувеличенная реакция лишь подтверждает его догадки, но Эймонд не придает этому большого значения. Он всего лишь мальчишка девяти лет отроду, а не пожилая кухарка, жадная до обсуждения злачных подробностей того, что происходит за дверьми чужой опочивальни. Поэтому он лишь сдержанно кивает и говорит: — Конечно, матушка. Они — кровь от моей крови. Эймонд думает, что внезапно открывшаяся ему правда не сможет ничего изменить.

***

Бейлон становится старше и больше не может играть с ними так много, как прежде. Он то пропадает на заседаниях Малого совета, то принимает гостей, то вместе с отцом выслушивает прошения от лордов и простолюдинов, сидя на ступенях в изножье Железного трона. Эймонд вдруг остро ощущает, что именно старший брат был тем, кто держал их вместе. Они стараются искать утешение друг в друге, но отношения всё равно дают трещину, и их компания, прежде большая и разношерстная, разбивается на несколько поменьше. Эйгон, как ни странно, хорошо ладит с Джейсом, особенно если речь заходит о шалостях или тренировках на деревянных мечах. За Джекейрисом в свою очередь неотступно следует его погодка Дейрон. Попытки отца вырастить мальчишек как молочных братьев не прошли даром, и юных принцев едва ли можно увидеть отдельно друг от друга, словно они — волантийские птички-неразлучники. Хелейна становится более молчаливой и задумчивой, чем прежде, она почти не участвует в их играх, и Рейнира, словно чувствуя себя обязанной королеве за её заботу о маленьком Люке, старается проводить с младшей сестрой больше времени. Она дарит Хелейне различных жуков, которых покупает у прибывших из-за моря торговцев, большую и красивую энциклопедию о живности непроходимых джунглей Соториуса, и даже серебряные серьги с двумя пауками, выполненными полностью из черного асшайского аметиста, свисающими на тонких цепочках, как на паутине. Хелейна склоняет голову, заставляя пауков поблескивать на солнце, пока Рейнира заплетает её длинные волосы в косы на манер Висеньи Таргариен. Хелейна не воительница, но прическа ей очень идет, и Рейнира называет сестру красавицей. Эймонд проводит всё больше времени с Люцерисом. Джекейрис гордится статусом старшего брата и страшно любит своего младшего, с удовольствием встает с ним в пару во время тренировок на мечах и усаживает рядом во время занятий с мейстером, но Люк каждый раз тянется к Эймонду. — Всем должно быть весело, — нравоучительным тоном говорит Люцерис, задирая нос. — У Эйгона есть ты и Дейрон, у Хелейны — наша мама и королева. А у Эймонда буду я. Эйгон закатывает глаза. — Видимо, занудство — врожденная болезнь вторых сыновей в этой семье. Без Бейлона Эйгон становится невыносим. Себя он, конечно, занудой не считает, открывая всё новые и новые грани своего чувства юмора. В присутствии Бейлона он не позволял себе откровенно дразнить Эймонда за отсутствие у него дракона, лишь изредка усмехался, поглаживая золотую чешую на боку Солнечного Огня, но теперь Бейлона рядом нет, и Эйгон не устает упражняться в остроумии за счет младшего брата, вовлекая в свои забавы племянников. Эймонд не знает, когда они придумали выходку со свиньей. Он всегда был немного мрачным и угрюмым, порой заставляя маму беспокоиться за него, но теперь, глядя на упитанную свинью с приделанными крыльями, неожиданно обнаруживает, что его душа, оказывается, может вмещать в себе совершенно новое чувство — жгучую черную ярость. Эймонд никогда прежде не ощущал себя таким злым, но мама говорила, что все бывает в первый раз. — Можешь полетать на Розовом Ужасе, братец, — вкрадчиво произносит Эйгон у него над ухом. — Дракона такого окраса у нашей семьи еще не было. Джейс смеется, и Эйгон, ободренный его реакцией, издевательски хрюкает для пущего эффекта, но Эймонд не глядит в их сторону. Он смотрит только на Люцериса, который и вывел к нему злосчастную свинью с донельзя счастливой безмятежной улыбкой. Люк всё еще сжимает в руках импровизированные поводья, но довольным больше не выглядит — скорее растерянным. Улыбка сходит с его лица, и он с недоумением смотрит на Эймонда, не понимая, почему тот не смеется вместе со всеми. «Всем должно быть весело», — вспоминает слова Люка Эймонд, и ярость сменяется глухой тоской. После занятия он остается в Драконьей Яме, спускается на нижние ярусы, туда, где держат драконов. Злость утихла не до конца, обжигает где-то внутри тлеющими углями, подстегивает идти вперед. Все дальнейшее Эймонд помнит урывками — громкий рев потревоженной Пламенной Мечты и зарождающийся в её пасти огонь, выпавший из рук факел, как он сбил колени, упав в первый раз, и как до крови разодрал щеку, приложившись лицом о стену во второй. Эймонд бежит к своей комнате, не разбирая пути из-за стоящих в глазах слёз, и со всего маха влетает в идущего ему навстречу человека. Он почти падает, но его подхватывают чужие крепкие руки. — Ваше высочество! — Эймонд узнает голос Харвина Стронга. — Сир Харвин, я не заметил… — Всё в порядке, мой принц, — Стронг опускается перед Эймондом на колено и с удивительной для такого рослого мужчины мягкостью утирает кровь с разбитой щеки. Эймонд пытается отвернуться, но рыцарь аккуратно поворачивает его голову к себе. — Пожалуйста, принц Эймонд, постойте смирно. Эймонду немного неловко за то, каким он позволяет видеть себя, но в пронзительных, карих глазах Стронга нет ни осуждения, ни унизительной жалости. «Как же все-таки Люцерис на него похож», — проносится в голове случайная мысль. — Благодарю, — тихо бормочет Эймонд себе под нос, когда рыцарь заканчивает. Он уже готов развернуться и идти в свою комнату, когда сир Харвин протягивает ему широкую мозолистую ладонь. — Я так рад, что встретил вас, принц Эймонд. Позвольте проводить в покои королевы. Вас уже ждут. — Ждут? — Эймонд хмурится. — Кто ждёт? — Вы сами увидите, — Стронг улыбается ему, и Эймонд нерешительно протягивает руку в ответ.

