Юные драконы

Вернувшись в свои покои, Эймонд, счастливый и уставший от переполняющих его чувств, падает на кровать и проваливается в сон до самого полудня только для того, чтобы проснуться от громкого стука в дверь. На пороге стоит бледная и несчастная мать с красными опухшими глазами, и внутри всё сжимается от дурного предчувствия. — Визерис, спускаясь с Трона, упал и рассек руку до кости. В покоях отца стоит приглушенный полумрак, пахнет кровью, плотью и травяными мазями. У кресла, в котором сидит король, с мрачными лицами стоят Рейнира и Бейлон с Эйгоном. Мейстер Меллос суетится, накладывая повязку и предлагая чуть позже принести тарелку с личинками. — Они объедят нежизнеспособную плоть, Ваше величество, — приговаривает мейстер, закрепляя бинты на руке отца, но до того будто бы не доходит смысл сказанного, и он безучастно молчит. Вероятно, сказывается действие макового молока. — Поможет ли? — с укоризной замечает Рейнира. — Не поймите меня неправильно, Великий мейстер, вы верой и правдой служите короне, однако до сих пор ваши методы лечения посредством кровопусканий и ползучих тварей не прибавили моему отцу здоровья. Меллос тушуется от её резкого тона. Сестра позволяет себе так говорить нечасто, в основном на заседаниях Малого совета, призывая зарвавшихся лордов к благоразумию, но никогда прежде её недовольство не было направлено на самого мейстера. — Ваше высочество, я делал всё, что в моих силах… — Возможно, стоит задуматься о том, что ваших сил недостаточно? — Рейнира мрачнеет еще больше, и Бейлон обхватывает запястье сестры своей рукой, пытаясь утихомирить её гнев. В комнате повисает звенящая тишина. Прерывает её, как ни странно, Эйгон. — В словах моей сестры есть смысл, мейстер, — издалека начинает он, неловко откашлявшись. — Быть может, если прежние методы не дают должного эффекта, стоит прибегнуть к иной тактике лечения? Рейнира и Бейлон удивленно поворачиваются к нему, мать с гордостью смотрит на Эйгона, сумевшего сгладить острые углы. То ли слова Бейлона и материнский гнев произвели на Эйгона такое неизгладимое впечатление, то ли он сам понял, что в какой-то момент в своем взрослении свернул не туда, но теперь брат, очевидно, старается исправиться. Эймонду интересно, надолго ли хватит его рвения. Меллос, приободренный доброжелательным тоном принца и его тактичностью, спрашивает: — Есть ли у вас какие-то предложения, Ваше высочество? Я могу отправить ворона в Старомест… — Слишком долго, — прерывает его Эйгон. — Отцу хуже день ото дня, и новая рана не терпит промедления. Но в Красном Замке есть человек, известный своими познаниями во врачевании, и вы могли бы посовещаться с ним. — Вы имеете в виду… — Мейстер Герардис, — подхватывает Бейлон, верно истолковав слова брата. — В самом деле, он довольно опытен и не раз оказывал помощь как рыцарям, пострадавшим во время турниров, так и моей сестре на материнском ложе. Думаю, совместными усилиями вы найдете приемлемое решение. Меллос склоняется в почтительном поклоне. Отправив слуг за Герардисом, мать и Рейнира просят мальчиков покинуть комнату, оставив их с королем и мейстером. — Хорошо придумано, — замечает Бейлон, бросая на Эйгона ободряющий взгляд, словно извиняясь за то, что сказал ему недавно. Эйгон лишь сдержанно кивает, всё еще пытаясь осмыслить произошедшее. Пускай Эймонд и обижен на Эйгона, но он не хочет, чтобы Бейлон злился на того слишком долго. Они драконы. Драконы не должны враждовать друг с другом, что бы ни случилось.

