Юные драконы

Озеро в свете холодного осеннего солнца сверкает кованым золотом. Заливаются птицы, и шепчет в кронах деревьев ветер. В романах, тех, что читают мама, леди Алисент и Рейна, в подобных местах влюбленные объясняются друг с другом в самых светлых и искренних чувствах. Только Люцерис и Эймонд — не герои романа, и объяснение будет не из приятных. Уж стихами они точно говорить не станут. Это даже смешно — Люк так отчаянно хотел не тревожить дядю своими переживаниями, но проболтался, не выдержав и двух дней рядом с Эймондом. — Что же ты молчишь? — издевательски тянет Эймонд, подходя ближе. Люцерис заставляет себя не пятиться, чтобы сохранить хоть какое-то достоинство. — Ты был таким словоохотливым пару минут назад, просто соловьем заливался. Даже Деймон подивился бы твоему красноречию. — Я могу всё объяснить, — Люк примирительно поднимает руки. — Уж постарайся. — Лорд Масси очень много спрашивал меня о тебе. Я полагаю, он… надеялся на твою взаимность, и… — И ты решил благородно вступиться за меня, сказав, что имеешь на меня какие-то виды? — Эймонд выгибает бровь. — Ты не рыцарь в сверкающих доспехах, а я не твоя дева, племянник. Если ты не заметил, я прекрасно справляюсь с этими идиотами сам. А ты только всё испортил. Как думаешь, когда он поделится вашей занимательной беседой со знакомыми рыцарями и оруженосцами — прямо сейчас или чуть позже, когда все хорошенько напьются? — Я думаю, он решит промолчать, — Люк, впрочем, уже не так в этом уверен. — Ты, кажется, тоже рос при дворе, а не где-нибудь в глухой деревне, ты не знаешь, как люди любят такие сплетни? — Эймонд закатывает глаз. — Радуйся, к концу вечера начнем выслушивать поздравления. Ты даже в двойном объеме, у тебя ведь еще и именины. Люк вздыхает. Как он мог так поступить? Скрыть свои помыслы от Эймонда, но при том бросаться такими словами в разговоре с человеком, глубоко ему неприятным. Набираясь смелости, Люк расправляет плечи, чтобы казаться выше, больше, чем он есть на самом деле, хотя в этом и нет нужды — за последний год он вытянулся на три дюйма и раздался в плечах, Эймонд больше не может взглянуть на него сверху вниз. Жаль, что ума и выдержки внезапный всплеск мужественности не прибавил, и глубоко внутри Люк так и остался жадным мальчишкой, не желающим делить внимание своего дяди ни с кем другим. — Я виноват перед тобой, притом уже не в первый раз, и это не делает мне чести. Мне стоило быть сдержаннее в моих высказываниях, и тем более не стоило умалчивать о моих чувствах. Я… — О каких чувствах? — переспрашивает Эймонд. Лицо его вместо злости обнажает искреннее изумление. «Он не знал, — с ужасом понимает Люк. — Он не понимал, пока я не проболтался, думал, что я сказал это только потому, что он мой дядя, как делал всегда. Боги, помогите». Эймонд подходит ближе, и тянется рукой к чужому лицу, но так и останавливает руку в паре дюймов от кожи. Он почти с полминуты недоверчиво вглядывается Люку в глаза, пытаясь что-то найти, и, похоже, все-таки находит, судя по тому, как он напрягается. Бледное лицо, застывший взгляд… Не злой, не оскорбленный, но есть в нем что-то пугающее. — Седьмое пекло, — неверяще выдыхает Эймонд. Не так себе это представлял Люцерис. Он вдруг чувствует себя бедным сквайром на турнире: вот он преклоняет колено перед трибунами, просит короля посвятить его в рыцари, а король смотрит с недоумением, вопрошая: «Ты-то куда?» Эймонд одергивает руку почти боязливо — спасибо, что не брезгливо, думает Люк — и отходит в сторону, отворачиваясь к озеру. Сзади к нему подходит его конь, тычется носом в крепкое плечо, и Эймонд безотчетно гладит его по шее, ласково перебирая гриву. С людьми Эймонд всегда напряжен, но с животными он становится более расслабленным и открытым. Может, чувствует, что им нет дела до его увечья и непохожести на остальных. Такой же он с матерью и Хелейной, с драконами… и с детьми. Не то чтобы Люку стоило сейчас об этом думать. — Ты мне, кажется, говорил, что ничего не изменилось. Лгал, выходит? — Эймонд на Люка не смотрит. — Я не лгал, — возражает Люк. — Это было два года назад, и тогда я правда ничего такого не чувствовал… Я понял недавно, когда вы отправились в Долину. Я боялся, что ты не вернешься, или что с тобой там что-то случится. Я очень переживал за тебя. За Деймона так не переживал, за Бейлона и Эйгона с Дейроном, а они ведь тоже моя семья. Я места себе не находил. Везде, куда бы ни пошел, тебя вспоминал. Люк не упоминает, что это было даже страшно, будто Эймонд вскрыл ему череп, забрался в голову и скитался по закоулкам памяти полноправным хозяином. — Потом были разговоры с матерью о помолвке. У меня, конечно, нет владений… — Но ты всё еще остаешься завидным женихом, потому что ты член королевской семьи, — перебивает Эймонд, — а если вспомнить, как богаты и влиятельны Веларионы, и что ты драконий наездник, никому дела не будет, есть ли у тебя свои земли. — Д-да, — Люк теряется от того, как естественно и невозмутимо Эймонд назвал его завидным женихом. — Дед хотел бы обвенчать меня с Рейной, но мама видит, что мы с ней не ладим так, как Джейс с Бейлой, и обещала, что я смогу выбирать сам. Она советовала мне подумать, может, вспомнить одну из тех леди, с которыми меня знакомили при дворе. Но я не думал. А потом у меня был жар, и ты знаешь, каково это, и как… хочется. Но даже тогда девушки не вспоминались, — Люк набирает в грудь воздуха, как перед прыжком в ледяную воду. — Зато вспоминался ты. Эймонд резко разворачивается и стремительно подходит совсем близко, ближе, чем в прошлый раз, хватает Люка за грудки и тянет к себе. От шрама по его лицу пробегает нервная судорога. — И что ты там себе представлял? — Ничего! — Люк вцепляется в чужие запястья, но Эймонд держит крепко. — Не лги, — цедит дядя. — Хоть сейчас не лги и не утаивай, что-то ведь у тебя в голове было. — Кроме… поцелуев ничего, честно. Я запрещал себе вдаваться в эти размышления. Даже испугался, когда тебя вспомнил. — О, разумеется, я ведь такой страшный, — губы у Эймонда изгибаются в колкой улыбке. — Нет, что ты. Совсем наоборот. Люк ожидал, что дядя рассердится, но тот выглядит… удивленным? Неужели Эймонд не знает, что он хорош собой? Неужели ему никто об этом не говорил? При всех достоинствах едва ли бы за дядей увивались так рьяно, будь у него вместо дикой валирийской красоты вялый фреевский подбородок или оттопыренные флорентовские уши. — В любом случае, я догадывался, что ты будешь не в восторге. Учитывая, что я сделал, — Люк смотрит на повязку, и руки Эймонда на ткани камзола сжимаются сильнее. — Не обязательно каждый раз напоминать мне об этом, я слишком хорошо помню, что ты сделал. Я уже говорил: глаз за дракона… — Но ведь дракона тебе дал не я, — мягко возражает Люк. Он всегда думал, что Эймонд сказал это, чтобы успокоить мать, семью и самого себя. Может, ему так было проще — думать, что глаз за право обладания Вхагар и впрямь честная мена. — Хорошо еще, что ты это понимаешь, — Эймонд соглашается неожиданно спокойно, почти смиренно, и ослабляет хватку. Люк высвобождаться из чужих рук не спешит. — Понимаю. Меня это тоже гложет, я знал, как ты хочешь дракона, и ты имел право оседлать Вхагар, я должен был быть на твоей стороне. Но потом ты и Джейс… Люк не знает, как ему следовало тогда поступить. По крайней мере, не целиться ему в лицо. — И вот теперь я опять провинился. Я понимаю, как ужасно это звучало. Я должен был признаться тебе, но не мог. Думал, тебе будет неприятно… — Знаешь, что мне неприятно? Что со мной это, — Эймонд указывает рукой на свое тело, а потом — в сторону лагеря, — вообще происходит. Я летаю на самом большом драконе, могу уложить любого из этих недомерков с их бестолковыми ухаживаниями на лопатки, и ничего, ничего из этого не мешает им видеть во мне племенную кобылу, которая радостно прогарцует к алтарю, а потом будет выдавливать из себя наследников, сидеть у окна и, видимо, заниматься вышиванием. Ты представляешь, сколько я наслушался околесицы в духе: «Вы будете в безопасности под моей защитой»? Или: «Пристало ли вам в вашем статусе держать в руках меч»? Сколько раз я слушал чужие препирательства за меня? Как будто пьяные сквайры решают между собой, кому из них достанется смазливая девица. И ты, — Эймонд больно тычет Люку пальцем в грудь, — в тот момент звучал не лучше любого из них. Слова хлещут из Эймонда, как кровь с гноем из застарелой раны. Он наверняка жалеет, что когда-то решил открыться миру, в котором был чужим, неуместным, неправильным. Да, он сам на это отважился, но это было решение тринадцатилетнего мальчишки, у которого за один вечер жизнь перевернулась с ног на голову. С каждым годом Эймонд всё отчетливее понимал, что если семья и видит его прежним, то другие — нет. Он даже надеялся вступить в Королевскую гвардию, но семь мечей были неизменны в своем составе, и места для Эймонда там не нашлось. Решил бы Эймонд скрываться, случись это с ним позже? Принес бы ему счастье подставной брак с женщиной? Лейнору вот не принес, пускай он и любил Люка с братьями, как своих родных. Эймонд отходит к озеру, садится на поваленное бревно, и его плечи опускаются, как у согбенного старца. Люк не видит его лица, но даже со спины Эймонд выглядит усталым. Он, должно быть, и правда устал. Доказывать жестоким богам, что он достоин дракона, доказывать людям, что кровь не сделала его слабым. Эймонд так отчаянно противится тому, что пытается вылепить из него судьба, как если бы кусок холодного камня сопротивлялся скульптору. Мастер пытается обтесать минерал, придать форму, но тот не поддается, ломается, крошится под инструментом, и фигура выходит не мягкой и плавной, а резкой, с острыми гранями. Тронь — поранишься. Люцерис подходит ближе и, чтобы заглянуть дяде в лицо, опускается на одно колено, смотрит снизу-вверх. — Я не хотел, чтобы это прозвучало именно так, но понимаю, что какими бы ни были мои намерения, вышло то, что вышло. Выходит, что я тебя обманул и оскорбил. Мне жаль. — Снова извиняешься? Давай, у тебя хорошо получается. Не в первый раз все-таки, — Эймонд взмахивает рукой, точно отгоняет назойливую муху, но Люк не обижается. Это пренебрежение — честная расплата, за то, о чем он умолчал, и что тут наплел. — Да, извиняюсь, — упрямо продолжает Люк. — Прошу, не ставь меня в один ряд с людьми, которые считают, что кровь в жилах изнежила тебя, я же знаю, что это не так. Ты сильнее и умнее меня и многих других, ничто этого не изменит, нужно быть идиотом, чтобы это отрицать. Я уже понял, что мои слова оскорбительны для тебя, и… что взаимностью ты мне не ответишь. Скажи мне, что я могу сделать, как исправить… Просто скажи, чего ты хочешь. — Я хочу вернуть время назад и отказаться от своего идиотского решения не скрываться, — жестко отвечает Эймонд. — Я хочу, чтобы на меня перестали смотреть так, будто я какая-то диковинка из-за Узкого моря или вещь. Я хочу, чтобы ко мне относились, как раньше. Я хочу, чтобы со мной ничего этого не было. Конечно, Эймонду унизительно то, что с ним происходит: всё это непрошеное