Юные драконы

Небо в день вылета на Драконий Камень тусклое и серое даже для рассвета, воздух стылый, и в комнате зябко. Люк наспех накидывает костюм для полетов и отказывается от заботливо предложенного служанками завтрака, только хватает пару хайгарденских персиков и ещё немного еды и прячет в сумку. Эймонда Люк замечает ещё в полете — дядя полулежит на громадной лапе Вхагар, заложив руки за голову и свесив одну ногу вниз, пока драконица осматривает окрестности. Люк оставляет Арракса чуть поодаль и подходит ближе. — Я думал, ты не будешь меня ждать. — Я говорил, что не буду тебя ждать, если ты опоздаешь, — напоминает Эймонд, поворачивая голову и приоткрывая глаз. Выглядит он сонным. — Ты разве опоздал? — Нет, вроде бы, — Люк смотрит на горизонт. Действительно, первые солнечные лучи только-только проглянули на небе. Что ж, дядя, кажется, в хорошем настроении и тактично не упоминает ни неприятных признаний, ни странных разговоров о чужих переписках. Это радует, тащить с собой какие-то разногласия Люку не хочется. — Вы с Арраксом можете лететь вперед, — предлагает Эймонд. — Зачем? — Мы с Вхагар дадим вам преимущество, — дядя отвечает ему самодовольной полуулыбкой, — чтобы вы не отставали потом. — Смотри, как бы вы сами не отстали, дядя, — Люк знает, что в хорошую погоду, если правильно подстроиться под воздушные потоки, Арракс быстрее, потому что он моложе и легче. Эймонд действительно дает ему небольшое преимущество, но к моменту, когда Люк долетает до середины Черноводного, его накрывает густой тенью, и Арракса, так удачно поймавшего ветряной поток, сносит от мощного взмаха крыльев Вхагар. Из горла Арракса вырывается сначала недовольное низкое рычание, а потом — короткий радостный клекот. Он думает, что Вхагар играется с ним. — Давай немного подразним их, Арракс, — предлагает раззадоренный Люк. В конце концов, он соскучился по таким полетам. Они облетают Вхагар по спирали, и на повороте Арракс едва не задевает хвостом голову Эймонда. Люк шипит: «Ну не так же подразним, Арракс». Он надеется, что Эймонд поддастся на эту маленькую провокацию, и дядя его не разочаровывает — через плечо Люк видит, как тот перехватывает в руках поводья, и лицо на мгновение искажается от вспыхнувшего на нем азарта. Вхагар вскидывает голову вверх быстрым смертоносным движением, а потом снижается, чтобы догнать Арракса. Люк в последний момент уводит своего дракона резко вверх, лицо обдает холодом и влагой низких облаков, и они оказываются совсем высоко. Если на корабле Люк чувствовал себя так, словно мог доплыть до края мира, то верхом на драконе он почти верит, что мог бы долететь до самого солнца. Он вертит головой и пропускает момент, когда Вхагар выныривает из-за гряды густых облаков, и кончик её крыла мелькает прямо перед мордой Арракса. Люка немного бросает в седле, он вцепляется руками в луки сиденья и сжимает ноги, возвращая себе равновесие. Из груди вырывается восторженный возглас, и он тянет поводья резко и сильно, посылая Арракса вперед совсем быстро, снова кружа вокруг драконицы Эймонда, уклоняясь от взмахов её крыльев. Если бы матушка и леди Алисент видели их гонки сейчас, они бы заперли и Люка, и Эймонда в комнатах под надзором всех королевских гвардейцев. Когда они достигают Драконьего Камня, солнце стоит в зените, окруженное ореолом серых облаков, а в воздухе пахнет дымом и солью, и Люк тянет воздух полной грудью. Он провел здесь времени немногим больше, чем на Дрифтмарке, и гораздо меньше, чем в Гавани, но ему отрадно вернуться. В здешнем замке он убегал по коридорам от Эйгона, стащив у него лисенийскую книгу для взрослых, строил замки из песка или собирал в море мидий с Джоффом, а потом Деймон сам жарил их на замковой кухне с лимоном и тирошийскими специями, как любит мама, и они вместе относили их ей. Здесь он впервые поднялся в небо на Арраксе и собирал ракушки с Эймондом. Здесь тоже много воспоминаний, но они не отдаются горечью на языке, а дым и соль пахнут домом. Они оставляют своих драконов на каменистом пляже в паре миль от города, и Арракс порывается навстречу Вхагар, но Люк его останавливает. — Не приставай к ней слишком сильно, хорошо? В небе это одно, а на земле — другое. Дай ей выспаться. Глаза Арракса мерцают плавленым золотом, он недовольно фыркает и вразвалку идет к Вхагар, устраивается у неё под боком, сворачиваясь в клубок. — Идёшь? — Эймонд бросает на него взгляд из-за плеча. — Если быстро управимся, вернёмся в замок вечером. — Иду, — Люцерис лезет в дорожную сумку. — Ты персик будешь? — Что? — Эймонд резко оборачивается и слегка пошатывается на скользком камне. Люк придерживает его за локоть. — Я не успел позавтракать, — понуро признается он, — прихватил с собой парочку… Они всё равно помнутся, если положить в сумку драконьи яйца. Эймонд пару раз моргает, а потом протягивает руку. — Давай. Я тоже не ел. Склон резкий и крутой, камни выскальзывают из-под ног, и влажная трава сменяется не менее влажными острыми скалами. Чем выше они поднимаются, тем более зябко становится, и Люк ведет плечами, разгоняя кровь по телу. — Сколько лет тебе было, когда Деймон тебя водил за яйцом для Эйгона? — Эймонд разламывает персик надвое и выбрасывает косточку. — Восемь? — Да. — Удивительно, что Рейнира согласилась на это. — А она и не соглашалась, — усмехается Люк и утирает сладкий от сока рот рукой. — Деймон просто пришел ко мне рано утром и спросил, как я отношусь к долгим прогулкам и маленьким приключениям, и хочу ли я сделать подарок для своего брата. Я согласился, конечно. Перед тем, как спускаться в расщелину, он обвязал меня веревкой, а другим концом обвязал себя, чтобы я не сорвался. В пещере я не сорвался, зато свалился потом, когда мы спускались по склону. Деймон дотащил меня в замок на спине и сам зашивал рану, потому что я сильно разодрал кожу на голени. Мама ругалась, но недолго. Люк помнит, как отчим дул на его ногу, как приговаривал, что рядом не всегда будет мейстер с травами и припарками, как важно уметь позаботиться о своих ранах самостоятельно. Стежки под грубыми мозолистыми пальцами выходили ровными и аккуратным, словно руки у Деймона были по-девичьи деликатными, а сам он где-то между делом успел выковать серебряное звено мейстерской цепи. Люк благодарен Деймону, но сейчас, глядя на отчужденное лицо Эймонда, чувствует странную вину. У того единственной отцовской фигурой был, пожалуй, сир Кристон, но разве мог королевский гвардеец сравниться с настоящим отцом? Даже будь у Визериса больше здоровья, он бы скорее отправился на Драконью гору вместе с Бейлоном. По крайней мере, впечатления от первого похода на Драконью гору Эймонд теперь делит с Люком. — Осторожнее, — Люк подает Эймонду руку, чтобы помочь забраться на высокий уступ. Дядя колеблется, но руку принимает. Его рука ладно ложится в руку Люцериса, и Люк против воли улыбается. Ближе к расщелине склон становится таким крутым, что приходится помогать себе руками, подтягиваясь выше. — А вот теперь, — Люк наклоняется вперед, заглядывая в узкую расщелину. Земля виднеется далеко внизу, — очень осторожно. Люк пролезает вперед и начинает спускаться, упираясь в скалы спиной, ногами и руками, отыскивая выемки в камне. Камушек выскальзывает из-под ботинка и через добрых пять секунд гулко падает на землю. В