***

На сегодняшнем занятии младших детей нет, и ведет его не мейстер Меллос, а Герардис. Это странно, но Рейнира предупредила, что то, о чем они будут говорить — не для детских ушей. — Септон Барт утверждал, что драконы могут сменять пол по необходимости, будучи изменчивыми, как само пламя. Подобно тому, как самец дракона может отложить яйцо, так и мужчина от крови Древней Валирии может возжечь пламя новой жизни в своем чреве и произвести на свет дитя, что почитается великим даром, — уныло вещает мейстер Герардис, но с каждым его словом у Эймонда волосы на голове встают дыбом. — Когда юноша достигает расцвета, он может стать Perzys, пламенем, или Ānogār, кровью. До Рока это было обыденным явлением, но после Завоевания Эйгона встречается мало. Кровь Валирии пробуждается в Таргариенах все реже. В наше время перзис и аногар едва ли могут найти спутника жизни из подобных себе, а потому перзис чаще заключают браки с женщинами, а аногар может выйти замуж за мужчину из другого дома, даже если крови Валирии в нем нет. Но, считается, если такие люди все же найдут друг друга, брак этот будет благословенным, а дети — здоровыми и крепкими. Эйгон всё еще ведет себе прилежно, стараясь не огорчать Бейлона и мать, в кои-то веки слушает слова мейстера внимательно и, судя по тому, как вытягивается его лицо, совсем не рад проснувшемуся у себя благоразумию. — Прошу прощения, мейстер Герардис, — вежливо тянет руку Бейлон, и Герардис тут же с готовностью обращается в его сторону. — Да, мой принц? — Были ли среди сидевших на Железном Троне Таргариенов перзис? — Разумеется, — кивает мейстер. — Эйгон Завоеватель, король Мейгор и Джейхейрис Миротворец. — А аногар? — К сожалению, ни одного. Дар быть аногар считается еще более редким. Впрочем, — Герардис задумчиво чешет подбородок пальцем, — некоторые утверждают, что король Эйнис был аногар, но доказательств тому нет. Согласиться с этим утверждением — признать, что его дети рождены от другого мужчины, а потому эта версия остается всего лишь ничем не подкрепленной теорией. — А в нашей семье сейчас есть… такие случаи? — нахмурившись, спрашивает Эйгон. — Есть. Принц Деймон является перзис. Эйгон смешно распахивает глаза от удивления, а у Бейлона вырывается удивленный вздох. Эймонд понимает их чувства. Он вспоминает, как во время турнира в честь годовщины правления отца дядя вернулся со Ступеней в Королевскую Гавань верхом на Караксесе и посадил своего дракона прямо посреди арены. В костяной короне, резкий и жесткий, словно обсидиановый клинок, Деймон преклонил колено перед отцом и назвал его истинным королем Семи Королевств, после чего протянул свою корону. Отец расчувствовался, вернул корону Деймону, обнял и поцеловал. Толпа рукоплескала им. Эймонд помнит, как в тот момент хотел быть похожим на дядю. Когда они выходят из комнаты для занятий, Эйгон не замолкает ни на секунду. — Хорош дар предков, ничего не скажешь, — недовольно бормочет он по пути к Богороще. — Да я скорее на пики сухого рва брошусь, чем буду рожать. — Хотел бы я посмотреть на мужчину, который решит, что нет лучше матери для его детей, чем ты, братец, — подначивает Эймонд, и Бейлон не может сдержать улыбки. — Да куда уж мне до тебя, — мгновенно включается в игру Эйгон. — Ты был бы хорош и в подвенечном платье, и на материнском ложе, спору нет. — Но это ведь не обязательно, — вмешивается Бейлон. — Мейстер Герардис сказал, что наследие Валирии может пробудиться, а может и нет. — Лично я бы пожелал, чтобы во мне оно спало вечно, — хмуро отвечает Эйгон, и в чем-то Эймонд с ним согласен. Пускай мейстер и сказал, что Таргариены почитают свою природу даром, но Эймонд думает о том, что для она может стать и проклятием. Он смутно помнит свою мать в ту пору, когда она носила под сердцем Дейрона, но никогда не сможет забыть её тяжелую, грузную походку, полные боли крики, что раздавались из её покоев, когда она долго не могла разродиться, и изможденное лицо на следующее утро, когда она держала младшего сына на руках, глядя на него с любовью и болью одновременно. Так повелось, что проливать кровь на супружеском ложе было женской долей, в то время как мужчине пристало делать это на поле брани, но Таргариены и здесь отличились от простых смертных. — И все-таки, — не унимается Эйгон, когда они устраиваются между корней чардрева, расстелив плащи, — если аногар может родить, то ему ведь, ну… разве не нужно будет выйти замуж? Разве может септон благословить брак, если оба супруга будут мужчинами? — В свое время Мейгор и Джейхейрис доказали Святому Воинству, что воевать против драконов может быть весьма неприятно, и лучше покориться Таргариенам, не докучая нам по поводу семейных традиций. Не просто так ведь король Джейхейрис составил «Доктрину об исключительности», — задумчиво отвечает Бейлон. — К тому же, как я понимаю, септоны не порицают подобных отношений по той причине, что от такого брака на свет могут появиться дети, и это отличает их от… просто мужеложства. — Ну да, закрывают же они глаза на то, что в нашей семье братья женятся на сестрах, — с презрением хмыкает Эйгон. — Почему бы не сделать это снова, да еще по такому радостному поводу. Рождение детей — дело благое. Бейлон пожимает плечами. — Что позволено Таргариенам, не позволено другим. Да и человеческая мораль — очень гибкая вещь. Эйгон не отвечает брату, отрешенно глядя куда-то вдаль.