внимание к нему не потому, что он действительно кому-то нравится, и за любопытством и жадностью сложно не заметить тщательно скрываемого сочувствия в обращенных к нему взглядах, будто он какой-то урод, вроде тех искривленных детей, что рождаются в Мантарисе. Люди во все времена не любили и не принимали тех, кто от них отличается, причем так разительно. Эймонда хотят, но не за то, кем он является, а как заветный ключ к королевской семье. И даже если — если он встретит подходящего человека, от косых взглядов ему никуда не деться. Или если улетит за Узкое море — светловолосый всадник на огромном драконе не сможет остаться незамеченным, все будут знать, кто он такой, где бы он ни был, а отказаться от Вхагар, которая досталась ему такой жестокой ценой, Эймонд не сможет. Как и не сможет оставить мать и сестру. Люк скорбно склоняет голову. Он не может дать Эймонду ничего, совсем ничего из того, что ему по-настоящему нужно. — Я ведь уже говорил, мне жаль, что это произошло, но мне не под силу это изменить, никому не под силу. Я даже, — Люцерис нервно чешет шею, — пока был в Эссосе, пытался выведать, знают ли тамошние колдуны и шаманы что-то о подобном, и пытался ли кто-то переменить свою природу. Лицо у Эймонда на первый взгляд остается спокойным, но Люк подмечает, как волнение вспыхивает на дне единственного глаза, замирает в уголках тонких губ. — И что ты узнал? — Ничего, что могло бы тебя утешить. У того торговца, что продал мне свиток… который я тебе дарил, были и другие, посвященные врачеванию в Валирии, совсем старые, они почти рассыпались в руках. Подробно был описан только один случай, про сына драконьего владыки, влюбленного в свою старшую сестру. Он хотел жениться на ней, но, когда ему исполнилось четырнадцать, оказалось, что он такой, как ты. Он понял, что никогда не сможет быть с ней вместе, и обратился к валирийским колдунам, чтобы, как это было написано, усмирить кровь. Я не понял всех тонкостей ритуала, и что пошло не так, но в итоге… он умер. — Как умер? — Я не думаю, что тебе стоит это слышать… — Я сам решу, что мне стоит слышать, — раздраженно отвечает Эймонд, теряя терпение. — Раз начал — говори. — Кровь вспенилась в его теле и сожгла изнутри, — Люк нервно обхватывает себя руками, почти чувствуя эту призрачную боль. — Кожа полопалась, а когда его попытались обмыть холодной водой, у него просто остановилось сердце. Там было что-то вроде рисунка… выглядело мучительно. После этого я встретил красную жрицу и спросил у неё, знают ли о подобном последователи Рглора, но она ответила, что нельзя вмешиваться в такое, потому что это божий промысел, и, если погасить огонь, который горит в человеке, на его место придет скверна и смерть. — Иные бы побрали богов Валирии с их промыслами, и Рглора с ними заодно, — гневно шипит Эймонд и опускает голову, упираясь локтями в колени. — Почему ты не рассказывал мне об этом раньше? — Я бы рассказал, если бы узнал что-то полезное, но такое… — Люк пожимает плечами. — А если бы нашелся способ что-то с этим сделать, ты бы мне сказал? — Конечно. Не задумываясь. — Почему? — Эймонд подается вперед так же хищно и резко, как делает Арракс, когда ему приводят добычу. — Разве это не значило бы, что ты больше не можешь ни на что надеяться, и что у нас никогда ничего не будет? — Ты бы этого хотел, — бесхитростно отвечает Люк. Эймонд несколько секунд вглядывается в его лицо цепким взглядом, пытаясь найти там подвох, но в Люцерисе нет ничего, кроме смирения. — А влюбился в меня ты тоже потому, что я бы этого хотел? — У меня нет над этим власти. Я просто так… чувствую. — Или тебе кровь ударила в голову, — холодно говорит Эймонд. Деймон предупреждал о подобном Люка, упоминал, что его может тянуть к Эймонду, что кровь захочет «взять свое», но Люк не ведомая азартом гончая, он человек. Имей кровь столько власти над ним, он не сдержался бы уже давно. Может, еще на свадьбе Эйгона, Люк не знает и знать не желает. — Вовсе это не кровь, — он упрямо качает головой. — Разве ты меня не слушал? Будь это кровь, разве я чувствовал бы так… сильно, что даже ни о ком другом и подумать невозможно? — Так уж невозможно? — Совсем. Я надеялся, что мне почудилось, пытался думать о девушках и других юношах. Не получилось. Точнее, я ничего не почувствовал. Когда Люк пытался думать о ком-то другом, ему было не тихо и спокойно, ему было пусто и холодно, как в крипте. Когда Люк вспоминал Эймонда, сердце гнало кровь по телу с такой чудовищной скоростью, что она стучала в висках, было жарко, волнительно, и хорошо, жгло горло и перехватывало дыхание. Это было так же хорошо, как когда он впервые поднялся в небо на Арраксе, и так же волнительно, как когда они угодили с дедом и его моряками в шторм в Узком море, и Люцерис сам полез на бушприт убирать курсовой парус, чтобы судно не раскачало еще сильнее. Там, на самой крайней точке корабля, среди белых от взбитой пены волн, Люцерису было одиноко и страшно, он едва не сорвал ногти, пытаясь не сорваться, а дед потом за самовольство устроил ему выволочку, отправил сидеть в вороньем гнезде и думать над своим безрассудством. И всё же, сидя в одиночестве на вершине продуваемой ветрами фок-мачты, глядя на зыбкий после бури горизонт, Люк улыбался. Он чувствовал себя почти богом, покорившим стихию, и полной грудью вдыхал сладковатый, тяжелый запах грозы. — Просто поразительно, как ты разбрасываешься тем, что у тебя есть, — внезапно говорит Эймонд. — Бросаешь своего дракона, уплывая за море, отказываешься от мысли жениться и завести детей с женщиной, как нормальный человек, на которого не будут указывать пальцем. Ты не ценишь ничего, что у тебя есть. Люк сдвигает брови и, даже не видя себя со стороны, чувствует, как ожесточается его лицо. Колено, с которого он так и не поднялся, начинает ныть от неудобной позы, но сдвигаться с места Люцерис не спешит, откидывает за спину бархатный темно-синий плащ, пачкая его в прибрежном иле и жухлой траве. — Ты сейчас ищешь расчет и корысть в моих намерениях? Я виноват в том, что сказал, виноват, что обсуждал тебя за твоей же спиной с другим человеком, виноват в моей несдержанности, но в том, что я так чувствую, моей вины нет. Если от этого я стал тебе так же противен, как любой из них, — Люк кивает головой в сторону лагеря, — скажи мне об этом, ударь, оттолкни. Только вряд ли это что-то изменит, — он хочет хотя бы теперь быть честным, чтобы Эймонд понимал его намерения. — Вряд ли изменит? — Эймонд с явным скепсисом выгибает бровь. — То есть ты продолжишь устраивать сцены ревности? Чего еще мне ждать? Пения под окнами? Поединков в мою честь? Предупреди сразу, чтобы я был готов. — Ничего не ждать, — отрезает Люк. — Да, меня к тебе тянет, я отрицать не буду. Но раз ты сказал, что справляешься с этим сам — хорошо. Больше я не буду в это влезать, не позволю себе ничего, что ты мог бы счесть лишним или неуместным. С лордом Масси я поговорю, всё ему объясню, уговорю его молчать и не распускать слухов, если они тебя тревожат, — возможно, думает Люк, придется даже извиниться, а для этого, в свою очередь, придется наступить на глотку собственной гордости, но он в общем-то это заслужил. — Если тебе совсем неприятны мои чувства, я могу уехать на Дрифтмарк. — Попытаешься сблизиться с Рейной? Женишься, как того хочет твой дед? — Так ты обо мне думаешь? Рейна больше заинтересована в твоем брате, чем во мне, и у них это взаимно. Я не собираюсь им мешать, потому что ей я не нужен. И мне это тоже не нужно. — Как и любая другая девушка в качестве жены? — напирает Эймонд. — Ты хоть бывал вообще с женщиной, чтобы так уверенно об этом говорить? — Что за допрос? — Люк краснеет так, что даже уши горят. — Разговор не считается допросом, пока не ломают пальцы. — Ни с кем я не бывал, — признается Люцерис. Хорошим лжецом он не был никогда, а учиться слишком поздно, если не бессмысленно. Эйгон всегда говорил, что у Люка для вранья слишком «простецкое лицо». — В самом деле? — во взгляде у Эймонда появляется снисхождение. — Удивительно, с таким-то отчимом. Я думал, он позаботился об этом, еще когда тебя догнал твой первый жар. Если предложит — не отказывайся, можешь узнать о себе много нового. О, Деймон пытался, Люк до сих пор помнит, как невозмутимо отчим известил его о том, что «кинжалу пора побывать в ножнах», но в итоге ограничился пространной беседой на откровенные темы. — Ты в свое время узнал? — неожиданно для самого себя спрашивает Люк. Эймонд несколько секунд молчит, подбирая слова, но в итоге отвечает скупо и коротко: — Узнал. Похоже, узнавание радости ему не принесло. — Так что ты намерен делать? — деловито интересуется Эймонд, будто они здесь решают насущные вопросы державы. — Ждать. Бросаться тебе в ноги и молить о твоей благосклонности я не стану, — отвечает Люк, поднимаясь с колена, и неловко пошатывается. Ноги затекли от статичной позы. — И петь под окнами тоже. — Потому что это ниже твоего достоинства? — Потому что тебя такое не впечатлит. Потому что я не хочу быть жалким в твоем представлении, — Люцерис оглядывается, понимая, как чудовищно у него трясутся руки, хуже, чем у бывалого пьянчуги. — А теперь, если ты позволишь, я поеду в лагерь. Мы с тобой здесь… задержались, — солнце уже начало клониться к горизонту, расцвечивая волосы Эймонда яркими бликами, словно кто-то просыпал кусочки янтаря на молочный шелк. Это красиво, и Люк заставляет себя не таращиться. Он уже почти покидает поляну, когда его окликает Эймонд: — Люцерис. Люк оборачивается. Эймонд стоит спиной к озеру в обрамлении солнца, и от этого кажется ненастоящим. Видением. — Ты не сказал, чего ты намерен ждать. Пока это не пройдет, и ты не успокоишься? Люк не уверен, что это пройдет — как и не уверен, что он хочет, чтобы это прошло. — Пока ты не изменишь своего мнения и не сможешь ответить мне взаимностью. Если захочешь этого… для себя. — И долго ты готов ждать? — бесцветно интересуется Эймонд, сцепляя руки за спиной. — Месяц. Год. Два. Всю зиму или весну. Сколько тебе будет нужно, — Люку приходится вложить остатки своего самообладания в эту реплику, чтобы голос не дрожал. Эймонд медленно прикрывает глаз и отворачивается. — А если я этого никогда не захочу? Или даже, — он выдерживает паузу, — влюблюсь в кого-то другого, что ты будешь делать? Скормишь этого человека Арраксу? От тебя можно этого ожидать. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Представлять Эймонда с кем-то другим Люк не решается, потому что от этого внутри клубится черным дымом что-то страшное и жадное, почти злое. — Я приму любое твое решение. Эймонд кивает, так и не поворачивая головы, и двигает рукой в сторону, как бы говоря, чтобы Люк уезжал в лагерь. Может, Эймонд мог бы принять его. Хотя бы как меньшее из зол, как кого-то, кто будет видеть в нем человека, а не утробу для наследников. Кого-то, кто не станет приуменьшать его достоинства, ставить ниже себя. Может быть. Когда-нибудь. По дороге в лагерь Люк старается об этом не думать. Ему предстоит неприятный разговор, стоит подобрать нужные слова.