детстве почему-то было проще. Может, потому что Люк был мальчишкой, а мальчишкам свойственно думать, что они бессмертны. — Ты там не застрял случайно? — зовет Эймонд сверху. — Нет, — Люк примеряется взглядом. До земли остается каких-то футов шестьдесят. Это не так уж много. На землю он спрыгивает неловко, в отличие от Эймонда, который соскальзывает со скалы с грацией большой дикой кошки. — И куда нам дальше? — Эймонд окидывает пещеру взглядом. Снаружи стоит промозглая сырость, но внутри сухо, пахнет дымом, горячей пылью и пеплом, и между щелями в полу клубится тонкими струйками дым. — Нам налево, — Люк указывает рукой на большой круглый проход. Он знает, что правый оканчивается тупиком, образованным обвалом. — Подожди, — он достает из сумки факел, брызжет на тряпицу маслом и, уложив факел на камень, за пару движений высекает огонь кресалом. Рыжий огонек разгоняет густой полумрак, на стены ложатся длинные тени. — Теперь можем идти. — Разве нет других расщелин? —Эймонд поправляет перчатки. — Драконы ведь попадают сюда не с этой стороны. — На западном склоне горы есть дыра между камнями. Она больше и шире, через неё драконы и попадают внутрь. Но нам пришлось бы идти гораздо дольше, там склон круче, и здесь проходы безопаснее, потому что эта часть горы, как бы сказать… менее обжита. Если идти вглубь с той стороны, можно столкнуться с Каннибалом или Овцекрадом. — Или с Вермитором? — хмыкает Эймонд. — Или с ним, — Люк отвечает без тени улыбки. Он показывает рукой на тропу. По правую сторону открывается провал. — Тут лучше держаться не левее у стены, а посередине, слева иногда осыпаются камни. Если хочешь… я могу взять тебя за руку. Эймонд вскидывает бровь. — Думаешь, я засмотрюсь на здешние красоты и свалюсь? — Просто справа… — Люк двигает рукой возле своего лица, намекая на слепую зону, и дядя нервно дергает уголком бледных губ. — Дойду как-нибудь. Веди, маяк Староместа. По пути Люк без конца оглядывается на Эймонда. Тот не выдерживает и закатывает глаз. — Ты бы перед собой смотрел. Будешь так вертеть головой — полетишь вниз первым. Люк отводит взгляд. Под ногами мелкими кристаллами хрустит драконье стекло. Они ещё недолго плутают по проходам и достигают, наконец, глубокой и просторной пещеры. Призрачное ощущение тяжелой каменной громады, сомкнувшейся над головой темным сводом, давит к земле, и Люк слабо ведет лопатками. — Вон там, — он указывает факелом влево, — открывается проход, который выходит на западную часть горы. Но драконы оставляют яйца в глубине этой пещеры. — Очень заботливо с их стороны по отношению к своему потомству, — Эймонд подслеповато щурится. Кладка, которую они находят, ещё исходит паром. — Совсем новая, — заключает Люк, опускаясь на колено. Рукой он сбрасывает каменное крошево с оболочки, похожей на плотную морщинистую кожу, покрытую тонким слоем слизи. — Это, наверное, Пламенной Мечты, — Эймонд присаживается рядом, и они с Люком сталкиваются плечами. — Или даже Солнечного Огня. — Солнечного Огня?! — удивляется Люк. — Эйгон и Хелейна навещали меня тут, пока ты был на Дрифтмарке. И Солнечный Огонь, и Пламенная Мечта улетали в недра горы и вернулись только утром следующего дня. Так что я не уверен, чье это. — Что ж, — справившись с замешательством, Люк вынимает из сумки небольшой молот с узким лезвием, — если Солнечный Огонь на радостях от скорого отцовства Эйгона решил оставить кладку, яйца должны быть красивыми. Как и у Пламенной Мечты, в общем-то. Отодвинь лицо, когда я разрублю оболочку, от кладки пойдет горячий пар. — Я знаю, — уязвленно огрызается Эймонд, но лицо отодвигает. Люк примеряется рукой и ставит лезвие в выемку между яйцами, чтобы не повредить скорлупу. Оболочка от ударов лопается с неприятным звуком, будто освежеванная туша, и брызжет горячей слизью. Люк утирает лицо перчаткой. — Жесткая, — оболочка под руками расходится туго и неохотно. Эймонд подвигается ближе, тянет с другой стороны, и кладка поддается, раскрываясь с влажным хрустом. Среди клуб белого пара блестят два яйца. Бледно-зеленое с серебряными прожилками и насыщенно-золотое с багряными вкраплениями. — Я начинаю верить, что это и правда был Солнечный Огонь, — благоговейно шепчет Люк, вынимая золотое яйцо из кладки и убирая слизь рукой. — Понятно, что их нужно забрать оба, но мы будем везти в Гавань какое-то одно или все-таки два разом? — уточняет Эймонд. — Ну, — Люк шмыгает носом. От пара у него слезятся глаза, — думаю, два? Хелейна и Бейлон сами выберут, какое больше подойдет их ребенку. А там и Джейс с Бейлой скоро… — себя Люк осознанно не упоминает. Немного помедлив, Эймонд кивает, споро заворачивает бледно-зеленое яйцо в шерстяное тряпье и убирает в сумку с такой аккуратностью, будто собирается положить в колыбель собственному ребенку. Люк моргает и отмахивается от неуместных мыслей. — Погоди, — останавливает Эймонд, когда Люк поднимается на ноги и поправляет враз потяжелевшую сумку на плече. — Тут ещё одно. Правда, какое-то маленькое. На самом дне кладки действительно лежит ещё одно яйцо, гораздо меньше других. Неудивительно, что они его не заметили поначалу. Черное, как ночь, кончики чешуек слабо мерцают серебром, словно тронутые изморозью. — Оно не проклюнется, — убежденно говорит Эймонд. — Нет смысла брать его с собой. — Почему ты так думаешь? — Люк прижимает яйцо к себе. Оно ведь такое красивое, разве можно его оставить? Покинутое, среди разворошенной кладки, оно легко станет добычей Каннибала. Или вовсе окаменеет к тому моменту, когда его найдет одичавший дракон. Люк представляет себе маленького беззащитного дракончика, замерзающего, застывающего мертвым камнем внутри своей колыбели, которая становится для него могилой, и весь передергивается от страха. — Слишком маленькое. Дракон внутри тоже крошечный, я не уверен, что он пробьет скорлупу. — Значит, оно нас не затянет, — упрямится Люк. — Проклюнется или нет, неважно, но бросать его здесь нельзя. — Может, ты ещё и оставишь его для своего ребёнка? — едко интересуется Эймонд, глядя, как трепетно Люцерис прижимает яйцо к своей груди, сгорбившись, закрывая от чужого взгляда. — При чем тут это? — огрызается Люк, складывая яйцо в сумку к золотому. — В любом случае, я его здесь не оставлю. Эймонд с пару секунд напряженно смотрит на Люка, а потом отворачивается и гулко вздыхает. Путь обратно занимает у них меньше времени, но чем выше они поднимаются, тем явственнее Люк слышит какой-то грохот. На секунду пещера освещается заревом грозовой вспышки, проникающим внутрь сквозь щель в скалах. — Надвигается гроза, — говорит Люк, заставляя Эймонда фыркнуть. — Не знаю, что бы я без тебя делал. Когда мне захочется услышать ещё что-то очевидное, я дам тебе знать. — Спускаться по склону будет тяжело, — Люк игнорирует дядин выпад. — И лететь назад — тоже. Эймонд ненадолго замирает, словно вспоминая что-то. — Значит, мы не полетим назад. — Ты, — Люк замирает, уцепившись за выступ, — предлагаешь задержаться здесь? — Конкретно здесь, — Эймонд кивает головой себе за спину, — я задерживаться не хочу. И не хочу вылавливать тебя и твоего дракона из Черноводного залива, если вы за время полета в бурю выбьетесь из сил, — он ставит ногу на уступ, принимаясь забираться наверх, и Люк улыбается, хотя и знает, что Эймонд его улыбки