***

— Ты сегодня какой-то скучный, — заявляет Люцерис, когда Эймонд проигрывает ему в кайвассу четвертый раз подряд. — Разве? — Раньше я у тебя почти не выигрывал, и ты никогда не позволял так быстро съесть твоего Короля. Ты даже не заметил, что мог сбить моего Дракона из требушета, когда он стоял вот здесь, — Люк тычет пальцем в нефритовую клетку, и Эймонд понимает, что мог если не выиграть, то хотя бы отсрочить своё поражение, сделав его менее позорным. — И зачем же ты его туда поставил? — Чтобы расшевелить тебя, конечно, — бормочет Люцерис, обиженный тем, что дядя не поддался на его провокацию. Эймонд подсаживается к Люку и целует его в макушку. Тот, жадный до прикосновений, как будто чуть оттаивает и прижимается ближе, обхватывая Эймонда поперек талии. — Ты грустишь, потому что дедушка болеет, и Бейлон больше не может с нами играть, да? Болезнь отца и правда протекает тяжело. Тот храбрится, что порез, пусть даже и до самой кости, это всего лишь порез, и вскоре он вернется к исполнению своих обязанностей. Но рана нагнаивается раз, другой, сколько бы Меллос и Герардис не пытались иссекать омертвевшие ткани, отца лихорадит, и ночами он не спит от боли, отказываясь от макового молока, чтобы оставаться в ясном уме и давать наставления Бейлону. Бейлон теперь сидит на Железном Троне и больше не ходит в Драконью Яму. Эймонд не находит в себе сил обижаться на брата. Не его вина, что недуг отца заставляет Бейлона больше времени проводить в тронном зале или на заседаниях совета, чем со своей семьей, но черная тоска глуха к голосу разума, и Эймонд в последние дни становится печальным и задумчивым. Или, как говорит Люцерис, скучным. Он порой забывает, что Люк ещё ребенок, и его мир соткан из простых детских радостей — книжек со сказками, лимонных пирожных, шалостей со старшими. Люцерис не видел изувеченную руку Визериса. Не видел страха в глазах Бейлона, когда мать слёзно просила его сидеть на Троне во время суда, говоря, что он «нужен своему государству», обещая, что «это ненадолго», что они с Рейнирой будут рядом. Не слышал, как Бейлон тихо прошептал «прости», когда сказал Эймонду, что у него больше нет времени для полетов на драконе. Эймонд видел, каким измученным порой был Бейлон, бредя в свои покои по вечерам. Но Люцерис не видел. Люцерис пока не знает очень многого, и Эймонд хочет, чтобы он остался в этом счастливом неведении еще хоть ненадолго. Он мотает головой и говорит: — Да, мне немного грустно, но я уверен, что скоро все наладится и будет, как прежде. Или еще лучше. А пока, — Эймонд принимается расставлять на поле свои черные фигурки из оникса, — я собираюсь взять реванш, дорогой племянник. Готовься, твою армию ждёт такое разгромное поражение, какого ты ещё не помнишь. Люцерис подскакивает, хлопая в ладоши, и споро начинает расставлять белые фигурки на противоположной стороне доски.

***

После месяца безуспешных попыток излечить рану отца мейстеры выносят пугающий вердикт. — Что значит «отсечь два пальца»? — хмуро спрашивает Бейлон. — Болезнь королей отравляет тело изнутри, — настаивает Герардис. — Организм не может бороться с недугом в полную силу, и, если не обойтись малой кровью сейчас, в будущем гниение распространится дальше, и мы будем вынуждены отнять всю руку. Мать приходит в ужас, Рейнира упрекает мейстеров, что те, вопреки возлагаемым на них надеждам, вместо исцеления намерены изувечить короля ещё больше, но отец непреклонен: — Прекратите драматизировать. Это жалкая царапина по меркам того, какое увечье может получить воин в битве, и я готов это вытерпеть, если это ускорит выздоровление. В этот момент Эймонд отца почти уважает. Прогнозы мейстеров оправдываются: когда они убирают очаг болезни, отец начинает идти на поправку. Он снова занимает Железный Трон, но уже не отпускает Бейлона от себя ни на шаг, чтобы тот набирался опыта. Он словно боится, что следующего обострения своей болезни не переживет. Едва отец чувствует себя лучше, как от болезни сердца слегает Десница, Лионель Стронг. Предчувствуя скорую кончину, он просит отстранить его от должности и позволить вернуться в Харренхолл. — Я хочу отдать душу богам в замке моих предков, — говорит он королю, и тот, покорный последней воле Стронга, исполняет его просьбу. Сопровождать лорда Лионеля будет его старший сын, сир Харвин. Эймонд нагоняет его уже во дворе. — Сир Харвин! — окликает он рыцаря, и тот снова опускается перед ним на колено, чтобы не смотреть сверху вниз. «Как в тот самый день со свиньей», — думается Эймонду, но он гонит злость прочь. Не сейчас. — Мой принц. — Вы надолго уезжаете в Харренхолл? — Не могу сказать, — со скорбью качает головой сир Харвин. — Я буду оставаться там со своим отцом, сколько потребуется. — Я хотел поблагодарить вас. — В самом деле? — Стронг позволяет себе слабую улыбку. — Да. Благодаря тем приемам, которым вы меня научили, я стал сильнее. Старшим братьям стало сложнее со мной сражаться, и сир Кристон говорит, что удары поставлены очень хорошо. — Для меня честь, Ваше высочество, — сир Харвин колеблется, но всё же решается положить руку Эймонду на плечо. — Я надеюсь, мы с вами ещё потренируемся. — Конечно, — заверяет его Эймонд. — Однажды я вас одолею, лорд Стронг. Улыбка рыцаря становится шире. — Я буду ждать этого дня. Эймонд молча провожает взглядом процессию, покидающую Замок.