***

Разговор с лордом Масси вытягивает из Люка последние силы. Он применяет всё красноречие, что еще не растратил за этот чудовищно долгий день, прибегает к извинениям, осторожно переходя к настойчивым увещеваниям, а потом и к скрытым угрозам. Дастин, видимо, вспоминает, что Люк помимо всего прочего, хорошо обращается с оружием и летает на драконе, и горячо клянется, что будет молчать. По затаенному страху в глазах Люк понимает: ему не лгут. Гуляния откровенно затянулись, но народ, разгоряченный охотой и вином, не желает заканчивать веселье. Чувство неуместности на празднике достигает своего предела, и Люк бредет подальше от шумной толпы. Мимо с нестройным пением проходит компания молодых рыцарей, у одного из шатров заливается бард в щегольском головном уборе с перьями. Пьяные пальцы, сбиваясь, бегают по струнам лютни, бард чудовищно фальшивит, напевая что-то печальное. Вслушиваясь, Люк узнает мирийскую балладу. «Время моей любви», кажется, так она называется. Менестрель напевает что-то про волосы, прекрасные, как свет луны, и Люк поспешно уходит под сень раскидистой ивы. Он ступает под гобелен пожелтевшей листвы и замирает, завидев между корней дерева чью-то темную фигуру. — А, Люцерис, — Эйгон салютует ему мехом с вином, и Люк вздыхает с облегчением. Боги, он никогда не думал, что будет так рад встретить Эйгона. — Решил удалиться от этой суеты? — Допустим. А ты что тут делаешь? — Размышляю о делах государства, как я буду пополнять казну на благо амбициям Бейлона, и о моей прелестной супруге, разумеется. Да ты не стесняйся, садись, — он подвигается в сторону, чтобы Люк мог умоститься с ним рядом. Люцерис расстилает свой плащ, присаживаясь на палую листву, и принимает из рук Эйгона протянутый мех. С серьезными разговорами на сегодня покончено, можно и выпить. Люк неосмотрительно делает большой глоток и закашливается. Крепкое дорнийское вино быстро дает в голову, и тело наливается блаженной легкостью. Выбритые с одной стороны волосы и звездочка обожженной кожи на лице придают Эйгону вид непривычный, пугающий и немного дикий. Шрам уже начал подживать розовыми рубцами, и Эйгон трет лоб пальцем. — Болит? — Чешется. — И как тебе? — спрашивает Люк. — Убивать людей. Эйгон отвечает ему широкой ухмылкой, почти оскалом, обнажая на лице что-то такое нутряное, страшное, как у сытого хищника с окровавленной пастью. Напрасно все вокруг забывают, что Эйгон тоже от крови дракона. — Проще, чем я ожидал. — Деймон говорил, что человек в битве может испытывать что-то вроде, — Люк щелкает пальцами, вспоминая, — горячки. — Боевая горячка, да. Он и нам о таком говорил. Не думал, что смогу её испытать, но быстро втянулся, — Эйгон пожимает плечами. — Это пьянит, но не так, как вино. Когда ты пьяный от вина, мир вокруг слишком быстрый, смазанный, а там всё резкое, четкое, как будто нет ни времени, ни звуков. Я до сих пор помню, как убил первого человека. Странно было смотреть и понимать, что он только сейчас был живой, а теперь уже нет, и это моих рук дело. Я вообще частенько оглядывался и думал: «Они умерли, а я пока жив». Собственно, — он стыдливо поправляет волосы, прикрывая голую кожу на черепе, — так я факелом по голове и схлопотал. Но чувство занятное, как ни крути. Со слов Деймона это звучало иначе, у него словно открывалось второе дыхание, а воздух вокруг облекался невидимой броней, и тело, подпитываемое жестоким азартом, не знало усталости. Стоило всё же спросить об этом у Эймонда. Был ли он пьян или чувствовал себя неуязвимым? Или принимал это, как данность и часть своего долга, и только потом, когда звуки битвы оседали вместе с дымом и копотью, безучастно оглядывался на проложенную им самим кровавую тропу? Когда-нибудь Люк спросит. — Ты бы хотел испытать это снова? — Люцерис подтягивает к себе ноги и обхватывает колени руками. — Нет. Определенно нет. Я всё же не боец, и среди звона золотых драконов и серебряных оленей мне уютнее, чем среди звона мечей, — Эйгон с улыбкой трет большой палец об указательный. — И пьяным я лучше буду от вина и женщин, чем от чужой крови. — Женщин? Так может, ты здесь планируешь победное шествие на Шелковую улицу? Люку нравится поддевать Эйгона еще с тех пор, как они в детстве жили на Драконьем Камне. Если Эйгон был в хорошем настроении, он отвечал такими же поддевками, но Люк слишком хорошо знает, каким может быть дядя, если его вывести, благо, быстро научился понимать по его лицу, когда его лучше не трогать. — Я там давненько не был, — признается Эйгон. — С самого дня свадьбы. — Не думал, что ты такой благоверный супруг, — Люк искренне удивлен этим открытием. Он снова тянется глотнуть вина. — Поверь, племянник, если бы все женщины были так усердны на ложе, как моя леди-жена, бордели бы просто прекратили свое существование за ненадобностью. Не вовремя сделав глоток, Люк закашливается, и вино идет у него носом. Глядя на это, Эйгон участливо хлопает его ладонью по спине. — А я уж думал, она привязывает тебя к кровати, чтобы ты не бродил по ночам, где ни попадя, — пытается отшутиться Люцерис. — О, бывает и такое, — лицо Эйгона приобретает какое-то мечтательное выражение. — Так волнительно передавать власть над собой кому-то другому… Я обычно начинаю что-то бормотать на валирийском, она ни слова не понимает, но ей всё равно нравится. Говорит, валирийский язык очень, — Эйгон перебирает пальцами в воздухе, будто пытается ухватиться за подходящее слово, — будоражащий, если ты понимаешь, о чем я. Люк прячет лицо в ладони и мотает головой, бормоча: «Ты просто ужасен». Эйгон трясется от беззвучного смеха и вытирает костяшками пальцев выступившие в уголках глаз слёзы. — Прости, не смог удержаться. Тебе шестнадцать, а смущаешься ты, как в девять. Очаровательно. Хотя, — Эйгон развязно закидывает ему руку на плечо, — ты с твоей любовью к плаваньям мог бы перещеголять по части девушек даже меня. — Просто интересно, как ты пришел к такому умозаключению, — Люк отнимает ладони от лица и смотрит на Эйгона с искренним изумлением. Тот улыбается с хитрецой на лице. — Ну как же? У моряка в каждом порту по невесте, или как там говорят. — Так много мне не надо. — Ждешь ту единственную, что украдет тебя у моря? Или будешь брать её с собой к дальним берегам? — начинает сыпать вопросами Эйгон. — Корлис уже подарил тебе корабль, который будет принадлежать только вам двоим? — Пока что, — Люк поднимает руки останавливая чужой мыслительный поток, — это еще не совсем мой корабль, но… да, дед мне его показывал. Только вряд ли он решил подарить его мне с такими далекоидущими целями, как ты успел себе представить. Прежде, чем дед отвел его к докам Спайстауна, он позвал Люка с собой на причал и указал ладонью на простой рыбацкий баркас. «В твоем возрасте, — начал дед, — я ходил на таком между Дрифтмарком и Драконьим Камнем. Пора и тебе попробовать». Джейса дед воспитывал, как лорда Приливов, но в Люцерисе он словно видел второго себя много лет назад, поэтому небольшое испытание Люка воодушевило, но только поначалу. Уже к середине пути Люк понял, что восемьдесят морских миль в одну сторону на баркасе — это не шутка, что рассказы о том, каким неспокойным может быть Узкое море осенью, не преувеличены, а под конец, когда они вернулись наконец на Дрифтмарк, Люк едва не валился на палубу, и из лодки дед его вытаскивал за шиворот. А потом отвел к докам и показал корабль — галею, около ста футов в длину, черную, стройную, чем-то похожую на быстроходные лебединые корабли с Летних островов, разве что без птичьей фигуры на носу, и такую новую, что от неё пахло смолой. Корабль еще даже не спустили на воду, а он уже казался Люку таким быстрым и маневренным, что от одной мысли, каким быстрым он будет с парусами, полными ветра, у Люцериса перехватывало дыхание. «Однажды она будет твоей, — обещал дед, — но прежде тебе стоит поднатореть в морском деле». Люк ничего ему не ответил — только и глядел благоговейно на гладкие темные борта и почти видел себя на палубе. Эйгон вытягивает ноги и заваливается на Люка. — Уже придумал имя? Имя Люцерис придумал тогда же, на Дрифтмарке. Он бродил по берегу в час летучей мыши, когда вечер раскинул над островом шатер усыпанного звездами неба. В чернильной темноте плыло созвездие Ледяного Дракона, и его синий глаз, указывающий на север, мерцал сапфировой искрой, такой не похожей на серебряные пылинки вокруг, будто она отбилась от стаи своих сородичей и примерзла к клочку чужого бессмертного неба. — «Ледяной дракон», — говорит Люк и кивает самому себе, повторяя. — Я хочу назвать его «Ледяным драконом». Эйгон задумчиво касается кончиками пальцев раскрасневшихся от вина губ и кивает. — Славное имя, — он понимающе улыбается и толкает Люцериса локтем в бок, но больше ничего не говорит и не спрашивает.