видеть не может. Подниматься проще, чем спускаться, потому что теперь хотя бы не нужно смотреть вниз. Люк набирается сил для последнего рывка, но сумка соскальзывает с плеча, и Люк с силой вцепляется рукой в ремешок, отпустив выступ и намертво вцепляясь в камень пальцами второй руки. Эймонд заглядывает сверху и обеспокоенно хмурится. — Теперь ты все-таки застрял. — Нет, я… — Дай сюда сумку, — Эймонд протягивает руку, и Люк, кое-как извернувшись, снимает сумку через голову и протягивает дяде. — А теперь давай руку, — он свешивается вниз так сильно, что Люк опасается, как бы дядя не полетел вниз головой. — Я сам. — Боги, ты можешь не пререкаться? — Эймонд с раздражением щелкает языком. Люк протягивает свою ладонь и, с силой оттолкнувшись ногами, подается наверх. Эймонд тянет его за запястье, и, когда Люк выбирается наверх, они почти сталкиваются лбами. — Спасибо, — Люк со смущением отползает в сторону. — Не стоит, — Эймонд протягивает ему сумку и забрасывает свою на плечо, обращает взгляд к резко почерневшему небу. На землю начинают падать первые дождевые капли. — Если бы я вдруг вернулся в Гавань пускай даже и с двумя драконьими яйцами, но без тебя, Деймон и твоя мать мне бы этого не простили. Было бы это ущелье шире, — он опять заглядывает вниз, — здесь можно было бы оставить веревочную лестницу. Или просто веревку. — Деймон пытался, — возражает Люк, — но то ли здесь воздух такой, то ли это пары вулкана, а веревка почему-то быстро пришла в негодность. И тебе не кажется, что карабкаться с сумкой по веревке еще хуже, чем по скалам? — Тогда одному стоило бы забраться наверх, сбросить веревку, привязать к ней две сумки и вытащить, чтобы оба могли лезть налегке. — Мы и так уже поднялись наверх, к чему так усложнять? — А по-моему, я предложил, как всё упростить, — уязвленно отвечает Эймонд. «Ты бы всё упростил, если бы возле озера ударил меня или поцеловал, чтобы я знал наверняка, что мне теперь делать», — думает Люк, но вместо этого говорит: — Нам надо поспешить, пока склон не размыло, — спуск обещает быть трудным. — Я думал, человек, который бывает в море, вроде тебя, должен был предвидеть надвигающуюся бурю. — Перед грозой обычно душно и безветренно, — возражает Люк. — А с утра был ветер, причем не порывистый, и направления он не менял. Либо погода поменялась так резко… — Либо мы задержались дольше, чем планировали, — Эймонд откидывает растрепанную от ветра косу за спину и прижимает к груди сумку, когда дождь становится сильнее. Схождение со склона горы превращается в пытку: размытая земля и мокрая трава скользят под ногами, ноги разъезжаются, и идти приходится медленно, прижавшись друг к другу. К концу спуска ливень начинает хлестать с такой силой, что от ударов тяжелых дождевых капель едва не больно. Перед развилкой дороги, ведущей с одной стороны к замку, а с другой — к пляжу, Люк замедляет шаг. — Мне нужно на пляж, — говорит он, склонившись к уху Эймонда, чтобы пробиться через шум разбушевавшейся стихии. — Увести Арракса в логово. Эймонд, немного помедлив, устало семенит следом. Мокрые волосы из косы лезут ему в лицо, и дядя нервно заправляет их за уши. В промокшей одежде, с разметавшимися прядями и повязкой на глазу он похож на лихого лисенийского наемника. Очень красивого наемника, надо признать. Вхагар лежит поодаль от своего прежнего места, под острыми сводами крутой черной скалы, которая немного укрывает её от непогоды. Лапы сложены перед собой, голова спрятана под крыльями… Арракса нигде нет. — Арракс! — в отчаянии зовет Люк. Куда он мог деться? Улетел ловить рыбу и заплутал в буре? Или улетел уже после начала грозы? — Арракс! — Люк, — Эймонд смотрит на него, как на идиота, и показывает пальцем на Вхагар. Та неохотно ведет крылом, и из-за него выглядывает недовольная морда Арракса, который, видимо, слишком пригрелся у неё под боком, чтобы выходить к своему всаднику. Люк неуверенно ступает под крыло Вхагар, которое укрывает его кожистым шатром, и берется за поводья. — Пойдем, Арракс, — он тянет своего дракона с насиженного места. — Тебя нужно увести в логово. Эймонд так и стоит в стороне, закрыв сумку обеими руками, словно и не собирается уводить Вхагар. — Разве ты не поведешь её в пещеры? — с сомнением спрашивает Люк. — Ни к чему, — Эймонд провожает взглядом Арракса. — Она, скорее всего, всё равно захочет остаться… Его речь обрывается с тяжелым гулом, прокатившимся по земле от шагов поднявшейся Вхагар. Она ведет шеей и хвостом, отряхивая налипший на них серый песок, и неспешно идет следом за Арраксом, пристраиваясь рядом. На один её неспешный шаг Арраксу приходится делать три, очень быстро перебирая лапами. Эймонд это никак не комментирует. Люк тоже решает промолчать. Драконоблюстители встречают их у входа в пещеру. Если в Гавани Логово было возведено руками людей, то на драконьем камне оно будто бы существовало всегда: темная пещера с просторными сводами, простирающимися так глубоко, что их согревает тепло вулкана. — Мы ждали вас, — при поклоне серые одежды хранителей драконов колышутся, мокрые от дождя, и кажутся почти черными. — Нам стоит проводить её? — старец смотрит на Вхагар с беспокойством, на что Эймонд качает головой. — Проводите его, — он указывает рукой на Арракса, — она пойдет следом. — Как скажете, мой принц, — драконоблюститель делает движение рукой более молодому и стискивает в пальцах деревянный шест, с любопытством наблюдая, как спокойно Вхагар удаляется вглубь пещеры за Арраксом. — Был ли ваш поход успешным? — Вполне, — Эймонд извлекает яйцо из сумки. — Мы добыли два яйца. — Три, — настойчиво поправляет Люк. Черная с серебром чешуя красиво переливается в мозолистых руках драконоблюститетеля. Это яйцо самое красивое из всех, что бы кто ни говорил Люку. Эймонд упрямо поджимает губы. — Мой племянник забрал это яйцо из кладки, хотя я и говорил ему, что оно не проклюнется. Что вы скажете? Хранитель вертит яйцо в руках долгих пару минут, а потом извещает: — Бывает такое, что если кладка насчитывает три яйца и более, малое из них получает меньше крови и жара от утробы, в которой созревает, и не проклевывается, — Эймонд знающе и самодовольно смотрит на Люка, получив подтверждение своей правоты, но довольно скоро сникает, когда хранитель драконов говорит. — Однако… — Что? — Люк резко подается вперед. — Обыкновенно такие яйца должны быть холодными на ощупь, — старец взвешивает яйцо в руках, обнимая его шерстяной тряпицей, — а это так горячо, будто дракон там здоровый и крепкий. — То есть, — Люк отводит влажную прядь с лица, — вы думаете, оно проклюнется? — Почти уверен, если можно быть уверенным в том, что касается драконов, — мужчина опускает яйцо в жаровню с углями и закрывает крышку. — Дивные, непредсказуемые создания… С ними никогда не знаешь, чего ждать, — он вновь откидывает крышку и глядит на перламутровые переливы среди угольной черноты. — Однако же, красивый должен быть дракон. Тонкие серебряные нити на каменистой чешуе алеют, распаленные углями жаровни, и Люк почти видит этого дракона. Черного, с серебристыми рогами и гребнем и жемчужными перепонками чернильных крыльев. Он ни секунды не жалеет, что забрал яйцо из кладки. Оно обязательно проклюнется однажды. Эймонд молчит и отворачивается, будто не хочет больше смотреть на это яйцо.