***

Если бы Эймонду сейчас не было так горько и больно, он бы даже нашел в себе силы улыбнуться над видом брата и племянников, стоящих у стены с поникшими головами, как разбойники у позорного столба. — Вы все будете наказаны, — заканчивает свою гневную тираду мать. За её спиной стоит Рейнира. Руки сложены перед собой, глаза мечут молнии, солнце освещает её бледно-золотистые локоны, словно Рейнира носит невидимую корону, и в этот момент сестра кажется воинственной богиней пантеона Древней Валирии. — Откуда в вас столько ненависти? — в отличие от матери, Рейнира даже не повышает голоса, но её слова, спокойные и почти вкрадчивые, звучат надвигающейся бурей, и племянники боязливо вжимают головы в плечи. Эймонд не знает, проснулась ли у Эйгона совесть, или это Люцерис надоумил старших пойти и во всем сознаться, но факт остается фактом — они сами пришли с повинной и раскаялись в произошедшем. — Это была просто глупая шутка, — начинает неловко оправдываться Эйгон, но замолкает, завидев приближающегося к нему Бейлона. Тот старше Эйгона всего на год, но выше на полголовы, и теперь смотрит на брата сверху вниз с невыразимой тоской, осуждением и странной виной, словно чувствует себя соучастником их выходки. — Я в тебе разочарован, — говорит он Эйгону. Он произносит это так тихо, что его слышат только братья и племянники, но для Эйгона эти слова звучат громче всего, что было сказано прежде, и он отшатывается с обреченным затравленным взглядом, только сейчас осознав, что он наделал. Бейлон стремительным шагом покидает комнату и не оборачивается, когда Эйгон окликает его вслед.

