Две стороны медали

Просто мне позарез нужно, что бы иногда случалось нечто из ряда вон выходящее. Необыкновенное. Необъяснимое. Макс Фрай Яга сидела на завалинке и разбирала спутанную пряжу. Привалившись к ней теплым, мохнатым боком, дремал, громко урча, черный кот. Яга отложила пряжу, прислушиваясь. По всему мирозданию как будто прокатилась легкая, теплая волна. Старушка облегченно и одновременно печально вздохнула: — Добился, таки, своего, неугомонный! — покачала она головой. Яга встала, выпрямилась, хрустнув поясницей, и направилась внутрь избушки ставить самовар. Вода едва-едва вскипела, когда порог избушки на курьих ножках перешагнула Лета. Она нерешительно замерла в дверях, растерянно глядя на старую подругу. Яга вздохнула, улыбнулась краешками губ и развела руки в приглашающем жесте. — Иди сюда, горемыка моя. Лета сухо всхлипнула и рванулась к ней в объятья. Прильнула, обвила руками и замерла, чуть подрагивая плечами. Яга, что-то успокаивающе нашептывая, стала медленно гладить ее по золотым волосам. — Яга, я. Я так виновата. Бросила всех, закрывала глаза на зло. Нарушила все запреты. Я. Я, так его любила. Люблю! Яга! И его я тоже подвела, — лепетала богиня, горюя, как самая обычная девушка. — Ну, ну, милая, от твоих самобичеваний никому пользы не будет. Осознала вину, увидела ошибки, так прими и исправь! — она отстранилась от Леты, заглянула ей в глаза. — Как же сложно с вами, богами. Столько силы, столько знаний. Живете не первый век, а ведете себя, как человеческие недоросли. — Почему это так больно, Яга? – грустно спросила Лета. — А жить и взрослеть всегда больно, но необходимо. На вот выпей, и поговорим, — старушка протянула подруге кружку со взваром. Лета еще раз сухо всхлипнула, приняла чашку и сделала глоток обжигающего отвара. Им действительно предстояло многое обсудить. Слишком долго и Лета, и Стужа пренебрегали своими обязанностями. Это предстояло исправить. Яга проводила свою долгожданную гостью и остановилась на пороге, любуясь багрянцем заката. Вдруг, глубоко в недрах избушки громко хлопнуло ставнями то самое четвертое, ночное окно. Вся избушка содрогнулась, по ней пробежала мелкая дрожь от крыши до пяток куриных лап. Из избушки, чуть не сбив ведьму с ног, вырвался веселый и наглый порыв ветра. Он с завыванием пронесся меж деревьев и улетел вдогонку за богиней. — От ведь, и так бывает! — удивилась старая ведунья. *** Ехать, леший знает куда, и разбираться с делами всученного ему княжества, которое, как представлялось бояричу, кишело нежитью и всякой иной поганью, не очень-то и хотелось. Но проигнорировать последнюю волю Воя-Кащея Ростислав не мог. Он так и не определился, кем для него был этот сложный давно уже не человек. Воя Ростислав уважал и ценил как наставника. Привязался к нему и считал другом. Кащея побаивался и ненавидел, потому что так было принято, потому что колдун это заслужил. Но сегодняшний день полностью перевернул Роськины представления о них обоих. Друг внезапно оказался предателем и злейшим врагом. Враг оказался жертвой божественной прихоти и, наверное, немного даже героем, хоть и с глубокой черно-красной тенью. И при всем при этом он оставался его боевым товарищем. Тем самым балагуром и жадиной Воем, с которым они проехали пол Беловодья. Осознать и принять все это для шестнадцатилетнего Роськи было сложно. Отъехав подальше от города, уже практически на закате, Ростислав остановился. Обиходил коня и отпустил его попастись. Роська ушел в ближайшую рощицу и наломал сушняка. Посреди поля сложил небольшую, кособокую краду. Водрузил на нее конский череп. Достал из мешка свистульку. Долго держал ее в руках неосознанно оглаживая пальцами гладкое дерево. Нерешительно поднес к губам, осторожно подул. Свистулька послушно чирикнула пару коротких трелей. Вой играл совсем не так. Налетел порыв ветра, взъерошил и без того растрепанные вихры. Заблудился в свистульке, глухо свистнув, полетел дальше. Ростислав вздохнул и положил свистульку на ветки. Запалил с четырех концов краду и тихонько затянул погребальную песнь, глядя на заходящее солнце. Кем бы ни был Вой, своим последним деянием он заслуживал достойного погребения и настоящей тризны, а не этой самодеятельности. Но ничего лучшего Роська предложить не мог. — Его уже хоронили, вьюноша, — прозвенел