***

— Один пробудился, но двое еще спят, — тихо говорит Хелейна, когда через неделю мейстер Герардис приносит благую весть — Бейлон достиг зрелости, как мужчина. — Он перзис, Ваша милость, — улыбается мейстер, счастливый, что именно он первый сообщает об этом королю. — Воистину, Ваш сын от крови Древней Валирии. Эймонд видит, как на лице его вечно усталого отца расцветает улыбка, глаза загораются, подобно пламени дракона, отчего отец кажется помолодевшим на добрый десяток лет. Эймонду интересно, гордился бы отец им так же сильно в подобной ситуации? Или равнодушно скользнул взглядом и вернулся к своим заботам? Эймонд бы не удивился. Сам Бейлон словно бы вовсе не рад. Пока весь замок погружен в суету приготовлений к празднествам, он сидит в своей комнате с братьями. — Как ты это понял? Что ты… не такой, как другие Таргариены, — спрашивает Эйгон. Несмотря на свое стремление к здравомыслию, он с недавних пор пристрастился к крепким напиткам, но сегодня трезв. «Видимо, планирует наверстать за ужином», — думает Эймонд. — Сам не знаю, — отрешенно отвечает Бейлон. — Я просто несколько дней ходил сам не свой. Стал чувствовать все запахи острее. Знал, что за блюдо подадут к столу задолго до ужина, предугадывал, что за человек собирается войти в комнату прежде, чем он появится на пороге, и, — брат запинается, — стал заглядываться на служанок и даже… молодых рыцарей и конюхов. И всё время было жарко, так жарко, будто я сгорал в драконьем пламени. Мейстер Герардис, осмотрев меня, сказал, что моя кожа так горяча, словно я со дня на день умру от зимней горячки, хотя я не был болен. — Но я бы и не сказал, что ты был здоров, — острит Эйгон. — Служанки — отлично, молодые рыцари — куда ни шло, но конюхи? В самом деле, ты был не в себе, брат. — А ещё я как будто бы стал сильнее, — продолжает Бейлон, игнорируя шутку Эйгона. — Несколько раз одолел сира Кристона на одиночных тренировках. Тот сказал, что я избрал очень… непривычную для себя тактику, более агрессивную, нежели обычно, но сам я сражался словно безотчетно. Эйгон присвистывает. — А вот от такого я бы не отказался, — он падает на кровать, раскинув руки. — Ну разумеется, сам-то ты ни разу сира Кристона не победил, так может, хоть с помощью предков сподручнее будет, — ухмыляется Эймонд. Эйгон не успевает съязвить в ответ — слуга сообщает о том, что младшие принцы пришли провести время с дядями. — Дядя Бейлон, разве ты был в Драконьей Яме? — удивленно спрашивает Люцерис, устраиваясь у Бейлона на руках. — Нет, а что? — От тебя пахнет драконом. Эймонд принюхивается и понимает, что Люк прав: от Бейлона можно почуять запах пламени, пепла и драконьей чешуи. Эймонд жадно тянет воздух и замечает другие оттенки: морская соль, теплый древесный запах, терпкий аромат хвои и что-то ещё, резкое и морозное, похожее на дикую мяту, растущую в заснеженных горах. «Наверное, это у него от матери», — предполагает Эймонд, вспоминая, что покойная королева Эймма свое девичество провела в Орлином Гнезде. — Если бы ты не сказал, племянник, я бы не заметил, — говорит Эйгон, тиская Джейса. — В следующий раз надо будет сказать отцу взять тебя на охоту, у тебя нюх как у ищейки. Люцерис с гордостью задирает нос. Вечером в большом зале торжественно объявляют о помолвке Бейлона с Хелейной. Та особой радости не показывает, но и не огорчается, лишь бесстрастно кивает, словно она и без того знала, что так будет. Отец произносит тост за обоих своих детей, дедушка Отто — за принца Бейлона, а сам Бейлон — за свою невесту. Он всегда, кажется, понимал Хелейну больше остальных в семье, и ему удается найти правильные слова. Хелейна улыбается и даже произносит ответный тост. Люцерис просит позволить ему нести подол её платья на свадьбе, и Рейнира со смехом дает ему разрешение. — Стало быть, не видать мне тебя в подвенечном платье, брат, — нетрезво шутит Эйгон. Даром, что арборское золотое — довольно легкое вино, от того количества кубков, что успел осушить брат, даже рослый мужчина мог бы захмелеть. — А жаль, я так хотел провести тебя за руку к алтарю. Теперь на тебя вся надежда, Эймонд. Хоть ты не разочаруй. Мать отчитывает Эйгона за подобный выпад, дед нравоучает его со словами «негоже принцу так говорить», отец лишь бросает укоряюще-равнодушный взгляд. Джейс, хотя и не понимает, о чем