***

Эйгон и племянники сердечно просят у него прощения, и Эймонду много чего хочется сказать им по этому поводу, но он сдерживается, заметив полные надежды взгляды Рейниры и матери, а потому лишь кивает в ответ с кислой миной. Именно Рейнира и мать настояли на том, чтобы провинившиеся извинились. Отец же, узнав о ситуации, значения ей не придал, сказав, что все в детстве совершают глупости. Эймонд разочарован, но не удивлен. Вечером он слышит тихий стук в свои покои. На пороге стоит Харвин Стронг, держа за руку заплаканного Люцериса. — Прошу прощения за столь поздний визит, Ваше высочество, — говорит ему Стронг, — но принц Люцерис отказался спать, пока ему не разрешат увидеть вас. Принцесса Рейнира сказала, что вы, возможно, не захотите его видеть, но он и слушать не стал. — Пусть побудет, — со вздохом отвечает Эймонд, пропуская племянника в комнату. — Спасибо, что сопроводили его, сир Харвин, — он пару мгновений мнется, подбирая слова, — и за сегодняшнее… тоже спасибо. — Не стоит благодарности, мой принц, — сир Харвин со сдержанной улыбкой кланяется, отходя в сторону. — Я подожду здесь, чтобы потом вернуть принца Люцериса его матери. Эймонд кивает и закрывает дверь, оставляя их с Люком наедине. Племянник стоит поодаль, неловко теребя пальцами рукава рубашки, но глаз не опускает. — Ты что-то хотел, Люцерис? — с деланным равнодушием спрашивает Эймонд и проходит мимо к прикроватной тумбе, где мейстер Меллос оставил чистые платки и миску с травяным настоем, чтобы обрабатывать царапины на лице. Мейстер предлагал ему помощь, но Эймонд заупрямился, сказав, что справится сам. Люцерис тут же идет следом. — Да, — он отвечает высоким, спокойным голосом. — Я хотел попросить прощения. — Вы сегодня уже просили прощения. — Но я хотел попросить прощения по-настоящему. Эймонд замирает на полпути и оборачивается. Люк запинается под взглядом Эймонда, но уже через секунду, воодушевленный тем, что его не перебивают, продолжает: — Сегодня, когда мы просили у тебя прощения с Джейсом и дядей Эйгоном, это было как будто не взаправду, понимаешь? Потому что так мама и тетя Алис… королева сказали, — Эймонд почти улыбается, когда Люк едва не называет его мать «тетя Алисент». — Поэтому я решил, что надо извиниться самому. Потому что я так захотел. — Хорошо, я тебя слушаю, — Эймонд опускается на край кровати, подпирая здоровую щеку кулаком. Люцерис подходит ближе, но сесть рядом не решается, и так и остается стоять напротив с видом нашкодившего щенка. — Мы думали, это будет забавно. Ты всегда какой-то странный и задумчивый, почти не улыбаешься, не смеешься… а они сказали, что придумали шутку, и я подумал, если мы пошутим, ты тоже посмеешься. — Всем должно быть весело, да? — хмыкает Эймонд, и Люк, наконец, опускает глаза. — Наверное, если над шуткой смеются не все, то это плохая шутка. — Наверное. Конечно, извинения Люцериса не могут ничего исправить. У Эймонда всё еще нет дракона, и даже заботливого отца, которых у Люцериса даже вдвое больше положенного. Слова Люка ничего не меняют, но и Эймонд ведь обижен судьбой, а не племянником. Он подвигается в сторону и хлопает рукой по кровати рядом с собой. — Залезай уже. Вижу ведь, что хочешь. Люцерис вскидывает голову и с радостным возгласом, похожим на боевой клич, бросается на кровать, утаскивая Эймонда за собой. — Дурак, ты меня задушишь! — Не задушу, ты сильнее и больше меня, — хохочет Люк, но все же отстраняется, приподнимается на локте и заглядывает Эймонду в лицо. — Сильно болит? — Терпимо, — отмахивается Эймонд. — Могло быть хуже. — Мама сказала, ранки надо обрабатывать. Можно я тебе помогу? — А ты справишься? — А ты думаешь, я даже тряпочку тебе к щеке не смогу приложить? — Люцерис надувает щеки от обиды, и Эймонд смеется. — Ну что ж, приступайте, мейстер Люцерис. Эймонд смотрит, как старательно Люк отжимает тряпицу, как нерешительно тянется к его лицу, боясь сделать еще больнее. — Смелее, не укушу. Люцерис прикладывает платок к чужой щеке, и Эймонд умиротворенно прикрывает глаза.