***

Даже если бы Люк и хотел пересекаться с Эймондом почаще, у него всё равно бы не вышло. Эймонд неожиданно для всех вспоминает, что пора бы наведаться на Драконий Камень, и теперь часто пропадает там, наводя свои порядки, особенно в городе у подножья горы. Эйгон шутит, что Эймонд собирается устроить там второй Спайстаун, если не лучше, или вернуть Драконьему Камню величие Века крови. Деймон и Корлис такой интерес к родовому замку, последнему напоминанию о величии Валирии, горячо поощряют, но реакция на их похвалу у Эймонда в те моменты, когда он возвращается в Гавань, немногим теплее, чем на подначки Эйгона. — Я просто выполняю свои обязанности, — сухо отвечает Эймонд. — С тем, что тебе поручено, нужно справляться либо хорошо, либо не браться за это вовсе. Справляется он, похоже, действительно хорошо, во всяком случае, так рассказывают Люцерису встреченные в порту моряки. — Отродясь не помню там такого оживления, — заявляет высокий капитан с вислыми рыжими усами. — Ваш дядя времени зря не терял. Люк даже завидует Эймонду — чем бы таким занять самого себя, чтобы не терять времени даром, он не знает. Порой он летает до Дрифтмарка, навещая брата и кузин и выходя с дедом в море. Арраксу такие долгие перелеты только в радость. Люк привыкает к новому седлу — низкому, обтянутому кроваво-красной кожей. Оно красиво смотрится на жемчужной чешуе и почти сливается с гребнем. Дейрон и Эйгон с подарком не прогадали. На подлете к острову в воздухе их встречает Вермакс, резвится рядом с Арраксом, а когда Люк спускается на землю, бросается по гальке, молотя хвостом по воде, взбивает набегающие волны в белую пену, и Арракс с довольным рычанием бросается следом. — Утро и Лунная Плясунья тоже будут рады его видеть, — заговорщически подмигивает Джейс. — Они быстро растут. Утро уже догнала по размерам Тираксес. — Когда я видел Утро в последний раз, — вспоминает Люк, — она карабкалась Рейне на колени и оставляла когтями зацепки на её юбках. — Это точно, — Джейс улыбается и ерошит волосы, подставляя лицо морскому бризу. — Столько платьев насмарку… Теперь она стала поспокойнее и еще красивее. У неё теперь чешуя не такая бледная, как раньше, а скорее оттенка, — брат щелкает пальцами, — пыльной розы. — Ого, какие сравнения, — Люк шутливо толкает его кулаком в плечо. — А ты поэт. — Да ну тебя, — смеется брат и хватает Люка рукой за локоть, увлекая за собой к замку. Если Красный Замок со своими багровыми башнями высится над Гаванью свирепым зверем, приготовившимся для прыжка, то Высокий Прилив, тонкий и изящный, кажется диковинной птицей, готовой легко распахнуть белые крылья и взмыть в лазурное небо. Внутри Люк вертит головой, как гость, — за время отсутствия в замке названных предков он успел стать чужим. Высокий Прилив прекрасен, только слепой станет с этим спорить, да и тот переменит свое мнение, едва услышит о его убранстве. Люк завороженно скользит взглядом по мозаике с изображением дедушкиных путешествий, по фреске с «Морским Змеем», рассекающим волны, по карте мира — того, что есть за пределами Вестероса. Карта обрывается в правом верхнем углу высокого потолка архипелагом Тысячи Островов. Люк хотел бы туда добраться — ему интересно заглянуть за край мира. Тронный зал меньше, чем в Красном Замке, но сказать, что скромнее, язык не поворачивается. Привезенные дедом из странствий богатства громоздятся на каждом шагу, напоминая всякому вошедшему о дедушкиных странствиях и победах: золотая астролябия, удерживаемая змеями, подвесной город из слоновой кости, изъеденная ржавчиной и солью маска Крагхаса Драхара, бронзовые и мраморные статуи, извлеченные со дна и увенчанные моллюсками, точно причудливыми морскими коронами… В сторону камина Люцерис старается не смотреть, память и без того услужливо подбрасывает картинки того, как здесь сидел Эймонд с зашитой глазницей, взбухшей от свежего рубца, а немногим позже — лежал Лейнор. За семейным ужином Люк с Джейсом и кузинами много смеются, и от направленных на него взглядов, теплых и немного тоскливых, Люку почти стыдно, что он так редко выбирался сюда. Бабушка треплет Люка по голове и оглаживает рукой его щеку. — У тебя колется щетина, — с улыбкой замечает она. — Отрасти себе бороду, и будешь не хуже настоящего свирепого пирата, — Бейла шутливо салютует ему бокалом. Люк закусывает губу. Бороду отращивать он точно не станет — даже короткая щетина придавала ему такое возмутительное сходство с сиром Харвином, что если у кого и оставались вопросы касательно происхождения Люка, то борода развеяла бы их окончательно. — Тогда он исколет своей леди всё лицо, когда попытается её поцеловать, — подмечает Рейна. — Нет, пускай остается таким, как есть. Можно было бы возразить, что мужчине это всё тоже не очень понравилось бы, но Люк решает тактично промолчать. После ужина Рейна хватает деда с бабушкой за руки и уводит в библиотеку с заговорщической улыбкой, мягкой и просящей. — Что она затеяла? — спрашивает Люк у Джейса и Бейлы, когда они вместе выходят на открытый балкон над замковым садом. — Будет упрашивать их отпустить её в Старомест, — улыбается Бейла и подставляет лицо лунному свету. — Отец уже дал свое согласие, осталось взять последний рубеж. — Зачем это ей в Старомест? — удивляется Люк. — Не «зачем», — терпеливо поясняет Джейс, — а «за кем». Дейрон через пару месяцев отправится к Ормунду Хайтауэру. Уверен, он сейчас в Красном Замке ведет похожий разговор со своей матерью и дедом. Люк пару секунд недоумевающе хлопает глазами, а потом смеется. Эймонд бы сейчас посмеялся над его несообразительностью. — Я думаю, дед согласится, — Люк опирается спиной на парапет. — Он всегда приветствовал идею объединения… наших семей. Джейс и Бейла, сидящие в широких кожаных креслах, переглядываются, но всего на секунду, а потом кивают. — И Дейрон такой галантный, — вдруг мечтательно говорит Бейла. — Да и многие девушки называют его самым красивым из сыновей леди Алисент. У Люка на этот счет свое, независимое мнение. Красоты Дейрона оно не умаляет, но всё же… — Что это сейчас такое было? — Джейс бросает на Бейлу якобы возмущенный взгляд. — Я просто радуюсь за свою младшую сестру, только и всего, — та посмеивается и тянется рукой к Джейсу, касается кончиками пальцев его руки. — У них нет своих земель, — задумчиво говорит Джейс, — своего замка… — Высокого Прилива до недавних пор тоже не было, — возражает Люк. — Если бы дед его не построил, ты был бы наследником старого Дрифтмарка. — Ты думаешь, им могут возвести собственный замок? — Король Джейхейрис обещал такое своей сестре, — Люк складывает руки на груди, — и, я уверен, сдержал бы обещание, если бы она не пожелала Драконий Камень. Бейлон сделает всё для своей семьи. — Эймонду тоже могли бы построить свой замок, исходя из твоих рассуждений, а не отдавать то, что по традиции принадлежало наследникам престола, — Джейс откидывает голову на спинку кресла. Люк непроизвольно сжимает руки в кулаки. — Эймонду замок отдал его отец. То, что говорит король, и становится новой традицией, — подумав, Люцерис добавляет. — И Эймонд это заслужил. Джейс примирительно поднимает руки. — Это не личная претензия к Эймонду. — Не буди дракона, Джейс, — смеется Бейла, заливисто и звонко, будто соловей поет на ветке чардрева. — И в мыслях не было. Хотя ты, Люк, с твоей любовью к морю скорее новый Морской Змей, чем дракон, — признается Джейс. У брата душа к морю так не лежит, и Эйгон однажды пошутил, что боги по ошибке недодали любви к морю наследнику Плавникового трона, но так щедро одарили ей его младшего брата. Сам Джейс привольнее чувствует себя на спине своего дракона, чем на палубе корабля, но у него всё не так печально, как у Эйгона, который меняет цвет кожи на бледно-зеленый при одном упоминании морской качки. — Деда это не тревожит? — уточняет Люк. — Он учит меня всему, что должен знать будущий Лорд Приливов, но этот титул не подразумевает под собой звание великого моряка, — Джейс прикрывает глаза. — Так же, как должность мастера над кораблями не подразумевает под собой титула лорда Дрифтмарка. А порой и большой сноровки в морском деле, — брат прозрачно намекает на лорда Тайланда. — Мне не нужна эта должность, — Люк отворачивается лицом к морю. — Для странствий большой флот не обязателен. — Любой флот начинается хотя бы с одного корабля, — в голосе Бейлы Люку слышится лукавство, но он пропускает это мимо ушей, глядя на Арракса, который расправляет крылья и летит к холму поодаль от замка. Туда, где когда-то лежала Вхагар. На мгновение Люку чудится, что её грузная фигура всё еще проступает сквозь сизый туман, и он зажмуривается, а когда открывает глаза, наваждение тает в ночи. Воспоминаний на Дрифтмарке и правда слишком много.