речь, закатывает глаза, стараясь подражать взрослым в их неодобрении. Люцерис с любопытством глядит на собравшихся. — Это будет дракон не зелёный, но черный, — невпопад говорит Хелейна, и, кажется, кроме Эймонда никто не слышит её слов. Позже Люцерис просит Рейниру разрешить ему остаться у Эймонда на ночь. — Спокойной ночи, trēsy, — Рейнира целует Люка в лоб и треплет Эймонда рукой по волосам. — Эймонд, обещай, что не будете засиживаться допоздна. Когда она уходит, Люк забирается на кровать и укладывается у Эймонда под боком. Эймонд надеется избежать неловкого разговора, но когда боги слушали его молитвы? — Что имел в виду дядя Эйгон, когда сказал, что хочет увидеть тебя в подвенечном платье? Разве его может носить не только невеста? — Тебе ещё рано об этом знать, — качает головой Эймонд, но Люк, маленький поганец, забирается сверху и упрашивает, вцепившись ладошками в чужие щеки: — Ну скажи, скажи, скажи! — Нет. — Я тогда спать не буду и тебе не дам, а ты маме обещал, что мы ляжем пораньше. Эймонд тяжело вздыхает. Почему именно он должен проводить эти беседы со своим племянником? — Только если ты пообещаешь никому не говорить. Ты ещё маленький, королева и твоя мать не одобрят того, что я тебе это рассказал. И слезь с меня, ты тяжелый. Люк кивает и слезает с Эймонда, позволяя вдохнуть свободнее. Тот садится на кровати, задумчиво чешет затылок, не зная, с чего начать. — Ну… ты же знаешь, что дракон может отложить яйца, даже если он — самец? — Конечно. Мама говорила, что даже у большого и страшного Вермитора была кладка яиц на Драконьем Камне, только её не могут найти. — Мы же тоже своего рода драконы. Поэтому у нас в семье, — Эймонд умолкает на несколько секунд, не веря, что именно ему приходится рассказывать Люцерису о таких вещах в первый раз, — мужчина тоже может быть невестой. — Но ведь невесты выходят замуж, а потом носят детей у себя в животе, — с умным лицом возражает Люк, всем своим видом говоря «какой ты глупый, дядя». — Разве мужчина так может? — В нашей семье, выходит, что может. Люцерис неверяще хлопает глазами. Потом хмурится, пристально вглядываясь в лицо Эймонда, словно ждёт, что он рассмеется и скажет, что это шутка, но Эймонд серьёзен, и Люк задумчиво опускает взгляд. Эймонд думает, что племянник ему так ничего и не скажет, поэтому встает и тянется за стаканом воды на небольшом столике у окна. — Я не хочу, чтобы это случилось. Эймонд, не успев сделать глоток, отставляет стакан в сторону. — Что, прости? — Чтобы у тебя была свадьба, — серьёзно поясняет Люцерис. — Тогда тебе придется уехать в другой замок, а я останусь один. Дядя Эйгон хочет, а я не хочу. — Он ведь просто шутит. Я думаю, на самом деле он тоже не хочет этого, просто говорит так из вредности, ты же его знаешь. И мне все равно ведь придется жениться когда-нибудь и уехать. Я не смогу всегда оставаться здесь, никто из нас не сможет, — во всяком случае, так говорила Эймонду мать. — Да, — грустно соглашается Люк. — Мама сказала, что дядя Бейлон унаследует Драконий Камень, Джейс с папой — уедут на Дрифтмарк, а Дейрон — к родственникам своего дедушки Отто в Старомест. — Это неизбежно? — неуверенно спрашивает Эймонд. Боги, он не был готов к таким разговорам. — Такое случается, когда ты взрослеешь в королевской семье. — Тогда я не хочу взрослеть, — шмыгает носом Люк. — И отпускать вас тоже не хочу. — Уж не собираешься ли ты отгонять от меня и своих братьев потенциальных невест, только бы они не забрали нас куда-нибудь, дорогой племянник? — шутка не бог весть какая остроумная, но Люцерис всё равно смеется, прикрывая рот ладошкой. — А что? Можно попробовать. Буду сочинять про вас гадости и рассказывать их благородным леди. Тогда никто не захочет выходить за вас замуж, и вам не придется никуда уезжать. — Толково придумано, — хмыкает Эймонд. Он устраивается на кровати и тянет Люка к себе. — Пора спать, Люцерис. Мы и так заговорились, хотя обещали твоей матери, что ляжем пораньше. Люцерис устраивается рядом и кладет голову Эймонду на плечо. — Спокойной ночи, дядя, — тихо говорит он на валирийском. — Спокойной ночи, Люцерис. Когда Люк засыпает, Эймонд еще какое-то время слушает его мерное дыхание и думает об их разговоре, глядя в сумрак комнаты. Утро следующего дня омрачается дурными вестями. Королевская семья собирается на Дрифтмарк.