***

После случая со свиньей, который мать называет не иначе как «возмутительным инцидентом», Эймонду все-таки позволяют не ходить на занятия в Драконьей Яме. Поначалу он из чистого упрямства всё равно собирается их посещать, но в итоге отбрасывает эту идею. «Это не бегство, а тактическое отступление», — повторяет про себя Эймонд. Он вернется туда однажды, но не как наблюдатель, а как драконий наездник. Он будет говорить со своим драконом. Он взмоет ввысь над Красным Замком и Черноводным заливом, а потом еще выше, за кромку облаков, к самому солнцу, не боясь его жарких лучей, ведь огонь не может опалить дракона. Люди могут забывать данные другим обещания, но разве может Эймонд забыть то, что пообещал самому себе? Он решает стать сильнее иным путем. Много времени проводит в библиотеке за изучением истории и валирийского, начинает с большим рвением тренироваться на мечах и даже пару раз просит сира Харвина отработать с ним несколько приемов. — Сир Кристон — лорд-командующий Королевской гвардией и прекрасный боец, мой принц, — отвечает Стронг, немного удивленный его просьбой. — Неужели вам не достает того, чему вас учит он? — Я нисколько не умаляю заслуг лорда-командующего, сир Харвин, — упрямо отвечает Эймонд. — Но я хочу иметь опыт сражения с разными противниками. С другим стилем боя, — и, для пущей убедительности, добавляет. — Ваш кажется мне впечатляющим. Стронг расцветает от его слов, и Эймонд позволяет себе улыбку. Когда ему нужно, он умеет играть словами, не раз наблюдал, как мастерски это делали мама и Рейнира или дедушка Отто. До них ему, конечно, еще далеко, но начало положено. Однажды по просьбе Бейлона король допускает Эймонда до заседания Малого совета. Эймонд не позволяет себе наглости усесться за стол — он не Бейлон, и знает свое место, поэтому скромно берет стул и устраивается в углу, наблюдая за всеми со стороны, слушая жадно и внимательно. — Сделаю тебя своим Десницей, — шутливо говорит Бейлон, когда они вместе выходят из зала. «Смелое заявление для человека, которому недавно исполнилось пятнадцать», — мысленно язвит Эймонд, но Бейлон выглядит таким довольным, что портить ему настроение не хочется, и он, прикусив язык, озвучивает все в более деликатной форме: — Боюсь, ты пока не вправе принимать такие решения. — Ты прав, — беспечно отвечает ему Бейлон. — Но кое-что уже в моей власти, и я как раз хотел поговорить об этом с тобой. — О чем? — Эймонд старается звучать незаинтересованно, но природное любопытство выдает его с потрохами. — Это разговор не для чужих ушей, а в коридорах замка их слишком много, — качает головой брат и всю оставшуюся дорогу не говорит ни слова. Они доходят до спальни Бейлона. Он живет здесь ещё с тех пор, как был совсем малышом, комната не очень большая и почти скромная, она мало соответствует его статусу наследного принца, но всякий раз, когда мать и Рейнира предлагают ему переехать в покои попросторнее и побогаче, Бейлон наотрез отказывается, будто он сможет ещё немного продлить детство, задержавшись в этом месте. Эймонд в чем-то понимает брата. Ему чудится что-то сокровенное здесь, воспоминания словно прячутся в темных углах, выглядывают из-за широких портьер. Отсветы витражных окон и маленькие пылинки в воздухе складываются в картины из прошлого: вот Хелейна склонилась над вышивкой, нараспев повторяя слова на валирийском, что разучила на занятии; вот Эйгон лезет на верхнюю полку за кайвассой и в итоге падает на пол, просыпав на себя фигурки и едва не опрокинув шкаф; вот сам Эймонд, напившись мороженого молока с сахаром до икоты, лежит на кровати с бледно-зеленым лицом, пока братья с сестрой суетятся над ним, и от их мельтешения ему становится совсем дурно. Это не просто комната, понимает Эймонд. Бейлон теперь больше принадлежит державе, чем самому себе, но его детские воспоминания навсегда только его. Пусть Железный Трон забирает всё остальное, но этого ему не отнять. Бейлон разливает по кубкам холодный мятный чай и опускается в низкое кресло у камина, жестом приглашая Эймонда сесть напротив. — Я уже говорил об этом с твоей матерью и Рейнирой, — начинает Бейлон, — и, раз они выразили свое согласие, теперь я могу поговорить об этом с тобой. От волнения Эймонд ёрзает в кресле. — Как ты знаешь, я летаю на Терраксе с восьми лет. Он быстро растет, я часто отправляюсь на нем в полет над Королевской Гаванью, но мне кажется, что ему важно развивать выносливость, чтобы в будущем он мог участвовать в битвах, если это вдруг будет необходимо. Это можно было бы делать, летая на более дальние дистанции, но я решил иначе. Дракон может стать выносливее, если будет лететь столько же, но с большим весом на спине. А Терракс вырос достаточно большим, чтобы носить на себе двух всадников сразу, — Бейлон отставляет в сторону кубок и подается к брату с заговорщической улыбкой. — И я даже знаю того, кто может составить мне компанию. Эймонд несколько секунд оторопело хлопает глазами, боясь поверить в то, что слышит. — Ты шутишь, — срывается с его пересохших от волнения губ. — Что ты, я абсолютно серьезен, — говорит Бейлон, но его слова мало вяжутся с озорным блеском в глазах. — А что скажут остальные? Эйгон и Люк с Джейсом… — Они не узнают. Я выбрал для своих тренировок время, когда замок еще спит. Мы спустимся в Драконью Яму в час волка, незадолго до рассвета, — он протягивает Эймонду мизинец. — Это будет наш секрет, хорошо? Эймонд неверяще кивает, протягивает мизинец в ответ и стыдится своих недавних мыслей. Оказывается, для человека, которому недавно исполнилось пятнадцать, Бейлон уже способен на удивительно многое.