***

Отдав яйца драконоблюстителям и наслушавшись встревоженных охов от пожилой служанки, они расходятся по комнатам. Еще даже не вечер, но от налетевшей бури темно, как ночью. Люк протягивает руки к камину в выделенной ему комнате и с радостью принимает от слуг предложение отогреться в горячей воде. Выбравшись из ванны, распаренный до красноты, Люк пальцами перебирает влажные пряди и разглядывает комнату — ту, в которой он жил ещё ребенком вместе с Джоффри, только теперь вместо двух кроватей здесь одна. Те же книги и свитки в шкафу, на полу — тот же мягкий мирийский ковер, шкура белого медведя у камина, на полке до сих пор остался деревянный солдатик, с которым Люк игрался в детстве, но почему-то комната кажется меньше. Со странной тоской Люцерис понимает, что это не комната стала меньше, а он сам стал больше. Слуги предлагают ему поужинать прямо у себя. То, что Эймонд не позвал Люка присоединиться к его трапезе, Люка не удивляет, хотя и огорчает немного. Он ест в одиночестве, а потом раскладывает подушки на медвежьей шкуре у камина, чтобы почитать, как в детстве. Он пытается читать о завоевании Эйгона, «На краю земли», «Небесные царства», но от темноты за окном и тепла камина глаза закрываются, и сон увлекает его в свои черные объятия. Посреди ночи Люк просыпается от сухости во рту и ощущения, что ему очень жарко. Свечи догорели, комнату освещают только слабо тлеющие в камине угли и росчерки молний на набрякшем от грозовых туч небе. Люк опрокидывает в себя стакан холодной воды, ворошит угли в камине и, прихватив с кровати одеяло, устраивается между подушек. Сознание колышется в полусне, будто застывшее на ряби спокойного моря. Во сне — Люк знает наверняка, что это сон — к нему приходит Эймонд, ступает неслышно, плывет черным призраком по комнате в ещё мокрой от дождя одежде, и только шелест ткани выдает его присутствие. Взгляд у него мутный, с поволокой, повязки нет, и мокрые пряди липнут к высоким скулам и лбу. Люк не может пошевелиться — или не хочет, потому что Эймонд опускается рядом, кладет руку ему на грудь, туда, где размеренно и тяжело бьется сердце, ведет рукой выше, смыкая пальцы на горле, и рвано выдыхает в самое ухо, коротко и требовательно, словно щелкает хлыстом: «Люк». Мерная рябь полусна бурлит и пенится, вздыбливается волнами и выталкивает Люка в реальность. Между ног тяжело и жарко, и Люк со стыдом закрывает лицо рукой. Его так проняло от одного слова?.. Он идет в смежную комнату, склоняется к тазу с холодной водой умывает лицо и трет шею, пытаясь унять горячее покалывание под кожей и стараясь не замечать, как ноют десны, будто ему хочется кого-то укусить. Он в жаре, прямо сейчас, хотя не должен, прошлый был едва ли больше луны назад, так почему… Он пытается успокоить себя, что так на него влияют напитанные магией стены Драконьего Камня, или пары вулкана, хотя есть объяснение куда проще. Он не разводит огня в камине — ни к чему согревать комнату, от него самого жарит, как от печки. Люк распахивает окна и ложится на постель, не накрываясь одеялом, но всё тщетно. Он тянется рукой вниз и останавливает себя, сам не зная, зачем. Только раз, убеждает себя Люк, всё же опуская ладонь. Ему это нужно, чтобы успокоить тело, усмирить кровь, не более. В воздухе пахнет дымом, соленым морем и грозой, темные шторы шелестят под порывами ветра, как чужие одежды, за грозовыми раскатами ему чудится голос, который зовет, снова и снова, и с каждым движением это становится всё приятнее. Слишком приятно для того, чтобы Люк мог оправдать это просто нуждой.

***

Когда утром следующего дня Люк идет к тронному залу, на него отовсюду смотрят каменные драконы: обвивают крыльями лестницы, держат в когтистых лапах факелы, скалятся разверстыми пастями вокруг алых дверей, сплетаются хвостами, образуя арки. Они кажутся до того правдоподобными, будто валирийские колдуны магией обратили настоящих драконов в камень. Прежде Люк боялся их до дрожи, но теперь он рад их видеть. Тронный зал огромен. Толстые стены из серого и черного камня, широкие окна до высокого потолка, массивный трон с ведущими к нему пологими ступенями — всё словно призвано заставить присутствующих почувствовать себя меньше, незначительнее. Бурей разворотило половину порта, разрушило много зданий в городе, потопило корабли — и со всем этим теперь нужно разбираться Эймонду. Люди говорят ему что-то — капитаны, торговцы, простолюдины, даже прибывший с Острова Когтя лорд Селтигар, но до Люка не доходит смысл ни единого слова, потому что вид Эймонда на каменном троне делает с ним какие-то невообразимые вещи. Люк представляет дядю в черной короне Завоевателя, и ноги слабеют, будто он собирается преклонить колено. Под конец потока жалоб Эймонд поднимает руку вверх, и люди умолкают. — Полагаю, мне стоит самому спуститься в город, чтобы оценить нанесенный ущерб. Люк нагоняет его уже возле выхода. — Я могу пойти с тобой? — Если ты хочешь посмотреть на развалины, то конечно. «Ты ведь прекрасно знаешь, что я туда не на развалины смотреть иду». Порт выглядит удручающе. Много зданий поломало и разворотило, и теперь люди, снулые и уставшие, разбирают образовавшиеся завалы, таскают деревянные обломки, но в остальном жизнь идет своим чередом. Эймонд задерживается у лавки, справляясь у хозяйки о здоровье сына, в разговоре с кузнецом замечает, что тот стал кашлять не так сильно, обещает торговцу винами выделить мастеров, чтобы те починили крышу, и останавливается у торчащей на берегу обломанной мачты, по которой лазают дети. — Пришлите сюда людей, чтобы они убрали это, — говорит он, обращаясь к идущему за ними стражнику, — а до тех пор поставьте стражу, пока никто не полетел вниз и не свернул себе шею. На самого Люка почти не обращают внимания, но ему это даже странным образом льстит, будто они с Эймондом выглядят так естественно друг с другом, что его присутствие воспринимается, как что-то само собой разумеющееся. Люк бы сказал, что лордство дяде к лицу, но Эймонд выглядит устало, словно он не выспался, хотя и держится с привычно выпрямленной спиной и горделиво вздернутым подбородком. Люк хочет спросить у дяди, как он себя чувствует, но за ними по пятам следует стража, и он решает оставить этот вопрос на потом. — Как вернусь, надо будет вызвать к себе мейстера с отчетными книгами, — говорит Эймонд, потирая подбородок пальцами. Люк вспоминает личного мейстера дяди, полноватого и неуклюжего молодого человека по имени Норрен. Того прислали сюда по наставлению Ормунда Хайтауэра из Цитадели недавно. Когда Люк просил мейстера принести ему отвар, чтобы унять жар, мейстер принес его в самый короткий срок, будто несся со всех ног, а от благодарности зарделся, как маков цвет. — Мейстер у тебя забитый, дядя, — подмечает Люк. — Надеюсь, это не ты его так. — Мне его таким и прислали, — возражает Эймонд. — Если ты не заметил, у него в цепи есть звено из валирийской стали, оно дается за изучение высших таинств, то есть магии. И некоторых разделов медицины Валирии. Он как-то признался, что за выбранные дисциплины другие школяры дразнили его, правда, при этом смотрел вниз, так что я не уверен, поведал он эту трогательную историю мне или своим башмакам. Люк прыскает в кулак со смеху. — Ты же умеешь шутить, почему ты не делаешь этого чаще? — Для этого у нас в семье есть мой старший брат. — Не хочу обидеть твоего старшего брата, дядя, но от его шуток хочется не только смеяться, но и плакать. — Не могу с этим поспорить, — Эймонд ведет плечом, отбрасывая собранные в хвост волосы за спину. — Ты можешь пока заниматься, чем тебе нужно. Я позову тебя, — и добавляет, словно опомнившись, — если будет нужно. Люк решает пройтись до пляжа. Визерис и Эйгон просили привезти им красивые ракушки, чтобы они могли сделать ожерелье для Джейхейры. Джейхейру украшения интересовали куда меньше цветных картинок в книжках и её дракона, но отказывать младшим братьям Люк не стал. Курящийся вулкан словно искажает погоду на острове, и морская вода теплая, несмотря на раннюю зиму. Люк снимает ботинки и бредет по кромке воды босиком. Он подбирает с песка витую ракушку с коралловыми завитками и сжимает в руках. Они когда-то сидели тут с Эймондом, Люк клал дяде голову на плечо, Вхагар и Арракс грелись на солнце, а Люк мечтал о том, как будет здешним лордом. Лордом теперь является Эймонд, солнца нет, а если Люк вдруг решит положить голову дяде на плечо, тот его не поймет. Из всего этого сожалений у Люка не вызывает только первое. Ракушек так много, что они начинают сыпаться из карманов, и Люк решает возвращаться, напоследок проведав Арракса и Вхагар, которые покинули логово с утра и охотились вместе. Люк выходит из-за скалы и так и замирает. Эймонд сидит на лапе Вхагар. Голова Арракса лежит у него на коленях, и дядя гладит дракона по голове между глаз, перебирая пальцами пластины чешуи. Вхагар ведет головой, оглядывая окрестности, её тяжелый хвост огибает Эймонда и Арракса полукольцом, и это так божественно красиво, что могло бы быть статуей на одной из площадей Валирии во времена её расцвета. — Долго ты еще будешь там стоять? — спрашивает Эймонд, не поворачивая головы. С лица у него ушли нездоровая бледность и следы усталости, как если бы рядом с драконами он почувствовал себя лучше. Люк переступает с ноги на ногу. — Ты меня услышал? — Ты ходишь, переваливаясь, как медведь. Конечно, я тебя услышал. — Как… отчетные книги? — когда Люк подходит ближе, Арракс трется подбородком о колени Эймонда, и пусть адские гончие Люка раздерут, если его дракон не скалит зубы в довольной улыбке. — Более-менее, — Эймонда трогает Арракса за шею, отодвигая его голову, и поднимается на ноги. — Мне придется задержаться здесь на какое-то время. Если тебе тут скучно, ты можешь возвращаться в Гавань без меня. Люцерису здесь как угодно, но только не скучно. — Я бы хотел остаться здесь, — Люк не говорит «с тобой». — Если ты позволишь, конечно. Эймонд молча разворачивается и бредет по берегу, обратив взгляд к морю, медленно, то ли созерцая сумерки над морем, то ли позволяя себя догнать. Люцерис из чистого упрямства выжидает, пока он уйдет достаточно далеко, а после направляется следом и догоняет, хотя и идет обычным шагом.