***

Резная фигура с гроба Лейны Веларион смотрит на Эймонда пустыми мертвыми глазами, и он невольно ёжится. Мама касается его плеча рукой и обеспокоенно шепчет: — Если тебе дурно, ты можешь не смотреть. — Всё в порядке, матушка, просто ветер холодный, — успокаивает её Эймонд, беря за руку, и это даже не ложь. На Дрифтмарке уныло и пасмурно, окружающий пейзаж, несмотря на обилие зелени и вычурную роскошь Высокого Прилива, безрадостно-серый. Сырой воздух пробирает до самых костей, заставляя зябко кутаться в плащ. Над каменным саркофагом смыкаются холодные волны, и Эймонд окидывает взглядом собравшихся. По-настоящему скорбят далеко не все. Лейнор с отрешенным видом стоит у парапета и вглядывается в стальную рябь воды, словно ждет, что волны разойдутся, и леди Лейна, живая и здоровая, появится из морской пены, как русалка. Принцесса Рейнис с обреченным взглядом жмется к мужу, Бейла и Рейна — к своему отцу. Эймонд наконец-то может рассмотреть дядю поближе. Он пытается невооруженным глазом увидеть то, что мейстер Герардис назвал наследием Валирии, но Деймон, пускай и выглядит внушительно, кажется обычным. Спустя несколько минут тщательного осмотра Эймонд решает полагаться не на зрение, а на обоняние, и понимает, что от дяди пахнет драконом, как и от Бейлона, но в остальном их запахи совершенно разные. Если запах Бейлона можно назвать приятным и ненавязчивым, то Деймон Таргариен пахнет резко и тяжело. Помимо дыма, морской соли и драконьей чешуи в запахе угадываются ароматы крови, дубленой кожи и железа, сухой жар раскаленных на солнце скал. Дядя смотрит на него с интересом, и Эймонд не отводит взгляд. Деймон склоняет голову и отчего-то посмеивается, хотя на похоронах это неуместно, и Корлис глядит на него с осуждением. Люцерис сидит на руках у матери Эймонда и вертит головой. Накануне церемонии погребения он признался Эймонду, что когда кто-то умирает, нужно грустить, но у него не получается, потому что тетю Лейну он совсем не знал. Эймонд думает, что Люцерису стоило бы оплакивать отца, но не говорит об этом вслух. — Были Стронгами, но умерли в огне, как Таргариены, — мрачно заметил Эйгон, когда замка достигли вести о пожаре в Харренхолле. Рейнира стоит с лицом тоскливым и бледным, прижимая к своей груди Джоффри, и Эймонду кажется, что он видит стыд в её глазах — не только потому, что они с Лейной когда-то были так близки, а Рейнира даже не была с подругой рядом перед смертью. Ей стыдно, что она, дочь короля, не может проводить отца своих сыновей, когда Неведомый забирает его в последний путь. Взгляд Джекейриса печальный и удивительно осознанный для шестилетнего ребенка. «Неужели он знает?» — мелькает безумная догадка, но Эймонд не уверен, что хочет её проверять. Эйгон прикладывается к кубку так часто, словно скорбит по незнакомой ему Лейне Веларион больше других и теперь намерен утопить свою печаль в вине. Бейлон мягко отнимает у него очередной бокал и говорит: — Тебе стоит утешить кузин. Хотя дочери Деймона и Лейны двойняшки, спутать их трудно. Бейла яркая и жесткая, словно её отец, младшая Рейна — мягче и женственней. Принцесса Рейнис говорит, что она очень похожа на свою мать. Эймонд знает, что у Рейны, как и у него, нет дракона, хотя в раннем детстве он у неё и был: дракончик, неказистый и хилый, умер, едва вылупившись, а новое яйцо так и не проклюнулось. Они оба — Таргариены, но не драконьи наездники, и это могло бы сблизить его с Рейной, но Эймонд слишком поглощен своими мыслями: накануне отбытия на Дрифтмарк Визерис пообещал ему дракона. «После похорон отправимся на Драконий Камень, и там ты выберешь себе яйцо. Или детеныша, если не побоишься». Слова отца кажутся насмешкой, и его обещание скорее тревожит, чем воодушевляет — прежде судьба не была щедра к Эймонду, с чего бы ей сейчас смилостивиться над ним? Он не намерен ждать королевского одолжения. На Дрифтмарке прямо сейчас есть драконица без всадника, и Эймонд считает, что он её достоин.