***

Перед сном мама с десяток раз говорит о том, как она переживает, и еще столько же — выражает свое сомнение в том, что это хорошая идея. — Не волнуйся, мама, — мягко увещевает её Эймонд, едва не закатывая глаза, потому что мать снова ведет себя с ним так, будто ему пять. — Я уже взрослый, меня пристегнут ремнями, а ещё со мной будет Бейлон. К тому же, все говорят, что Терракс — спокойный и послушный дракон. Я думаю, он будет не против второго наездника, особенно, когда его собственный будет рядом. Мама ещё несколько долгих секунд вглядывается в его лицо, глаза у неё опасно блестят, и Эймонд боится, что она сейчас расплачется. Он может сколько угодно повторять матери о том, что он уже взрослый, но для неё он так и остался маленьким мальчиком. После ухода матери Эймонд честно пытается уснуть, но всё равно не может из-за волнения. Вдруг он проспит? Вдруг Терракс не примет его, не подпустит к себе, и Бейлон поднимется в воздух сам, а Эймонд так и останется стоять внизу один, лишь наблюдая за чужим полетом? От этой мысли Эймонд, едва провалившис в полудрему, с ужасом подскакивает на кровати и загнанно дышит, словно ему не хватает воздуха. Он подходит к окну, распахивает ставни и решает больше не смыкать глаз до условленного часа. Взгляд отрешенно скользит по комнате и замирает на заранее приготовленном костюме для полетов. «Неужели пригодился», — думает Эймонд, легко проводя пальцами по гладкой ткани. Когда из глубины комнаты раздается шорох, он сидит одетый уже с добрый час, глядя в одну точку и надеясь, что разговор с Бейлоном и наставления от мамы ему не приснились. Резная платформа на стене у его кровати мягко отъезжает в сторону, впуская в полумрак комнаты Бейлона. — Я думал, мне придется тебя будить, — усмехается брат. — Давно не спишь? — Не очень, — лжет Эймонд и отвечает в тон Бейлону. — Я думал, ты войдешь через дверь. — Чтобы наутро слуги и стража судачили о том, как принц Бейлон отправился на рассвете в Драконью Яму со своим братом, хотя прежде делал это один? Нет уж, спасибо. Мы ведь договорились, что это будет наш секрет. Вот только в нашем маленьком приключении примет участие еще один человек, — Бейлон отступает в сторону, пропуская вперед еще одну фигуру, и Эймонд с удивлением узнает Рейниру. — Сестра? — Ты ведь не думал, дорогой брат, что твоя матушка отпустит вас без присмотра взрослых? — она склоняет голову с лукавой улыбкой. — Да и тайные ходы я знаю лучше вас. Покажу короткую дорогу. Эймонд не знает, когда его сестра успела изучить тайные ходы замка, но он рад принять её помощь.