***

Время на Дрифтмарке летит незаметно. Люк с братом и кузинами часто бывают в Спайстауне, летают на драконах, ходят возле берегов на большой лодке с легкими, летящими на ветру занавесками, и вместе бывают на ристалище. Люк вспоминает, что пора бы приступить к тренировкам с копьем и просит помощи у здешних рыцарей. Ему стоит быть готовым к встрече с сиром Кристоном — в том, что тот не станет с ним осторожничать, Люк не сомневается. — Ты держишь копье так, будто родился с ним в руках, — удивляется Рейна, наблюдая за Люком со скамьи. Оружие ощущается ладно, почти продолжением руки, и тренировками Люк наслаждается, пускай на них его нещадно валяют на земле, оставляют ссадины и синяки. К вечеру тело болит, а утром Люцерис с трудом одевается самостоятельно, но он делает успехи, и там, где ему не хватает опыта, берет чутьем. Может, если Эймонд согласится как-нибудь с ним сразиться, Люк не отдаст ему победу так просто. — Зачем так истязать себя? — недоумевает Бейла, вскидывая в руках изогнутый лук из слоновой кости. — Давай лучше стрелять по мишеням. — Это слишком предсказуемо, — Люк с улыбкой поправляет наручи. — Ты опять победишь. С незначительным преимуществом, но… — Вот сходи со мной на стрельбище, и я тебе покажу незначительное преимущество, — кузина притопывает ногой, и копна волос на её голове вздрагивает с этим движением. — Возьми с собой Джейса, — предлагает Рейна и потягивается на скамье. — Я не так хорош в стрельбе, — понуро признает Джейс. — С такой осанкой — неудивительно, — подначивает Люк, и Бейла прикрывает улыбку ладонью. Джейс гневно вспыхивает и до смешного быстро выпрямляет спину. Откуда в нем эта дурацкая привычка сутулиться, неизвестно никому, но вид брату она придает забавный и неуклюжий. Особенно это бросается в глаза во время встреч с вассалами и капитанами кораблей, когда Джейс склоняется над картой, скрючиваясь, как горгулья. У Люцериса чешутся руки стукнуть его между лопаток, но проявлять такое неуважение к старшему брату на собрании непозволительно. — Мы больше не видели пиратских кораблей с тех пор, как они проходили неподалеку от Ступеней месяц назад, — Деймион, племянник покойного Веймонда, указывает пальцем на карте место неподалеку от Тироша. — Они подошли достаточно близко, чтобы мы их заметили, но не слишком, как будто и не собирались нападать или вступать в битву. Непонятно, что это было: разведывали ли они ситуацию или просто прикидывали, смогут ли они переправиться через Узкое море зимой, но больше они не появлялись. — Затаились? — предполагает Джейс. — Вернулись в Спорные земли, чтобы набраться сил? — Может быть, — дед чешет бороду. — Королю стоит знать об этом. К удивлению Люка, дед отправляется в Гавань вместе с ним и с Рейной, которая добилась-таки позволения побывать в Староместе. Из того, что Люк слышал об этом городе, он заключает для себя, что Рейне там должно понравиться: чистый город, намного опрятнее Гавани, каждая улочка, даже самая узкая, там мощеная, а дома все сплошь каменные. Дед рассказывал, что воздух там благоухает дынями, луноцветом, персиками и ласковым бризом Закатного моря. День выдался ветреный и холодный, и Люк решает, что если он полетит на Арраксе, руки у него просто окоченеют к середине полета, поэтому решает плыть с дедом и Рейной на корабле. — Лети к Гавани, Арракс, — наставляет он своего дракона, держа его морду в ладонях. — Гавань, помнишь? Такой большой смердящий город. У тебя нюх лучше, чем у меня, ты издалека почуешь, — Люк чешет Арракса по чешуе между ноздрями и морщится, когда тот выпускает дым прямо ему в лицо. — Я буду двигаться следом, только с отставанием. Арракс издает какой-то звук, видимо, выражающий согласие, и взмывает в небо. Следом в воздух поднимается Утро — Рейну бы она на своей спине до Гавани не донесла, но одолеть такой путь в одиночку ей вполне под силу. Всполохи жемчужной и розовой чешуи вьются в небе, и Люк невольно задумывается, как хорошо Арракс смотрится с Утро. Рядом с Вхагар он похож на воробушка рядом с коршуном. Люк прогуливается по палубе и поднимается на шканцы, становясь рядом с Рейной. Та мечтательно наблюдает за полетом их драконов. — Они хорошо ладят, — Рейна указывает на Арракса и Утро. Драконы время от времени бросаются друг другу навстречу, размахивая крыльями и хвостами, но не дерутся всерьез, больше играют. Утро выхватывает из воды летучих рыб и бросает их Арраксу, а тот поджаривает их прямо в воздухе. В таком виде они ему, кажется, больше нравятся. — У Утро хороший характер, — замечает Люк. — Я думаю, она и Тессарион будут ладить не хуже. — Да, я тоже на это надеюсь, — Рейна словно бы немного смущается и смотрит в небо. — Как думаешь, леди Алисент она… не будет против меня? Люк догадывается, о чем она говорит. В памяти леди Алисент должны быть еще живы воспоминания о том самом вечере на Дрифтмарке, только кинжал для удара занесла не Рейна. Люк порой ловил на себе её взгляды, полные тоски и затаенной тревоги, будто она боялась, что Люк навредит Эймонду снова, он помнит, как она смотрела на него, если он оставался при перевязках, как пристально следила за его маленькими руками, порхающими у Эймонда над лицом. Боги, если бы она только знала, на что он теперь надеется. И если бы Рейна знала, что она не одна в этой ловушке. — Мы были детьми, — Люк пожимает плечами. — Вам с Бейлой было тяжело. Леди Алисент тоже потеряла мать в свое время, она наверняка понимает, что вы чувствовали. И самую ужасную вещь в тот вечер сделала не ты. — Она тебя простила, Люк, — Рейна берет его за руку. — Мне даже Дейрон говорил, что она никогда не желала тебе зла. Простила — быть может, но не забыла и не забудет, думает Люк, но говорить об этом Рейне он не станет, чтобы не тревожить её еще сильнее. Ей и без него непросто. — Значит, — он поворачивается к Рейне с обманчиво-беззаботной улыбкой, — у тебя тем более нет поводов для беспокойства, разве нет? — Я очень хочу верить в это, — Рейна украдкой поглядывает на деда, который смотрит вдаль, облокотившись на влажный от волн планширь. — Он, наверное, хотел бы, чтобы мы были вместе для… укрепления семьи. Правильнее было бы сказать, для укрепления дома Веларионов. Их дети унаследовали бы имя Веларионов от Люка, а их кровь — от Рейны, но этой дорогой уже идут Джейс с Бейлой. За благополучие дома дед может не бояться. — Вы с Дейроном тоже можете укрепить семью, — Люк прикрывает глаза рукой, чтобы бледное зимнее солнце не слепило глаза, и наблюдает, как Арракс выхватывает из воды крупную форель и бросает её Утро. — Да и он, как ни взгляни, жених более завидный, чем я — брат короля, умный, отважный, красивый… — Я думала, перечислять его достоинства пристало мне, а не тебе, — Рейна совсем расслабляется и позволяет себе негромко рассмеяться. — Он был добр ко мне и особенно к Джоффри, когда мы были в замке после смерти отца, — вспоминает Люк. Может, тоже хотел почувствовать, каково это — быть старшим братом. — Да. Он очень добрый, — соглашается Рейна и, немного помедлив, спрашивает. — Тебе не жаль, что у нас ничего не вышло? Люк смотрит на неё, как если бы встретил впервые, пытаясь видеть в ней не кузину, а просто девушку, которая могла бы быть его невестой. Красивая, изящная Рейна, она чудесно играет на высокой арфе, у неё певучий валирийский, она прекрасно поет и танцует, но в Люке нет ничего, кроме искреннего желания, чтобы она была рада с Дейроном. Тот сможет дать ей больше, чем Люцерис. — Не обижайся, пожалуйста, — говорит он, — но мне не жаль. — Я не обижаюсь, — Рейна смотрит на него ясно и открыто, и Люк понимает — правда не обижается. — Мне тоже не жаль. Люк доверительно обнимает её рукой за плечо. Арракс и Утро бьют хвостами по волнам, резвясь в воздухе.