***

Люцерис не приходит к нему перед сном, и Эймонд этому рад — он любит племянника, но не уверен, что тот поддержит его затею. Он не рассказывает о своих планах Бейлону и Рейнире. Возможно, они скажут, что это неправильно — пытаться оседлать Вхагар, когда дочери Лейны только лишились матери, но кузин Эймонд увидел сегодня впервые, а желание обладать драконом, подкрепленное чувством собственной неполноценности, разъедало его изнутри последние несколько лет. Для него выбор очевиден. Эймонд не говорит о своем намерении и матери: она переживала, даже когда Эймонд отправлялся в полет верхом на кротком и послушном Терраксе вместе с Бейлоном, а теперь намерен в одиночку приблизиться к старому, злобному зверю, недавно потерявшему свою всадницу. Конечно, мама его не отпустит. Он может полагаться только на себя. Вхагар лежит на холме, древняя и величавая, и у Эймонда перехватывает дух от одной мысли о том, что он станет её всадником. Его покои находятся на втором этаже. В час совы он покидает комнату, спускаясь по увитой плющом стене, и тут же бросается бежать по глинистым холмам. Ноги увязают в песке, дыхание сбивается, но он не сбавляет шаг. Когда Эймонд берет в ладонь сложную вязь веревок на её боку, Вхагар не обращает на него внимания. Когда он начинает карабкаться, она впервые поворачивает к нему голову, и в её пасти зарождается огонь. Он даже не покидает драконьей глотки, но Эймонда уже обдает таким жаром, какого он не ощущал ни разу в своей жизни. Он вспоминает занятия в Драконьей Яме и вскидывает ладонь вверх: — Подчинись, Вхагар! — ладонь подрагивает, но голос звучит твердо, как будто Вхагар уже принадлежит Эймонду, и он повторяет. — Усмирись, служи мне, Вхагар! Драконица оглядывает его с любопытством, словно удивляясь дерзости мальчишки, тянет воздух, принюхиваясь, но пасть больше не раззевает и сжечь не собирается. Она отворачивается от него, и Эймонд видит в этом одобрение. Он устает, пока забирается в седло, но не позволяет себе отдышаться — ему слишком не терпится облететь Дрифтмарк верхом на ней. Седло широкое и неудобное, ремни свалялись и спутались, и Эймонд, тщетно попытавшись застегнуть их на себе, просто отбрасывает их в сторону. Он хватается за поводья и приказывает: — Лети, Вхагар! Вхагар лениво поднимается с земли, отряхивая песок с крыльев, ведет длинной шеей из стороны в сторону, и Эймонда нещадно бросает в седле. Когда она берет разгон, Эймонд думает о том, как в ужасе закричит мама, увидев его хладный труп, раздавленный до мяса и костей тяжелой когтистой лапой. Как побледнеет Бейлон, Рейнира опустит взгляд, а отец скажет, что принцу не стоило быть таким безрассудным. Эймонд даже не уверен, что отец будет скорбеть по нему. Люцерис, конечно, заплачет. Но Эймонд не падает. Он не может позволить себе умереть в свой первый полет на собственном драконе, только не сегодня, не сейчас. Он так крепко вцепляется в поводья, что сдирает кожу на ладонях до крови. Драконица стремительно взмывает в небо, и Эймонд с усилием подтягивается в седле. Когда Вхагар начинает снижаться, летя к холмам Дрифтмарка, Эймонд вспоминает, как Бейлон управлял Терраксом, и резко тянет поводья на себя, откидываясь назад. Вхагар повинуется его воле и скользит над песчаным долом, резким движением хвоста меча вокруг песок. Она как будто бы усмиряется в руках Эймонда, и он понимает: не только он выбрал Вхагар своим драконом. Она выбирала, позволить ли ему быть своим всадником или нет. Вхагар скользит над черным заливом, задевая воду то одним крылом, то другим, взлетает в небо и рассекает крыльями облака, закрывая собой полную луну. Из груди рвется восторженный крик, и Эймонд даже не пытается сдержать его. «Я — дракон. Истинный Таргариен», — он прокатывает эти слова на языке, как терпкое дорнийское вино. Он вернется в замок и бросит их в лицо отцу, вечно равнодушному к его судьбе. Эймонд позволяет себе полетать ещё немного над заливом, уклоняясь от летящей навстречу стаи птиц, дважды обогнуть башни Высокого Прилива, покружить над холмами. Когда он спускается на землю, его ведет, словно пьяного, хотя он не выпил и капли вина. «Это пьянит сильнее самого крепкого из вин», — думает Эймонд и смеется. Он так погружен в свои мысли, что даже не сразу замечает, как из замка к нему движутся чьи-то фигуры. — Это он! — заявляет Рейна, тыча в него пальцем. — Это я, — усмехается Эймонд, все ещё хмельной от кипящего в крови азарта. — Вхагар была драконом нашей матери, я должна была её оседлать! — Тогда тебе стоило это сделать. — Ты украл её, она по праву принадлежала мне, — заявляет Рейна, и Эймонд не может сдержать смех. — Принадлежала? Тебе? — нет, в самом деле, как эта девчонка может быть такой наивной? — Дракон — не вещь, и не передается по наследству. Что-то я не припоминаю истории о том, как принц Бейлон лично вручил Вхагар твоей матери, — он вскидывает голову и глядит на Рейну с вызовом. — Ты опоздала, она теперь моя. Но ты всегда можешь попросить своего отца отправиться с тобой на Драконий Камень и выбрать себе яйцо или дракона там. Уверен, он не откажет. Глаза Рейны вспыхивают, и она налетает на Эймонда с кулаками. Он не намерен драться с ней всерьез и лишь отталкивает её в сторону. Когда Рейна падает на пыльную землю, Бейла бросается защищать сестру, и Эймонд, пропустив удар кулаком в нос, непроизвольно бьет кузину в ответ. Джейс больше не стоит в стороне, решает заступиться за сестер и валит Эймонда на землю. Люцерис заходится криком. Джейс и разгневанные кузины бьют его, насколько хватает их детских сил, и Эймонд съеживается, закрывая голову руками. За что они смеют его упрекать? Вхагар сама признала его своим наездником, не просто позволила усесться себе на спину, она испытывала его. Эймонд чувствует ярость. Он оседлал дракона. Если он справился с Вхагар, то этим соплякам так просто не дастся. Эймонд вскакивает с земли с исступленным рычанием, словно загнанный зверь, отталкивает девчонок, пинает Джейса по ногам, и тот падает на землю. Люцерис подскакивает к Эймонду с отчаянным воплем и бьет куда-то в скулу. Эймонд никогда прежде не причинял боль Люцерису, и понимает, что сделал, лишь когда слышит мерзкий хруст и видит, как из носа племянника брызжет кровь. Джейс поднимается на ноги и, вцепившись Эймонду в плечи, шипит: — Ты поступил бесчестно. Глаза заволакивает красной пеленой от злобы. Джекейрис получил дракона и титул Лорда Приливов, просто появившись на свет. Ему ничего в своей жизни не пришлось добиваться своими силами, у него не было ни единого основания считать себя лучше, но он смеялся над тем, каким униженным был Эймонд в тот день в Драконьей Яме. И теперь маленький ублюдок смеет говорить о чести. — Нравится играть в благородство перед кузинами, лорд Стронг? Эймонд с гадким восторгом наблюдает, как Джейс распахивает глаза и стискивает зубы. Люцерис кажется сбитым с толку, но Джекейрис все прекрасно понимает. Он знает, о чем говорит ему Эймонд. Джейс с ревом толкает Эймонда, вынимает из ножен кинжал, но Эймонд выбивает его из рук племянника и поднимает с земли камень. Люцерис в отчаянии хватает оброненный клинок. Если бы Эймонд знал, что лишь дважды сможет увидеть мир с высоты полета двумя глазами, он рассмеялся бы богам в лицо, оценив их злую насмешку. Над башнями Высокого Прилива проносится рев Вхагар, чувствующей боль своего всадника.