***

К ужину Эймонд его снова не зовет, но приглашает вечером в библиотеку. — Сыграй со мной, — просит он, указывая на доску для кайвассы. — Я пытался играть с мейстером, но он всегда только обороняется, это скучно. Когда Люк присаживается в кресло напротив, Эймонд разворачивает доску так, чтобы Люк играл белыми. Некоторые вещи не меняются с детства. После нескольких проигранных партий Люк понимает, что довольно многие вещи не меняются. Он передвигает своего дракона на клетку из ляпис-лазури, и Эймонд прикрывает довольную улыбку пальцами. — Что? — недоумевает Люк. — Ты опять проиграл. — Мой король всё еще жив. — Твой король заперт, а помочь ты ему не сможешь. Я поставлю тебе мат через три хода. Хотя по-хорошему, ты проиграл, еще когда решил вывести все самые сильные фигуры вперед в начале партии. Через три хода Люк проигрывает, решает сменить тактику и проигрывает вновь. — Ты задержал своего дракона в тылу, — пожимает плечами Эймонд. — Тогда я поспешил, теперь задержался… — Так ведь и я в этот раз расставил фигуры не так, как в начале прошлой партии, — Эймонд опирается подбородком на сложенные домиком пальцы. — Если ты не заметил. — Давай сыграем в дорнийскую кайвассу, — предлагает Люк. Эймонд сводит брови к переносице. — Что еще за «дорнийская кайвасса»? — В Дорне играют не до потери короля, а до последней фигуры. — Я о таком не слышал. Уверен, ты придумал это прямо сейчас, чтобы оттянуть поражение. — Не хочешь и ладно, — Люк поднимается с кресла, потягивается всем телом и направляется к выходу, мысленно считая до трех. Эймонд окликает его ровно на счет три, и Люк, блаженствуя, прикрывает глаза. — Хорошо, давай сыграем. Надеюсь, потеря последней фигуры не заканчивается ещё и убийством игрока? — Дорнийцы не такие дикие, как ты думаешь, дядя. Эта партия у них выходит куда более напряженной, чем все остальные вместе взятые, и теперь это не настольная игра, а сражение насмерть. Копьеносцы Эймонда погибают смертью храбрых, прихватив с собой чужого слона, Люк жертвует своим драконом, прорывая линию обороны, заводит тяжелых всадников в тыл, добивая арбалетчиков и короля Эймонда и, наконец, побеждает, хотя и непомерно высокой ценой. — Я проиграл до этого все битвы, но выиграл войну, — веско говорит Люк, поднимая палец вверх. — Только тебе, похоже, некем будет править, потому что все остальные умерли. — Это очень философски, не находишь? На войне главное знать, когда вовремя остановиться. Их прерывает мейстер. — П-прошу прощения, что помешал, — он даже запинается, бедняга, — я только хотел уточнить, принц Эймонд, не понадоблюсь ли я вам сегодня?.. — Благодарю за заботу, — ледяным голосом говорит Эймонд, — но, если бы я знал, когда вы мне понадобитесь, составил бы расписание, — мейстер выглядит совсем удрученным, и Эймонд убирает из голоса стальные нотки. — У меня еще осталось со вчера. Сегодня мне от вас вряд ли что-то понадобится. Люк прекращает убирать фигурки с доски. Как он мог быть таким недогадливым? Эймонд казался не выспавшимся, потому что он действительно не спал прошлой ночью. Тешить себя мыслью, что Люку не почудилось, и Эймонд его действительно звал, приятно, но глупо. Как и думать о том, что у них всё совпало, будто сложились друг с другом кусочки одной мозаики. — Ты в порядке? — спрашивает Люк, чувствуя себя идиотом. Эймонд ненавидит происходящее с ним. Конечно, он не в порядке. — Сносно, — Эймонд глядит в пламя камина и тихо говорит. — Иногда я думаю, что это должно было произойти с Эйгоном. — Почему? — Он бы быстрее приспособился. Он вообще всегда быстрее приспосабливался. Быстрее меня привык к тому, что отцу до нас нет дела, привык, что на него внимания обращают меньше, чем на Бейлона. Даже с должностью, которой не хотел, он справился. Поначалу из его записей в счетных книгах можно было выложить семимильное слово «помогите», но посмотри на него теперь. Берет ссуды в Железном банке под выгодные проценты, пополняет казну. Свыкся с женой, которую ему выбрали, готовится стать отцом, — Эймонд сжимает пальцами подлокотники кресла. — Он бы и с этим справился. Просто сделал то, чего от него ждут, и зажил своей жизнью дальше. Разве что огорчался бы, что, когда носишь ребенка, вино пить нежелательно. — Я так не думаю, — Люк отводит взгляд. Он не был готов к такой откровенности. — Эйгон бы убедил всех вокруг, что красное сухое очень полезно при малокровии беременных. Эймонд хмыкает и прикрывает лицо рукой. В уголке глаза у него собираются морщинки, и Люк понимает, что Эймонд улыбнулся над его шуткой. — Да, это больше похоже на моего брата. Он бы даже в дотракийском кхаласаре выжил, если бы попал туда. — У Эйгона с дотракийцами больше общего, чем кажется, — шутит Люк. — Как минимум, нелюбовь к морю. Могу представить, как он говорит: «Sorfosor nakha she Havazzhifi Kazga», — он старательно подражает произношению, которое слышал у одного из моряков в Эссосе, и Эймонд резко поворачивается к нему, услышав незнакомую речь. — Ты сейчас что-то на дотракийском сказал? — Я же говорил, что я… знаю немного. Больше ругательства, конечно, но и пару фраз, — он сцепляет руки на коленях. Нашел, чем впечатлить. — И что это значит? То, что ты сказал. — Мир кончается у черного соленого моря, — старательно переводит Люк. — Да, звучит как что-то, что мог бы сказать Эйгон, — Эймонд забрасывает ногу на ногу и откидывается в своем кресле. — Такое грубое произношение… Я никогда не слышал дотракийского. — Потому что дотракийцы не ходят по морям. Они считают, что море проклято, потому что кони не пьют соленую воду. — Откуда тогда ты знаешь? — Я встретил одного мужчину… Он сбежал за Узкое море, чтобы не отправляться на Стену за воровство, и его как-то занесло в кхаласар. Он четыре года путешествовал с ними по степям, а потом кхал умер из-за пустячной раны, кхаласар разбрелся, и этот бывший вор в итоге примкнул к торговцам из Кварта и даже стал капитаном собственного корабля. Я его в порту встретил. — Ты можешь сказать еще что-нибудь? — с деланным равнодушием спрашивает Эймонд, но Люк видит, что ему и правда любопытно. — Ну, — он чешет голову, вспоминая другие фразы. Вряд ли Эймонду очень интересна непристойная брань. — Dalen rhaggat eveth ma ale vekhi she Vaes Seris. В Вольных Городах тысячи кораблей. — Ты говоришь Вейес, — поправляет Эймонд, — а правильно — Ваэс, так говорят мейстеры. И на картах пишут Ваэс Дотрак. — А вот и нет, — Люк сдерживает самодовольную улыбку. — Дотракийцы говорят Вейес. — Вейес, — повторяет Эймонд, копируя произношение. — Еще что-нибудь? — Дракон у них zhavvorsa. Людей от крови Валирии они называют rizh ki zhavvorsa, драконовы дети. Помню еще фразу: «Jin jalan zheanalat asshekh». Это значит: «Сегодня красивая луна». — Jalan — это луна? — догадывается Эймонд, и Люк кивает. — Да. Луна — богиня и жена солнца. — А звезды — их дети? — предполагает Эймонд. — Нет. Звезды — это небесные кони из огня. Когда всадник умирает, его сжигают под открытым небом, чтобы душа