серебряными колокольчиками голос сзади. Боярич от неожиданности подскочил и обернулся. Рядом с ним в обычном сарафане, с убранными под простенькую налобную ленту волосами стояла богиня Лета. — П-пресветлая! — пискнул он. — Просто Лета, — передернула плечами девушка. Они замолчали. Горела крада. Багровое солнце медленно уплывало за горизонт. Двое стояли, практически не шевелясь, глядя в пляшущие язычки пламени, и вспоминали третьего. Треснула прогоревшая ветка. Ростислав встрепенулся, нагнулся к дорожному мешку, пошарил там немного. Разогнувшись, он немного помедлил. Затем неуклюже протянул богине пирожок, купленный еще в Китеже, и бурдюк с водой. — Не откажешь? Без тризны, ну, это… — совсем смешался боярич. Лета, улыбнувшись одними уголками губ, приняла подношение и задумчиво надкусила пирог. Прожевала, подняла взгляд к темному небу. — Он бы оценил. Ни за что не признался бы, но оценил. Они снова замолчали. Когда крада прогорела, Лета задумчиво произнесла: — Ты хороший друг, Ростислав. Благодарю тебя за то, что Вой не был один в своем последнем путешествии. — Да я. Я ведь ничего и не сделал. Даже чуть не навредил, — не осмеливаясь поднять глаза на богиню, промямлил Роська. Помолчали. — Пресветлая. Лета, а как он там, за гранью? — спросил Ростислав. Лета нахмурилась. — Ох, знать бы. Его душа не пересекала Калинов мост. Но и среди живых его нет. Я проверяла, — грустно сказала она. Боярич прикусил губу. Хотелось верить, что после стольких лет Вой, наконец, обрел покой. — Лета, вот, возьми. Ты ведь его, а он твой… — Ростислав снова смешался и поспешно сдернул шнурок с шеи, чуть его не порвав. Протянул ей перстень. — Не возьму, — покачала головой Лета. — Вой тебе его оставил. Тебе доверил. Значит, только тебе и владеть. — У него другого выбора не было! — глядя на темный, с пляшущими в гранях алыми отблесками костра камень, сказал Ростислав. — Посмотри на меня! — приказала богиня. Роська вскинул голову, мгновенно попав в плен сапфировых глаз. — Он твой! — с нажимом произнесла она. — Ты еще молод, но не глуп. В меру честолюбив и упрям, но не игнорируешь умные советы. Ты не идеален, но достоин. Я знала и лучших, потерявших все из страха ошибиться. Знала и не достойных, дерзнувших и получивших все. Я не предреку тебе ни счастья, ни славы полководца или правителя. Все только в твоих руках. Воймир в тебя поверил. Она сжала ладонь Ростислава вокруг перстня и отстранила от себя. Пытливо заглянула ему в глаза, кивнула своим мыслям. — Есть у меня для тебя один подарок, — Лета звонко хлопнула в ладоши. Между разведенными руками появился и завис меч-кладенец. Рукоять его все еще была покорежена. Богиня легким движением вырвала у себя несколько волосков из косы и стала наматывать их на рукоять, тонкими пальчиками легко сминая металл, как мягкий воск. Накручиваясь вокруг рукояти, волосы обращались в золотую проволоку, сплавлялись с ней намертво. Закончив работу, она критически осмотрела дело рук своих. Ухватила за рукоять, крутанула раз, другой и, видимо, оставшись довольна, протянула Ростиславу. — Раз он тебя признал, будет служить верно. Владей. Боярич с поклоном принял меч. Когда он поднял голову, оказалось, что богиня исчезла, как не бывало. Ростислав остался один посреди бескрайнего поля. Только потрескивала, догорая, крада, да легкий ветер колыхал ковыль. — Роська, князь Кащеевой земли. Даже звучит смешно, — кисло улыбнулся боярич, крутя перстень в пальцах. Сжал его бесшабашно, как Вой бывало, ухмыльнулся, — Ну и пусть смеются! *** Реяли над войском стяги. Звонко стучала копытами конница и глухо топала сапогами пехота. Позвякивало оружие, скрипели тяжело груженые добычей телеги. Не в склад и не в лад горланили веселые песни воины. Рать Ростислава Удалого возвращалась с победой домой. Впереди победоносной рати, на огромном гнедом жеребце, поблескивая чеканным панцирем ехал князь. В густых пшеничных усах пряталась довольная усмешка. Порыв ветра в последний раз растрепал все еще буйные, но уже изрядно побитые сединой кудри и унесся к небесам, что-то шепнув напоследок. Ростислав придержал коня. Приставил руку ко лбу козырьком. Блеснул на пальце синим камнем перстень. Щурясь, от яркого солнца, князь всмотрелся в светлое небо. Улыбнулся в бороду. — И тебе удачи, дружище!