***

Присутствие Люка на совете не обязательно, но недавняя ситуация с Долиной убедила его в том, как он далек от государственных дел, и что это никуда не годится. Поэтому он выбирает самый строгий дублет из всех, какие у него только есть, надеясь, что черный цвет сделает его хоть немного старше на вид, и пытается привести безобразие на своей голове в порядок, стягивая волосы в узел на затылке. Один локон все-таки выпадает из прически ему на лоб, но времени возиться с ним у Люка уже нет, и он стрелой вылетает из комнаты. На входе в Тронный зал, через который лежит его путь, Люк замедляет шаг. Посреди колонн с изваянными на них фигурами королей стоит Бейлон. Недавно зал пополнился статуей Визериса, но дядя стоит к ней спиной, печально глядя на колонну напротив, пустующую в ожидании самого Бейлона. Как и барельеф, который однажды украсят его самыми выдающимися деяниями. — А я думал, что опаздываю, — говорит Люк. — Если ты опаздываешь, то я тоже, — Бейлон поворачивается к нему, возвращая себе невозмутимое выражение лица, и хлопает Люка по плечу. — Короли не опаздывают, дядя, это другие приходят слишком рано. — Жаль, на войне такое не работает, — Бейлон манит его рукой за собой. — Пойдем, я думаю, все уже собрались. Волосы Бейлон носит заплетенными в косу, и при каждом его шаге она колышется у него за спиной, ниспадая ниже лопаток. Люк задумывается, не утомительно ли Бейлону и Эймонду с такими длинными волосами, он бы свихнулся, если бы ему пришлось думать над своей прической дольше нескольких минут. — Прошу прощения, если мы задержались, — извиняется Бейлон так естественно, словно они и собирались прийти вместе, и Люк позволяет себе секундное ликование от того, как вытягивается лицо у Эймонда в этот момент. Наглости усесться за стол Люк себе не позволяет и занимает место в черном резном кресле в углу. Оттуда лучше видно других участников совета. Мать сидит по правую руку от Бейлона, леди Алисент — на своем месте слева. Деймон занимает место рядом с Рейнирой. Должности в Совете у него нет, но за глаза отчима называют Мастером над войной. Место рядом с леди Алисент пустует — лорд Отто реже покидает свои комнаты. С приходом холодов он мучается от болей в суставах и утренней скованности в ногах, которые становятся совсем невыносимы на плохую погоду. Он теперь чаще занимается делами в своей горнице, а если и покидает комнаты, то ходит медленно, опершись на высокую трость с резным набалдашником. Годы немилосердны, старость сгибает даже гордых людей. Впрочем, деда пока они не тронули — тот сидит с горделиво-выпрямленной спиной, жесткий и несгибаемый. Эйгон копается в своей огромной отчетной книге. Выглядит он неважно — после приостановления торговли из-за болезни казна несколько опустела, и Эйгон вертелся, что змей на раскаленной жаровне, пытаясь придумать, как наполнить её обратно. Лорд Ларис сидит с вежливой полуулыбкой на своем непроницаемом, как лакированная маска, лице. Эймонд занимает место между матерью и братом. Удивительно, но сегодня дядя не в своих траурных одеждах, а в бархатном дублете темно-зеленого цвета. Сквозь прорези на рукавах виднеется чёрная атласная подкладка. Красивая вещь, Люк не видел её прежде, иначе запомнил бы. День не по-зимнему жаркий, в зале душно, и Люк оттягивает высокий жесткий воротник. По крайней мере, не он один мучается от духоты: мама обмахивается ярким веером из перьев летнийских птиц, Эйгон отстегивает брошь на вороте своего камзола и обмахивается рукой, Верховный септон вытирает лоб платком. Эймонд ведет плечами, скручивает волосы в жгут, перекидывает их на плечо, и те струятся на грудь серебристой змейкой. От жары высокие скулы топит румянцем, оттеняя бледное лицо сильнее темных красок в одежде. Люк на мгновение теряет связь с происходящим, когда Эймонд облизывает губы и слегка запрокидывает голову, устало глядя в потолок. — …таким образом, посредством налога на роскошь и с помощью наших дорогих друзей из Браавоса нам удалось вернуть казну в почти то же состояние, что было до закрытия портов, — извещает Эйгон, возвращая Люка в реальность. — Когда вы предлагаете упразднить налог на роскошь, лорд-казначей? — интересуется Бейлон. — В ближайшее время, Ваша милость, — в тон брату отвечает Эйгон. — Мы ведь не облагаем налогом ничего жизненно важного, подобные траты не обременительны для лордов, пара месяцев ничего не изменит. Либо, — Эйгон многозначительно поднимает палец вверх, — могу предложить взамен этого облагать налогом расширение собственного флота и постройку своих кораблей, чем занимается в последнее время лорд Грейджой. Лорд Тайланд при этих словах оживляется. — Я согласен с этим предложением, Ваша милость. Мой брат Джейсон встревожен происходящим на Железных Островах. Для чего лорд Дальтон взялся расширять свой флот и обучать воинов, если не для занятия привычным для железнорожденных грабежом? При упоминании лорда Дальтона Эймонд морщится и сжимает пальцами переносицу. Люк хмурится: Грейджой, кажется, воевал с Деймоном на Ступенях на благо короны, в чем дело? Но довольно быстро его осеняет — Дальтон был среди неудавшихся женихов Эймонда… как и Арнольд Аррен. С такой печальной закономерностью стоит ожидать, что Талли и Старки тоже затеют что-то неладное. Хотя, скорее Стена растает, чем Старки предадут своего короля. — Налог на корабли был бы уместнее. Возможно, это отвернет лорда Дальтона от неразумных трат, — Бейлон поднимает руку, когда Ланнистер собирается что-то добавить. — Не беспокойтесь, лорд Тайланд, мы не допустим угрозы для утеса Кастерли и дома Ланнистеров. В случае малейшей опасности я лично займусь этим вопросом. Думаю, на примере Долины вы могли в том убедиться. — Благодарю, Ваша милость. Ланнистеры этого не забудут, — сдержанно благодарит лорд Тайланд. Люк подмечает про себя, как угрожающе звучит присказка про долгую память Ланнистеров, и что работать она может в обе стороны. Эймонд в отличие от брата выглядит так, будто он готов прямо сейчас седлать Вхагар и направляться к Железным Островам, чтобы указать лорду Грейджою его место. Время, проведенное с Деймоном в Долине, похоже, оставило на нем свой отпечаток. — Я очень ценю, что вы прибыли к нам лично, лорд Корлис, — Бейлон садится вполоборота. — Я так понимаю, вы хотели доложить об деятельности пиратов в Узком море? — Я бы не назвал это деятельностью, Ваша милость. Скорее наоборот. Они проходили неподалеку от Ступеней, это верно, но ничего не предпринимали и довольно скоро скрылись за горизонтом. — Это могло быть сделано для отвода глаз, — вмешивается лорд Ларис. — Мои осведомители за Узким морем сообщили, что наемники прекратили попытки нападения на Тирош и двинулись на юго-восток, в сторону Залива работорговцев. Возможно, хотят пополнить свои ряды, купить больше наемников, прежде чем пытаться высадиться в Вестеросе. — Если они и дерзнут это сделать, — Деймон вальяжно закидывает ногу на ногу, — то будут тут же встречены драконами. — Высадке мирийских пиратов на Тарте это не помешало, принц Деймон, — Ларис потирает бедро больной ноги, — и это стоило жизни вашему дяде. Даже могучий и свирепый Караксес не спас своего наездника от вероломно выпущенной стрелы. Деймон в ответ на это стискивает зубы, и желваки сильнее проступают на остром лице. Мама кладет руку ему на предплечье и сжимает пальцы, обращая на мужа едва заметный взгляд. Видимо, они обсудят это позже наедине. — Пересекать Узкое море зимой — довольно рискованная затея, какими бы отчаянными эти пираты ни были, — леди Алисент поправляет серебряную цепочку с семиконечной звездой, глядя то на Лариса, то на Деймона. Люк знает, как она не выносит распри на советах. — Они могли бы купить корабли по типу иббенийских, у них глубже осадка, и они надежные, — замечает Люк. — А если они отправились на юго-восток, то они могут попытаться приблизиться к Ступеням не с севера, а с юга, из Лисса или Волантиса. Или высадиться в Дощатом городе на Зеленокровной, попробовать договориться с дорнийцами. Те ведь поддерживали Триархию в прошлой войне. С учетом пути это займет у них месяцев шесть или даже семь… Под обращенными к нему взглядами Люк умолкает. Ему неловко от такого внимания к себе, особенно если вспомнить, что он самый младший в комнате. Много ли стоят его слова? — Прошу прощения, что вмешался. — Нет-нет, Люцерис, — Бейлон улыбается ему самой мягкой из своих улыбок. Люк никогда не видел такой у деда, но не раз — у собственной матери. Возможно, так улыбалась когда-то королева Эймма. — Ты говоришь очень здравые вещи. И, по правде сказать, я тоже думал о том, что Дорн не встанет на нашу сторону, если дело дойдет до войны. Но это тема, достойная отдельного обсуждения, и я бы хотел оставить её на другой раз. Бейлон стучит пальцем по столу — два коротких удара один за другим, а затем еще один после небольшой паузы. Негласный сигнал, что семья должна задержаться после окончания совета. Лорды расходятся, и Люк позволяет себе пересесть за стол напротив Эйгона. Бейлон наоборот поднимается со своего места и встает у окна. В обрамлении бледных солнечных лучей он кажется еще тоньше и выше, чем есть на самом деле. — Я надеюсь, вы отнесетесь с пониманием к тому, что я скажу сейчас, — осторожно начинает Бейлон. — Я имел смелость вести личную переписку с принцессой Алиандрой Мартелл. Несмотря на духоту, Люка пронимает холодом, будто в комнату резким порывом ворвался ветер. Деймон подается вперед в своем кресле, мама перестает обмахиваться веером и складывает руки на коленях. — И никому ничего не сказал, — тихо говорит Деймон, сузив глаза. — Я не хотел этого делать, потому что всё это было слишком неопределенно. — Мы твоя семья, Бейлон, — от напряжения в голосе у матери пробивается сталь. — Я помню, сестра, — Бейлон сцепляет руки в замок с такой силой, что белеют костяшки, — но молчание — единственный способ сохранить хоть что-то в тайне в Красном замке. — И о чем вы переписывались с дорнийской принцессой? — спокойно интересуется леди