***

Эймонд ожидал, что отец соизволит, наконец, обратить на него свое внимание, но не думал, что это будет так. Разум окутан теплом камина и действием макового молока, и Эймонд из последних сил пытается оставаться в сознании. Отец яростно мечется по комнате, больше обеспокоенный тем, что кто-то поставил под сомнение честь его старшей дочери, уже взрослой, замужней женщины, а не тем, что его десятилетний сын теперь изуродован на всю оставшуюся жизнь. Глаз, который мейстер извлек из глазницы Эймонда, лежит на медном подносе безобразным куском окровавленной плоти. Он похож на склизкого морского гада, выбравшегося из воды на берег и растекшегося уродливой лужей на раскаленном солнце песке. Удивительно, что ещё недавно это находилось внутри его головы, видело и чувствовало. Когда отец требовательно склоняется над ним, Эймонд хочет бросить ему свой глаз в лицо и, рассмеявшись, сказать, что теперь он тоже калека, как сам король. «Мы так похожи, дорогой отец», — от этой мысли уголки губ дергаются в усмешке. — От кого ты услышал эту гнусную ложь, Эймонд? Зашитая рана пульсирует в такт словам короля, отдается болью вглубь черепа. Собравшиеся смотрят на него с жалостью и плохо скрываемым отвращением, и это злит. Эймонд не так представлял себе свое возвращение, как драконьего всадника. Он отрешенно смотрит на присутствующих, задерживается взглядом на заплаканной матери, но вдруг замечает, как Эйгон выглядывает из-за спины Бейлона и указывает пальцем на себя, одними губами произнося: «Скажи ему». Эймонд вздыхает и говорит: — Это был Эйгон. Отец подходит к Эйгону, хватает его за плечи и встряхивает так, что голова у брата мотается из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. — А ты? Кто сказал тебе это? — Я спускался вечером на кухню и услышал разговор слуг. — Каких слуг? — не унимается отец. — Я не обязан помнить всю замковую челядь, — отводит взгляд Эйгон, и Бейлон подвигает отца в сторону, становясь между ним и братом. — Не ты ли говорил, отец, что в детстве все совершают ошибки? — он хмурится, и король отшатывается от своего наследника. — Мой брат и так слишком жестоко поплатился за свои слова, и я не вижу смысла мучить его дальше, заставляя присутствовать при этих разбирательствах. — Это обвинение в предательстве, не делай вид, что не понимаешь этого, Бейлон! — отец снова оборачивается к Эймонду. Мать крепче сжимает его руку и собирается что-то сказать, но замолкает, когда Рейнира выходит вперед, закрывая Эймонда собой. Она смотрит на короля, как на незнакомца. — Как ты можешь быть так слеп, отец, — шепчет она по-валирийски, и в глазах у нее стоят слёзы. — Мой брат — ребёнок. Не все взрослые мужи так расплачиваются за совершенное, как он, — она подходит к отцу ближе и говорит. — Твое равнодушие сделало это с ним. Отец оглядывается по сторонам. Ни дочь, ни старшие сыновья не разделяют его гнева, и он пораженно выдыхает. Люцерис подходит к креслу и по-рыцарски опускается перед Эймондом на колено, заключая его руку в свои ладони. — Я так виноват перед тобой, дядя. Прости меня, — он просит прощения на валирийском, словно успокаивает норовистого, дикого дракона. Эймонд понимает, что все взгляды в комнате обращены к ним. Что от него сейчас зависит исход этого вечера. Он накрывает ладонь племянника своей рукой и говорит: — Я лишился глаза, но обрел дракона. Это был честный обмен. Люцерис нерешительно поднимает на него заплаканные глаза.