***

То, как они втроем идут по запутанным ходам крепости Мейгора, держась за руки, накинув на плечи легкие серые плащи, напоминает Эймонду сцену из какой-нибудь истории об искателях приключений или рыцарях. «Три фехтовальщика из Браавоса», — вспоминается ему, и, хотя у них нет ни ярких одежд, ни коротких клинков, они сейчас ничем не хуже героев любимой сказки Люцериса. Они и вправду достигают Драконьей Ямы довольно быстро. Хранители драконов уже вывели Сиракс и Терракса, и пока драконица Рейниры нетерпеливо порыкивает, дракон Бейлона неспешно водит хвостом по земле, вздымая клубы пыли, и заинтересованно мерцает золотыми глазами, когда Бейлон приближается к нему, держа Эймонда за руку. — Всё хорошо, Терракс, — тихо говорит Бейлон на валирийском, проводя ладонью по чешуйчатой шее. — Это мой брат, Эймонд. Он не враг, — и следом ещё тише, на грани доверительного шепота. — Покатаешь нас? Дракон придирчиво обнюхивает их, выдыхает горячий воздух и пригибает шею, отчего серебряная чешуя блестит в тусклом свете факелов. Бейлон благодарно улыбается. — Спасибо, Терракс. Когда они устраиваются в седле, Рейнира уже сидит верхом на Сиракс. — Я полечу первой, — говорит она. — Буду наблюдать за вами со стороны. Эймонд с Бейлоном одновременно кивают, и Рейнира, отдав приказ своей драконице, поднимается в небо. Бейлон в последний раз проверяет ремни, пока Эймонд растерянно глядит по сторонам, не зная, куда ему деть подрагивающие от предвкушения руки. Он полетит. Это не сон, Бейлон не обманул, сдержал обещание. Замечая его замешательство, Бейлон берет поводья и говорит: — Положи свои ладони поверх моих. И держись. Когда Эймонд поспешно следует его совету, брат подвигается ближе и спрашивает: — Готов? — Более чем. Бейлон натягивает поводья и решительно приказывает: — Лети, Терракс! Дракон берет короткий разгон и стремительно взмывает ввысь, с силой оттолкнувшись от земли. Порой Эймонд думал, что полет на драконе будет отличаться от того, как он себе это представлял, что это будет не так хорошо, как в его снах. И он оказывается прав. Это ещё лучше, чем самые смелые его мечты. Холодный воздух хлещет в лицо, глаза слезятся, но Эймонд все равно не закрывает их ни на секунду, боясь упустить хоть что-нибудь. Он смеется от того, какими крохотными выглядят дома в Гавани и деревья в королевском саду, как корабли в порту кажутся игрушечными лодочками, не больше тех, какими играют Дейрон и Джейс в детской. Он слышит, как Бейлон за спиной вторит его смеху. К тому моменту, когда они долетают до Черноводного залива, Рейнира уже ждет их в воздухе, неспешно кружа у самой кромки воды, и у Эймонда перехватывает дух от того, как красива сестра в этот момент. Он прежде видел Рейниру верхом на драконе лишь с земли, смазанной точкой где-то в небе, но теперь он может разглядеть её. В Красном Замке принцесса всегда окружена заботами: о больном отце, о стремительно взрослеющем Бейлоне, о своих детях. Но в этот момент, паря над стальной гладью воды, она выглядит совершенно безмятежной. Умиротворенной и счастливой. Она управляет Сиракс так легко, словно ей не нужно прилагать для этого совсем никаких усилий, не натягивает поводья, только легко ведет их в сторону, и драконица уходит вправо, предугадывая желание своей наездницы. Рейнира оборачивается к братьям, и от того, какая озорная улыбка расцветает на её лице, она кажется юной девочкой, не старше самого Бейлона. — Хочешь, спустимся к воде? — тихо спрашивает Бейлон, и Эймонд энергично кивает, крепче вцепляясь в чужие руки. Как будто он сам управляет драконом. — Вниз, Терракс! Дракон норовисто вскидывает голову, а затем мчится вниз так стремительно, что Эймонду кажется, столкновения с водой не избежать, сердце ухает вниз от страха и восторга, но Бейлон в последнее мгновение тянет поводья на себя, выравнивая их в воздухе. Терракс скользит над водой, легко задевая её крыльями и хвостом, брызги летят в лицо, и Эймонд снова смеется. Ремни прочно фиксируют его в седле, но даже если бы он сейчас свалился в воду и утонул, то умер бы самым счастливым человеком во всех Семи Королевствах. — Попробуй сам, — говорит Бейлон, и Эймонду поначалу кажется, что он ослышался. — Я обниму тебя сзади, а ты держи поводья. Если что-то пойдет не так, я вмешаюсь. Эймонд берет управление в свои руки, и Бейлон прижимает его к себе. — Тише-тише, не так резко, — со смехом наставляет Бейлон, когда Эймонд слишком сильно тянет поводья на себя, отчего Терракс начинает сильнее махать крыльями, и их подкидывает в седле. — Ты ведь не принцесса Рейнис во время завоевания Дорна, верно? Эймонд ослабляет натяжение, и дракон летит неспешно, как прежде. — Молодец, быстро учишься. Теперь попробуй увести влево, — продолжает советовать Бейлон и добавляет на валирийском. — Ты тоже молодец, Терракс. Очень хорошо. Они летят по направлению к горизонту, и Эймонд думает, что они могли бы добраться туда, где рождается рассвет. В черных водах залива отражаются янтарное солнце и багряные облака. Пламя и кровь.