Алисент. Кто-то посторонний мог бы поверить этому обманчивому спокойствию, но Люк видит в ней то же подавляемое раздражение, какое порой видел в Эймонде, когда тот пытался не выдать своей злости. — Принц Кворен недавно почил, и я выразил принцессе свои соболезнования по этому поводу, сказав, что я понимаю её горе, ведь мы с моими братьями и сестрами сами не так давно лишились отца. Я заметил, что отношения между Дорном и Таргариенами всегда были напряженными в худшем смысле этого слова, но я бы хотел положить этому конец. — С её помощью? — Деймон склоняет голову с явным пренебрежением на лице. — Девице семнадцать лет, а она мнит себя вновь рожденной Нимерией, и её ярые поклонники совершают набеги на Простор и Штормовые земли, только бы урвать крупицу её внимания. Когда ты собираешься поделиться своими планами с лордом Тиреллом? Ликованию лорда Борроса не будет предела, его предлагаю оставить напоследок. — Принцесса обещала, что усмирит своих почитателей и остановит их от набегов, — твердо отвечает Бейлон. — Если она сдержит свое обещание, я хочу продолжить переговоры и предложить ей оставить наши распри в прошлом, чтобы Дорн окончательно вошел в состав Семи королевств. Разумеется, на особых условиях. — Боюсь спросить, дорогой брат, что включают в себя «особые условия», — мама выстукивает по столу нервную дробь, и Деймон обхватывает её пальцы своей рукой. — Мартеллы сохранят за собой право титуловаться принцами и принцессами, а не просто лордами и леди. Сохранят свои законы наследования. Смогут сами издавать свои законы и собирать налоги. Дорнийские вина будут облагаться всё тем же налогом, в отличие от борских. Налоги эти будут идти Мартеллам. — Боги, это безумие, — леди Алисент роняет лицо в ладони. Эйгон и Эймонд рядом с ней выглядят двумя каменными изваяниями, исполненными молчаливого осуждения. — Это звучало бы просто роскошно, — говорит Деймон, — если бы у них уже не было всего этого. Для Мартеллов этого слишком мало, а в глазах прочих твоих вассальных лордов — слишком много. — Чтобы привязать Солнечное Копье к Железному трону, нужно кое-что посерьезнее, ты не можешь не понимать этого, Бейлон, — голос у матери ледяной, как зима за Стеной. — Ты прекрасно знаешь, как это обычно делается. Люк не до конца понимает, о чем идет речь, но догадывается. Дед подтверждает его догадку. — Династический брак. Бейлон удивленным не выглядит. — Стало быть, вы и это обсуждали, — Деймон мрачнеет так, что одного только его негодования с лихвой хватило было на всю семью. — Не обсуждали, — отрезает Бейлон, — но поверьте, дядя, между строк это читалось так же явственно, как если бы мы решили говорить о том открыто. — Но кого мы можем предложить? — дед разводит руками. — Принцесса свободна для помолвки, насколько мне известно, но по возрасту ей подходит разве что Люцерис. Люк отвлекается от безучастного разглядывания столешницы и пару раз нервно хватает ртом воздух, пытаясь придумать, что ему сказать по этому поводу. Нет, он понимает желание своего деда пристроить его в знатную семью, но… — При всем уважении, лорд Корлис, — Эймонд поднимает руку, привлекая к себе внимание, — этот брак будет бессмысленным. Мой племянник — Веларион, а Мартеллы пожелали бы себе Таргариена. И поближе к престолу, — он смотрит прямо Люку в лицо. — Люцерис им не подойдет. Люк с недоумением вскидывает брови. За всё собрание Эймонд ничего не сказал, с чего он сейчас оживился?.. — Не сочтите за грубость, — Эймонд отворачивается от Люка, пока их переглядывания не стали откровенно смущающими. — Я просто руководствуюсь здравым смыслом. Дед крутит перстень с драконьей головой на пальце. Пальцы матери сжимаются на веере так сильно, что трещит тонкое дерево. Эйгон закусывает губу, и щеки у него дрожат, будто дядя изо всех сил сдерживает улыбку. — Люцерис им действительно вряд ли подойдет, — вмешивается Бейлон, прерывая неловкое молчание. — Если бы принцесса и пожелала породниться с нами, то не так. У неё есть младшая сестра, почти ровесница Джейхейриса. — Уж прости, племянник, — Деймон поднимается со своего места и опирается руками на стол, вперив в Бейлона разъяренный взгляд, — но это слишком. Джейхейрис должен жениться на Джейхейре или Висенье по традициям нашей семьи. Ты хочешь отнять престол у своей дочери или племянницы? Посадить на трон дорнийку? Этим ты в лучшем случае отвернешь от себя разом и Хайгарден, и Штормовой предел. В худшем — они восстанут против тебя. Не ты ли говорил, что восстания проще не допускать, чем подавлять? — Во-первых, дядя, — Бейлон складывает руки на груди, — как бы мы ни любили напоминать всем вокруг, откуда мы родом, Валирия мертва, а мы в Вестеросе. Наши семейные традиции тоже не прибавляют нам любви в глазах многих людей. Во-вторых, я понимаю, что королева с таким происхождением не будет пользоваться любовью народа, потому и не сказал, что дал согласие на подобный союз. — С чего ты вообще затеял союз с Дорном? — Эйгон наконец присоединяется к диалогу. — Они убили Мираксес и Рейнис, поддерживали Триархию… — И продолжат делать подобное, если мы не научимся с ними договариваться, — Бейлон утомленно прикрывает глаза. — Я бы мог попытаться покорить их путем войны, потратить на это несколько лет, испепелять их замки один за другим, выжигать пески вокруг Солнечного Копья, пока они не переплавятся в стекло, рискуя потерять кого-то из вас или из наших драконов, а толку? Они угомонятся на пару месяцев, а потом всё начнется с новой силой. Я устал от того, что дорнийцы — наши вечные враги. Мы говорим, что правим Семью королевствами, но при таком раскладе уместнее называть себя правителями почти Семи королевств. Это всё равно, что бочонок с диким огнем, и каждый раз мы только и ждём, когда он рванет. Даже сейчас мы, ожидая угрозы из-за моря, должны принимать в расчет еще и Дорн. В любом случае, — Бейлон теребит в пальцах серебряный накосник, — такие вещи стоит обсуждать при личной встрече. — Отправишься с переговорами в Солнечное Копье? — леди Алисент массирует виски, глядя на Бейлона с неприкрытым скепсисом. — Нет. Я бы предпочел видеть принцессу здесь. В столице. К тому же, — Бейлон немного расслабляется, — для этого есть повод. Будет через несколько месяцев. Деймон опускается в кресло с видом мученика, устав противиться порывам Бейлона. — Сегодня утром я узнал, что у нас с Хелейной… будет еще один ребенок. Эйгон прищелкивает языком, а Эймонд хмыкает. Конечно, Бейлон намеренно оставил хорошую новость напоследок. Леди Алисент не выглядит счастливой, еще помня о первой беременности Хелейны. Мейстеры тогда назвали роды быстрыми, но Люк помнит, что Хелейну ломало в муках едва не одиннадцать часов. Разве же это быстро? — Спасибо, что сообщаешь нам об этом, — голос у Деймона сочится ядом. — Я думал, ты скажешь нам уйти, чтобы разделить эту радость наедине с собой. Бейлон пропускает шпильку мимо ушей. — Я поздравляю вас, Бейлон, — леди Алисент находит в себе силы улыбнуться. — Я сегодня, увы, не пересекалась с Хелейной, она весь день гуляет с Кассандрой… Давно? — Самое большее — две луны, если верить мейстерам, — лицо Бейлона вдруг становится встревоженным. — Но Хелейна почему-то считает, что ребенок родится прежде срока в этот раз. Не знаю, как она это делает, но… я верю ей. — Мы бесконечно рады за вас с Хелейной, — мама улыбается так, как делает всегда, когда речь заходит о младшей сестре. — Но позволь заметить, что рождение королевского отпрыска — большая радость и для простого народа, и для лордов. Ты не боишься омрачать праздник, приглашая дорнийцев? — Это вызывает у меня опасения, — признается Бейлон, — но я постараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы обошлось без неприятных инцидентов. — Начнешь с лорда Борроса? — предполагает мама. — Именно. — Мы можем отправиться к нему вместе, — предлагает Эйгон. — Кассандра всё равно хотела рожать в Штормовом пределе. Сказала, в родных стенах ей будет проще. Может, я смогу как-то смягчить моего… дорогого тестя. — Спасибо, Эйгон, — Бейлон расправляет плечи, ободренный словами брата. — Могу я отправиться на Драконий Камень, чтобы выбрать там яйцо для будущего принца или принцессы? — Эймонд откидывается в кресле и кладет руки на подлокотники. — Мы с Хелейной будем очень признательны тебе, брат. — Ты когда-нибудь бывал в недрах Драконьей горы, Эймонд? — оживляется Деймон. — Нет, но я не думаю, что не справлюсь, дядя. — По незнанию в тамошних шахтах и туннелях можно заплутать, — мама смотрит на Эймонда с беспокойством. — Особенно, если сойти на одну из тайных троп. — Возьми с собой Люка, — предлагает Деймон. — Я водил его туда, когда мы выбирали яйцо для Эйгона. У него все равно нет никаких важных дел здесь, верно, Люцерис? Люк был бы счастлив помочь Эймонду, но примет ли тот его помощь?.. Никогда он еще не был так признателен отчиму, как в этот момент. — Я буду очень рад, если ты позволишь отправиться туда с тобой, дядя, — Люк складывает руки перед собой на столе, как прилежный ученик на занятии с мейстером, но смотрит на Эймонда прямо и уверенно. Согласится или нет? Эймонд слегка дергается, и Люк понимает, что это Эйгон толкнул брата ногой под столом. Молчит Эймонд долго, словно нарочно мучает, хотя Люк и знает, что это не в его духе, он все-таки не юная дева, которая поддразнивает влюбленного в неё оруженосца. — Хорошо, — наконец соглашается Эймонд, и Люк давит облегченный вздох. — Отправимся туда вдвоем. — Что ж, — Бейлон подходит к своему креслу и опирается на спинку руками, — если с вопросами на сегодня покончено, то можем расходиться. Перед самым выходом Деймон оборачивается на Бейлона. — Как ты собираешься договариваться с Баратеонами и Тиреллами? — Попытаюсь убедить их, что если мы станем союзниками с Дорном, то набеги на их земли прекратятся, и все смогут выдохнуть спокойно. — А если нет? Лицо Бейлона искажает горькая улыбка. — А если нет, то мне придется отказаться от моей затеи и до конца своей жизни угождать одним, разочаровывая других.