нашла своего скакуна. А еще… Эймонд знает многое, но только то, о чем пишут в книгах, а в сухих трактатах не встретишь описания многих историй и обычаев, красивых или чудовищных. Поэтому Люк рассказывает, что после каждой победы в бою кхал вплетает колокольчик в свою косу, и свадьба без убийства у дотракийцев не свадьба. А вот в Браавосе на свадьбах подают мидий, ведь створки моллюсков раскрыть так же трудно, как разлучить двух любящих людей. А на острове Лэнг верят, что мидии хранят в себе слёзы божественной императрицы по её брату. Когда та узнала об этом, она наградила моллюсков, дав им возможность создавать жемчужины, подобные её слезам. Эта легенда с упоминанием, правда, устриц, перекочевала в империю И-Ти. Там не пишут имя человека красными чернилами, чтобы не навлечь на него несчастье, а в день восшествия на престол император сбривает с лица все волосы, даже брови и ресницы, чтобы предстать открытым перед своим богом… Люк неумелый рассказчик, он запинается, теряет нить повествования, но Эймонд не перебивает, смотрит открыто — и слушает так внимательно, что Люк готов сбить ноги в кровь в странствиях, по крупицам собирая для него все истории этого мира.

***

Пребывание на Драконьем Камне для Люка ощущается, как встреча со старым другом после долгой разлуки. В город Эймонд без него не ходит. При встрече с капитанами кораблей Эймонд говорит о торговле, но отходит в сторону, когда Люк заводит речь с моряками о преимуществах железнянских коггов перед эссоскими галеями, разновидностях мачт и том, как беспомощны оказываются летнийские корабли без весел перед штилем. Однажды их прилетает навестить Эйгон, чтобы оценить нанесенный городу ущерб. — Я пытаюсь пополнять казну по мере моих скромных сил, — заявляет он, выслушав слова Эймонда о том, что на восстановление понадобится больше денег, чем он предполагал изначально, — но создавать золотых драконов из воздуха пока не научился, братец. — Это твои обязанности, — сухо напоминает Эймонд, и Эйгон вскидывает брови. — Брать деньги из ниоткуда? Не знал. Если бы Бейлон предупредил меня об этом, когда предлагал должность, я бы продолжил отсиживаться здесь. — В какой-то степени, — вмешивается Люк, — это и есть обязанности мастера над монетой — брать деньги там, где другие не смогли бы. Эйгон переводит взгляд с Люка на Эймонда, ухмыляется и говорит: — Ладно. Будут вам деньги, — и вскакивает в седло Солнечного Огня так проворно, что Эймонд с Люком не успевают даже ничего сказать. Они проводят много времени вместе, и это и похоже на то, что было в детстве, много лет назад, и в то же время — не похоже совсем. Что-то неуловимо меняется, то и дело мелькает между ними, точно искра, взвившаяся над костром в ночное небо. Когда Эймонд принимает людей в тронном зале, он разрешает Люку сидеть на небольшом кресле по правую руку. Люк знает, что Эймонд не видит его со слепой стороны, но ощущает присутствие. Когда дядя сидит за письмами или счетными книгами, Люк помогает ему вместо мейстера, и, передавая чернильницу или пергамент, невольно задевает своими пальцами чужие. Эймонд не одергивает руку. Люк хочет, чтобы Эймонд к нему привык, и пытается просто жить мгновением, не портить ни словом, ни делом этого зыбкого равновесия, установившегося между ними, пока им друг с другом вот так — спокойно и хорошо. Они часто проводят вечера в библиотеке. Люк дорос до многих книг и свитков, смысл которых не давался ему в детстве, и теперь у них с Эймондом больше тем для обсуждения. — Галендро в «Огнях Фригольда» пишет, что до Рока в Валирии почитали тысячу богов, но никого из них не боялись. Значит ли это, что утверждение о том, что Таргариены ближе к богам, чем к людям, строится еще и на том, что боги Валирии ближе к людям, чем прочие боги? — Я думаю, что одно не исключает другого, — Эймонд пробует вино. Сегодня в порту капитан летнийского судна, хороший знакомый Морского Змея, подарил им украшенную оберегами бутылку сладкого фруктового напитка, — но не скажу, что это делает богов Валирии более привлекательными лично для меня. — Зато от них можно требовать, на них можно злиться. В них есть то, что есть в людях — гнев, страсть, любовь, — возражает Люк. Это не далекие и чужие в своем холодном благолепии Семеро, карающие за непочтительное слово и заставляющие преклонять колени в молитве так часто, что септонам скорее пристало носить штаны с дырками, а не рясы. — Что плохого в близости богов к людям? — То, что боги Валирии, будучи ближе к людям, очень любят влезать со своим влиянием в чужую жизнь, — Эймонд намекает на себя. — У Семерых можно просить, но они оставляют тебе возможность решать свою судьбу самому. Ты можешь попросить мудрости у Старицы, но последнее слово останется за тобой. Можешь попросить у Воина вложить силу в твою длань, но заносить меч или нет — решать только тебе. Люк просто не может сдержать смех. — Я сказал что-то смешное? — Эймонд обращает на Люка полный негодования взгляд. — Нет. Просто все ходят в септу исповедаться, поговорить с человеком веры, чтобы тот изложил волю богов, помог отделить правильное от ошибочного, снять с себя часть ответственности. И только ты, наверное, молишься, чтобы потом всё сделать самостоятельно. Эймонд отворачивается, но Люк успевает заметить, как тот улыбается. Люк задерживается взглядом на бледных пальцах, обхватывающих ножку бокала. Таких тонких, но таких сильных, одинаково прекрасных и на рукояти меча, и на поводьях Вхагар. — Мой принц, — мейстер, бренча цепью на шее, семенит через комнату со свитком в руках, — письмо из Гавани. Эймонд разворачивает письмо, бегает взглядом по строкам и хмыкает. — Что там? — Твоя мать, Джоффри и Дейрон с Рейной намерены отправиться в Хайгарден почтить память лорда Тирелла, — извещает Эймонд. — Лорд Тирелл умер? — удивляется Люк. — Он ведь был совсем не старый… — Смерть непредсказуема, — Эймонд пожимает плечами. — Теперь лорд Простора — его малолетний сын Лионель, но по факту править будет его мать. — Бедная леди Алис, — Люк качает головой. — Сначала отец, теперь муж… — Зато теперь переговоры по поводу присоединения Дорна приобретут несколько другую окраску, — Эймонд снова пробегается взглядом по строкам. — Одно дело убеждать о необходимости подобного лорда Лео и совсем другое — вдову с несколькими малыми детьми на руках. — Ты думаешь, Бейлон может аргументировать это безопасностью её детей? — Если дорнийцы снова обратят свой взгляд в сторону Простора, кому-то придется вести вперед людей, разбираясь с этим. Леди Алис по характеру женщина мягкая, сама она с армией не совладает, а её малолетний сын — тем более. Так что да, я думаю, Бейлон при разговоре с леди Алис будет продавливать точку зрения о необходимости мирного присоединения Дорна ради безопасности Хайгардена и её детей в частности. — А что об этом думаешь ты? Ты бы хотел, чтобы Дорн присоединили путем завоевания? — Вовсе нет. Если ты думаешь, что пребывание в Долине сделало меня жадным до крови, то ты