***

Вечером Люку не спится. Мысли о совете крутятся в голове хороводом, как дураки на ярмарке, лишая спокойствия. Люк и сам понимал, что дорнийской принцессе он не сдался, это скорее бы пошло на пользу ему — с ней он получил бы не просто жену, а целое королевство, но… Почему именно Эймонд сказал об этом? Мог ли он ревновать, пускай и неосознанно, как делал Люк еще в детстве?.. Или в этом и правда был только холодный расчет? Плюнув на затею уснуть пораньше, Люк одевается и идет к нижним этажам замка, в просторную залу под землей, где среди горящих днем и ночью свечей хранится череп Балериона. Черный ужас смотрит на Люцериса своими пустыми черными глазницами, щерится рядом длинных, словно искривленные кинжалы, клыков. Череп так огромен, что Люк мог бы въехать в эту пасть верхом на слоне. Драконоблюстители говорят, что Арракс растет быстро и поглощает добычу так жадно, будто собирается своими размерами обогнать однажды Вхагар. Люк пытался представить его таким, как она — огромным, устрашающим, с жесткой, утратившей перламутровый блеск чешуей. Жаль, Люцерис этого не увидит. Он невольно задумывается, куда денется Арракс после его смерти. По традициям Веларионов Люка похоронят в море, среди гор каменных саркофагов. Останется ли Арракс на Дрифтмарке, тоскуя по своему первому наезднику? Вернется в Гавань, где он вылупился? Или отправится на Драконий Камень, спустится в недра горы, присоединившись к Вермитору и Среброкрылой в ожидании того, кто дерзнет приручить его?.. Где-то далеко за спиной слышатся голоса, и Люк оборачивается, а потом подается вперед, проходя между черных клыков, и скрывается в пасти. Уже через пару секунд он понимает, что сделал он это, наверное, напрасно. Увидел бы его кто здесь посреди ночи, и что с того? Но вылезать из черепа уже слишком поздно, и Люк решает переждать, пока нежданные гости не уйдут. По раскатистым переливам буквы р Люк узнает валирийский… и голоса. — …твоего брата однажды погубят наш дом, Рейнира, — раздражение в голосе Деймона такое явственное, что Люк почти видит лицо отчима. — Я понимаю твои опасения, — мама звучит куда спокойнее, чем на совете, но слабая тревога всё еще угадывается в её голосе, — но я могу понять и его тоже. Враги за Узким морем это одно, и совсем другое — когда эта угроза сидит у тебя под боком, на одном континенте. — Угрозой могут стать другие. Те, кто посчитают, что Бейлон пренебрегает ими в пользу этих песчаных выскочек. Корлис был прав, такие почести не берутся из ниоткуда, без династического брака это всё будет не весомее шутовской грамоты. — Здесь я вынуждена с тобой согласиться. Впрочем, если бы мы взяли младшую сестру принцессы ко двору на воспитание… — В глазах Мартеллов это будет выглядеть так, словно Бейлон хочет иметь при себе заложника, чтобы они лишний раз не высовывались за пределы той пустыни, которую называют своим королевством. Они наверняка захотят иметь аналогичного заложника при себе. Скажи мне, Рейнира, готова ли ты отдать им кого-то из своих детей? Или свою племянницу Джейхейру? Почему бы нет, младший брат у принцессы тоже есть. Мама какое-то время молчит. — В конце концов, — продолжает Деймон, — это мог бы быть всё тот же Люцерис. Только мне отчего-то кажется, — в голосе отчима появляется насмешка, — что обвенчайся он с принцессой, и на Солнечное Копье обрушился бы гнев Вхагар. Люк зажимает себе рот рукой, чтобы его дыхание эхом не отражалось от ониксовой кости. — Тебе тоже показалось, что в этом… что-то было? — Мне не показалось, я уверен. Ты не хуже меня понимаешь, их тянет друг к другу, но они отчего-то медлят. Даже у Дейрона и Рейны оказалось больше прыти. Я предостерегал их от глупостей, когда Люку было четырнадцать, но время идет. Нам стоило обвенчать их по достижении Люком совершеннолетия и отправить вместе на Драконий Камень, иначе они до старости не разберутся. — Алисент хотела бы, чтобы Эймонд мог выбирать. Как и я хочу того же для моего сына. Ни мне, ни ей в свое время такого выбора не дали, пускай он будет хотя бы у наших детей. И если, — голос у мамы становится виноватым, — у меня выбор появился хотя бы со временем, то всё, что досталось Алисент — это молодость в пустом браке, без тепла и любви, в котором она находила утешение разве что в своих детях. Я только надеюсь, что Эймонд с Люком сделают правильный выбор. — По части правильного выбора я бы скорее поставил на Люка. Эймонду дали выбирать, и к чему это привело? Он мечется уже который год, не зная, куда ему деться. — Поставь себя на его место, дядя. Бейлон прав, мы не в Валирии, Эймонд во всем Вестеросе такой совсем один. Он и так переступил через себя, решив не лгать людям в лицо. — Признаю, это требует большого мужества. Но я всё же склонен думать, что Люцерис был бы для него лучшим вариантом, чем кто угодно. — Потому что так было заведено в Валирии? — в голосе матери Люку чудится горечь. — Потому что такова их природа? — Нет. Их сродство играет здесь определенную роль, но не решающую. Я просто думаю, что Люк отнесся бы с пониманием к его сущности, только и всего. К его характеру. — И ты хочешь подтолкнуть их к этому? — Будто бы ты не хочешь, — голос Деймона становится вкрадчивым. — Может быть. Какое-то время они молчат. Люк вжимается спиной в драконью челюсть так сильно, что почти ранит плечо о частокол зубов. По виску скатывается капля пота, и Люк убеждает себя, что это от того призрачного жара, что еще хранит в себе пасть Черного ужаса, а не от волнения. — Как думаешь, — материнский голос становится шелестящим, — у Бейлона с Эйгоном получится убедить лорда Борроса? — Бейлон умеет быть убедительным, а Эйгон — обаятельным, если ему это нужно. А раз нужно Бейлону, то нужно и Эйгону, я полагаю. Быть может, если Кассандра родит мальчика, это примирит Борроса с безрадостной действительностью. — Остается надеяться, что он получит от матери не только фамилию, но и её внешность. Видят боги, к белокурым Баратеонам Вестерос еще не готов. Люк слышит короткий звук поцелуя, словно Деймон поцеловал жене руку. — С одной стороны, — говорит мама, — я надеюсь на успех того, что задумал Бейлон, а с другой — опасаюсь этого. — Так или иначе, мне придется дать наставления золотым плащам. Дорнийцы и люди Баратеонов с Тиреллами в одном городе — это не шутки. А нам всем придется запасаться противоядиями, раз уж скоро замок наполнят песчаные гадюки. Мамин смех мягко разливается под сводами зала. — Пора возвращаться. Если Висенья проснется и не обнаружит меня рядом, армии нянек не хватит, чтобы её успокоить. Люк дожидается, пока шаги затихнут, и выбирается из своего укрытия. Тому, что он стал свидетелем разговора, не предназначенного для его ушей, он рад и не рад одновременно, потому что решительно не знает, что ему делать с услышанным.

***

Люк плутает по коридорам в поисках Эймонда. На сей раз у него есть уважительный повод для беседы — ему нужно согласовать время, когда они отправятся на Драконий Камень. Деймон напомнил ему и о коварных тропах, которые могут рассыпаться под ногами, и о сталактитах из драконьего стекла. Люк по памяти набросал карту, которая выведет их к просторной пещере, где драконы оставляют свои кладки, и куда они с Эймондом смогут выйти… если дядя не передумает, конечно. Слуга извещает Люка, что Эймонд находится в библиотеке с принцем Джоффри. Люк осторожно выглядывает из-за полки, наблюдая интересную картину: Эймонд, склонившись над пергаментом, сидит за письменным столом, Джоффри — в широком кресле напротив. — …лимоны на пурпурном поле, — говорит Эймонд, не отрываясь от пергамента. — Дальты, — чеканит Джоффри. — Родовой замок? — Лимонная роща. — Допустим, — соглашается Эймонд. — Желтое поле, черный стервятник с младенцем в когтях. — Дом Блэкмонтов из Блэкмонта, дядя. — Три черных скорпиона на алом поле? — Кворгилы из Песчаника. — Хорошо. Желтое поле, красный василиск с черной змеей в клюве. — Гаргалены из Соленого Берега. Молодец, думает Люк. Джоффу стоит только втянуться, тогда уверенности ему не занимать. — Золотая рука между черных и алых полос? — Аллирионы, дядя. — Замок? — Дар богов. Они из первых людей, Мартеллы были их вассалами до ройнаров. — Неплохо. Алые языки пламени под желтым небом? — Уллеры из Адова Холма. Их замок еще называют Пеклом, он стоит на Серноводной. — Правильно. Белый коронованный череп на черном поле? Джоффри запинается. — Менв… Ман… — Манвуди, — подсказывает Люцерис, выходя из-за полки. — Манвуди из Королевской Гробницы. А Королевская Гробница, потому что там убили одного из королей Простора. Эймонд откладывает перо и поднимает взгляд от пергамента. — Верно. Манвуди из Королевской Гробницы. Запомнил, Джоффри? — он поворачивается к племяннику. — Запомнил, — Джофф теребит рукава камзола. — Жуткое полотно с черепом в короне — Манвуди. — Как по мне, так стервятник с младенцем в когтях намного хуже, — улыбается Люк и кладет руку брату на плечо. — Оставишь нас? Брат кивает и вскакивает с места. Эймонд возвращается к своему письму. — Тоже хочешь повторить дорнийскую геральдику, Люцерис? — Дорнийскую геральдику я помню и так. Я хотел узнать, когда мы летим на Драконий Камень. — Через три дня, — Эймонд не отрывается от письма и окунает перо в чернильницу. На этом разговор можно было бы закончить, Люк шел сюда с определенной целью, но ему слишком хочется продлить их беседу хоть еще немного. — Почему ты перестал оставлять Вхагар в Логове? — интересуется Люк. Перо замирает над пергаментом, оставляя уродливую кляксу. Эймонд комкает бумагу в руках и принимается за чистый лист. — Ей там тесно. На Драконьем Камне я оставляю её на пляжах или холмах, она привыкла к открытому небу над головой. В Логове она, — Эймонд прикусывает губу, — тоскует. Люк мог бы догадаться сам. Вхагар слишком огромна для Драконьей Ямы, она уже больше Балериона. Конечно, ей неуютно под тесными сводами Логова. — Кому ты пишешь? — Люк присаживается в кресло. Эймонд наконец поднимает на него взгляд. — Лорду Кригану Старку. — Понятно, — Люк ерзает в кресле и смотрит в сторону, не решаясь спрашивать что-то еще. Криган был единственным, кто не раздражал Эймонда своим присутствием. Кто знает, о чем они переписываются. — Даже не спросишь, зачем я пишу? — Эймонд чинно выводит на бумаге буквы своим аккуратным почерком, какой годился бы мейстеру, переписывающему летописи. — Полагаю, вы обсуждаете с ним насущные вопросы. Вроде набегов одичалых или недостатка в братьях Дозора. — Нет. Я пишу ему по более личному вопросу. — Тогда мне тем более не пристало интересоваться вашей перепиской, — Люк поднимается с кресла и идет к выходу из библиотеки. — Криган женится на Алисанне Блэквуд, — Эймонд посыпает чернила песком и стряхивает излишки на пол. — Я только передал ему наилучшие пожелания от себя и нашего дома, — он смотрит на Люка с вызовом. — Тебя так тревожит моя личная переписка? Зачем ты это делаешь, думает Люк, хочешь вложить руку в мои раны, убедиться, что до сих пор болит, что ничего не проходит? — Я собирался уйти, дядя. Ваша с лордом Старком переписка меня не касается. Как тебя не должно было касаться то, что мой дед говорил о помолвке с дорнийской принцессой, но ты вмешался, — Люк позволяет себе улыбку и вспоминает разговор матери и отчима. — Единственный из всей семьи. Пергамент мнется под пальцами Эймонда. — Просто досадно было видеть твое обескураженное лицо, когда о том зашла речь. — И ты решил благородно вступиться за меня, сказав, что этот брак будет лишен смысла? — Люк припоминает Эймонду его собственные слова, и дядя покрывается румянцем от гнева. — Три дня, Люцерис. Через три дня мы вылетаем на Драконий Камень на рассвете. Если опоздаешь, я тебя ждать не буду. — Не опоздаю, — обещает Люк.