ошибаешься. В том, чтобы сжигать людей заживо, сидя на спине дракона, геройства не много. — Тебе это не нравилось? — Мне не нравилось то, как это просто — убивать людей, когда у тебя есть дракон. Хотя, — Эймонд отодвигает от себя бокал и коротко облизывает губы, — знаешь, до отбытия в Долину в столице было несколько… бродячих проповедников. Их бросили в темницы, Бейлон разбирался с ними уже после. Он дал возможность раскаявшимся надеть черное, но были те, кто от своих слов не отступились. Один всё твердил, что драконы — противоестественные богомерзкие твари, чудовища, которые вылезли из той преисподней, где сестра ложится под брата, а мужчина — под мужчину. И всё время показывал то на Бейлона, то на меня пальцем. Очень нервный был. Я тогда понял, что он ведь не один в своем мнении. Люди не видят в драконах красоты, считают их чудовищами, и нас они считают чудовищами не меньшими, — Эймонд усмехается, и верхняя губа вздрагивает, обнажая кромку белых зубов. — И мне порой хочется убедить их в том, что они правы. Эймонд глядит на пламя свечи. При таком освещении в его чертах проступает что-то почти мальчишеское. Повязка зияет глубокой чернотой, и при взгляде на неё Люку кажется, что он смотрит в бездну. Живой глаз теплеет лиловой дымкой рассветного тумана, и в этом тумане клубится усталость, загнанность, беспокойство. Это не похоже на взгляд чудовища. — Пойдем со мной, — он манит Эймонда рукой, и тот, чуть помедлив, идет следом, выходит на балкон. Перед глазами открывается вид на город-порт, на залив со стоящими в нем кораблями. Где-то вдали слышится гомон голосов. — Что ты видишь? — Город. Залив. — Это твой город, — поправляет Люк. — Там живут твои люди. Они не считают тебя чудовищем, Эймонд. Разве ты не видел, как они на тебя смотрят? — Так, как полагается смотреть на своего лорда, — в голосе Эймонда сквозит неуверенность. — Ты им нравишься, — возражает Люцерис. — Разве ты не видел? Они тебе благодарны за то, что ты для них делаешь. Это всё, — он ведет рукой, пытаясь охватить этим движением весь пейзаж до самого горизонта, — твоё. Разве ты не понимаешь, почему твой отец отдал тебе эти земли? — Потому что запоздало пытался исправить свои ошибки, как родителя? — Боги, да нет же! Он хотел, чтобы у тебя было что-то свое. Место, где ты будешь полноправным хозяином. Эймонд опирается руками на перила. Ночной ветер треплет его волосы, и Люк давит в себе желание заправить выбившуюся прядь за ухо. — Останусь ли я здесь полноправным хозяином, если приведу другого? — Эймонд говорит это так тихо, как если бы спрашивал у себя, а не у Люка. — Останешься. Этого никто у тебя не отнимет. Не отнимет твоей земли, твоего права поддерживать своего брата на троне, защищать свою семью. И люди здесь всегда будут твоими так, как никогда не будут… его. Кто бы он ни был. — Их преданность не избавит меня от супружеских обязанностей, — неожиданно зло говорит Эймонд. — Ты не обязан, — неуверенно говорит Люк, злясь на себя за то, как беспомощно это звучит. — Никто тебя не заставит… — И как это будет выглядеть? — Эймонд так резко поворачивается к Люку, что они почти сталкиваются носами. — Брак заключается для продолжения рода. Мужчина и мужчина вместе, и без детей. Что скажут люди? Что всё, связанное со мной было фарсом и многолетним обманом, и это просто богопротивный союз, заключенный по прихоти? Очередная блажь в духе нашей семьи? — Не у всех получается зачать детей в браке, — терпеливо разъясняет Люк. — Люди всегда найдут повод злословить о нашей семье. Так ли важны их слова? — Скажи, что для тебя они совсем не важны, — Эймонд пытливо смотрит Люку в глаза. — Скажи, что тебя не тревожит то, что говорят о твоей матери, как называют тебя и твоих братьев. Что, тебя это никогда не беспокоило? — Действительно меня это беспокоило лишь дважды, — Люк опускает голову и отвечает взглядом исподлобья. В первый раз клинок лежал в его собственной руке, во второй — в руке Деймона, и оба раза это закончилось пролитой кровью. — Ты знаешь, когда. Что до остального… Моя мать — Десница, а мы с братьями — драконьи наездники. Моя семья — вот, что имеет значение для меня. Для остальных мы так и останемся чужаками, пришедшими с другого континента и говорящими на незнакомом языке. Они нас не поймут никогда. Воздух вокруг них пахнет дымом и морской солью, ветер резким порывом бросает волосы Эймонда Люку в лицо. Эймонд не в жаре, и Люк совсем не слышит его запаха, но вот так, стоя в шаге от него, ощущает… тепло. Простое тепло чужого присутствия. Эймонд отходит на шаг назад, и Люк давит полный разочарования вздох. Он на секунду понадеялся, что Эймонд шагнет вперед, а не назад, сократит то жалкое расстояние, что было между их лицами… Вместо этого дядя разворачивается и бредет с балкона в смежную с библиотекой Палату Расписного стола и опирается поясницей на темное дерево аккурат возле Дорна. Пройдя следом, Люк неуверенно становится рядом и занимает то же положение. Изломы дорнийских берегов упираются ему в поясницу. — Ты не… — начинает Люк, но обрывает себя. — Хотя ладно, забудь. — У тебя есть совершенно омерзительная привычка начинать задавать вопрос, а потом не договаривать, — Эймонд опирается руками себе за спину. — Говори. — Ты не хочешь детей, потому что боишься боли? — выпаливает Люк, сцепляя руки перед собой. — Нет, — отвечает Эймонд слишком быстро, чтобы это было правдой. — Моя мать проходила через это четыре раза, твоя мать — шесть, королева Алисанна — и вовсе тринадцать. Если они как-то вытерпели, я бы… тоже справился. Дело не в этом. Люк молчит, выжидая, давая время собраться с мыслями. — Во-первых, это сделает меня слабым. Сама тягость, время после. Я буду неповоротливым, нерасторопным, вялым, — «ни на что не годным», слышится Люку. — Во-вторых, сам ребёнок. Хорошо, если это будет обычный мальчик. Или если он будет таким, как ты или Бейлон. А если он будет таким, как я? — Эймонд вздрагивает, направив невидящий взгляд в сторону высокого окна. — Если ему придется проходить через то же, что и мне? Я молчу о том, если это будет девочка. При всей серьезности разговора в груди у Люка растекается что-то теплое и такое большое, что он не может вместить это в себе до конца и понять. Он представляет Эймонда, яростно гоняющего женихов от своей дочери, оберегающего её, как самое большое сокровище на всех известных континентах. Он бы, наверное, не запрещал ей бывать на ристалище, сам учил обращаться с оружием, может, подарил бы клинок — тонкий и аккуратный, под девичью ладошку. Он брал бы её с собой летать на драконе, читал стихи на валирийском и позволял рядиться как в шелка и бархат, так и в узкие дублеты и кожаные бриджи с высокими сапогами. Он был бы хорошим отцом, в меру строгим, любящим, готовым убить за своего ребенка — или умереть за него. Одним богам ведомо, какое бы это благословенное дитя, потому что Люк, наверное, и не узнает. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — с затаенной опасностью в голосе говорит Эймонд и поворачивает голову — медленно, как приготовившаяся к броску змея. — Ни о чем, — неумело лжет Люк, насилу выталкивая слова из пересохших губ, но Эймонд подается вперед и ловит его рукой за лицо, разворачивая к себе. — Ты мне лжешь. Снова. Не стыдно лгать в лицо своему дяде, — он медлит и мучительно продолжает, бросая Люка в краску, — в которого ты влюблен? — Теперь я, кажется, могу честно сказать, почему со мной это произошло. Пальцы Эймонда непроизвольно сжимаются сильнее, короткие ногти вминаются Люку в кожу, царапая щеку. Лунный свет серебрит комнату, и Эймонд похож на какое-то волшебное существо. Белая кожа будто светится своим, а не отраженным светом, и руки, на которых ветвится переплетение нежно-голубых вен, кажутся руками призрака. — Потому что тебе шестнадцать, у тебя в жилах играет кровь, ты сидел в замке, ничем толком не занимаясь, и от скуки… — Ты такой красивый, — сипло говорит Люк, опуская пальцы на бледное запястье. Эймонд пару секунд смотрит на него и вдруг посмеивается, будто Люк пошутил. — Я же говорил. Тебе точно кровь бьет в голову. Я… — Ты очень красивый, — повторяет Люк. — Высокий и статный, сильный, надежный… Верхом на Вхагар или с мечом в руках, когда ты читаешь в библиотеке или сидишь на совете… я просто не могу на тебя не смотреть. Губы Эймонда неуверенно шевелятся, но с них не срывается ни звука, словно он хотел что-то сказать и не смог. — А еще ты очень умный, — торопливо продолжает Люк, боясь, что Эймонд не даст ему сказать всего, что он хочет. — Мне нравится с тобой говорить, даже когда мы спорим, потому что мы разные, ты меня не всегда понимаешь, но от тебя это как-то… правильно? Ты говоришь, а я после вспоминаю, спорю с тобой мысленно, думаю, что стоило сказать по-другому, — Люк улыбается почти застенчиво. — Даже если ты говоришь что-то, с чем я не согласен, я всегда думаю, что мне нужно было это услышать. Люцерис отнимает руку, он больше не держит Эймонда, но тот не отходит, продолжает сам держать Люка и завороженно смотреть ему в глаза, пытаясь разглядеть в отражении, какой он в чужом представлении — ладный, красивый, нужный. — Ты не чудовище, — шепчет Люк. Брови у Эймонда ломаются в какой-то страдальческой гримасе. — Прекрати. — Ты всё еще можешь меня ударить. Как я и предлагал. — В прошлый раз, когда я поднял на тебя руку, это закончилось для меня выколотым глазом. — У меня при себе ничего нет, — Люк поднимает руки, показывая, что не собирается ничего делать, что он сдается на милость Эймонда. — Да, мы теперь примерно одного роста, но я даже сопротивляться не буду. Один твой удар — и я тут лягу. Эймонд отходит, огибает Люка, как зверь, загоняющий жертву по кругу, только Люк не чувствует себя жертвой — он вздорно дергает подбородком, и они сталкиваются взглядами, будто мечами, разве что без стального звона. Эймонд вскидывает руку, и Люк на мгновение думает, что в самом деле для удара. Видят все боги этого мира, если б он его ударил, Люк по крайней мере был бы к этому готов. За секунду до того, как Эймонд дергает его к себе, и их губы встречаются, Люк успевает беспомощно поднять руки, опуская их на чужие плечи, и прикрыть глаза, но взгляд самого Эймонда, горящий болезненным смятением, нетерпением и желанием намертво впечатывается в темноту под веками. Эймонд, должно быть, думает, что поцелуй между двумя мужчинами должен быть чем-то вроде сражения гладиаторов в бойцовой яме — он целуется отчаянно, яростно, болезненно, больше кусается, но Люк не отстраняется, мягко уступает, позволяя перехватить инициативу, двигает губами в ответ осторожно, почти не дыша, только ловя кожей чужое горячее дыхание. Он ведет руками вверх, опуская одну ладонь Эймонду на лопатку, а другую — на пересеченную старым шрамом щеку, робко гладит пальцем, а потом перекладывает ладонь на загривок, вплетая пальцы в волосы, и от этого жеста Эймонд коротко и глухо выдыхает прямо в поцелуй. Ноги у Люка подкашиваются, и он едва не заваливается спиной на Расписной стол. Острые грани Красных дюн вминаются ему в спину, царапают сквозь дублет, но это последнее, о чем Люк может думать, особенно, когда Эймонд прихватывает его нижнюю губу зубами и тянет на себя. Он хочет, чтобы Эймонд смотрел на него обоими глазами — живым, тёплым и другим, холодным и мёртвым, чтобы Люк видел его таким, какой он есть, и каким Люк его сделал, но он боится убирать руки, потому что отчего-то уверен, что одной рукой ему Эймонда не удержать, тот убежит, ускользнет и растает ночным маревом. Будь Люк распален чуть сильнее, он бы подался вверх и сорвал повязку зубами, но ощущений так много, что вместо опьянения Люк чувствует всё с оглушающей кристальной ясностью, только сознание почему-то дробится на части. Он хочет всего и сразу — отвечать всё так же мягко, уступая, или дать Эймонду то, что он сам дает Люку, вгрызаясь резко и грубо, рассечь губу до крови зубами, словно обсидиановым клинком на валирийской свадьбе, лежать под ним, чувствуя спиной грубое дерево, или норовисто вскинуться вверх и опрокинуть самого Эймонда на Расписной стол, и даже Завоеватель, восставший из мертвых, его бы не остановил. Эймонд опускает руки на стол по обе стороны, закрывая собой, запирая, как в клетке, и Люк чувствует себя на своем месте, прирученным зверем, который не хочет на волю. Не сдержавшись, Эймонд низко стонет в поцелуй — и отлетает, словно ошпаренный. Люк приподнимается на локтях и смотрит из-под упавшей на глаза челки. — Почему… почему ты остановился? Эймонд смотрит на свои ладони, испещренные алыми вмятинами от соприкосновения с грубой столешницей, а потом на Люка. Люцерис обводит нижнюю губу языком и запоздало понимает, что Эймонд её все-таки прокусил. До крови. Прежде, чем Эймонд разворачивается на пятках и вылетает из комнаты, Люк подмечает, каким растерянным тот выглядел — и каким напуганным. Узкая бледная фигура, стянутая строгим дублетом, маняще мелькает в дверном проёме, и на секунду Люк чувствует то самое угрожающее чувство, будто со дна колодца поднимается черная вода, грозясь перехлестнуться наружу. Первая мысль — догнать, остановить, чтобы… Усилием воли он захлопывает колодец, усмиряя, запирая это темное и злое внутри, и вплетает пальцы в волосы. Эймонд был напуган не потому, что ему не понравилось, а наоборот. Он так свыкся с мыслью о том, что его природа делает с ним что-то ужасное и порочное, что нести это нужно, как испытание или бремя, превозмогая себя. И когда ему понравилось, Эймонд испугался. Люк знает, что Эймонд вернется — он был не в жаре, это не лихорадка толкнула его навстречу Люцерису. Эймонд это сделал, потому что он этого захотел — просто и искренне. Для себя. Люк трогает губы пальцами, окрашивая подушечки в алый, и, помедлив, облизывает. Он не жалеет о том, что случилось, и даже о том, как это случилось — слегка неуклюже, слишком слепо и оголтело. Он жалеет только, что это было здесь, а не в септе, чтобы Семеро, которых так почитает Эймонд, всё видели.