Две стороны медали

Лучше умереть живым, чем жить мертвым. Б. Нушич — Освободил нас?! Воймир, ты же вернулся. Ты же очнулся, снова стал собой! Помоги мне. Мы уйдем отсюда и будем жить… — пытаясь унять слезы, еле слышно попросила Стужа. Там, где слезы касались кожи, она порозовела, приняв более живой вид. В чернильных прядях заблестели золотистые нити. А сквозь маску ледяного безразличия проступили боль и страх. — Жить, мы не будем, — жестко прервал ее Вой. Он подошел к ней и накрыл ладонями вздрагивающие плечи. — Посмотри на меня. Я мертв и уже давно. Ты ничего можешь сделать. Прошли века. Я не могу так существовать. Я не хочу смотреть, как ты обращаешься в ледяную статую. Как запрещаешь себе жить. Ради чего? Ты мучаешь себя, заставляешь страдать меня. Мы приносим разрушения всем вокруг. И это ни к чему не ведет. Отпусти меня, душа моя, прошу, — он нежно провел пальцем по ее щеке, стирая слезинку. Палец мгновенно покрылся ожогами, но Кащей даже не поморщился. Он напряженно всматривался в глаза Стужи. Вой сделал все, что мог. Не ему тягаться с богами. Это ему объяснили достаточно доходчиво. Теперь все зависело только от того, насколько сильно влияние Леты и насколько ослабла Стужа. “Если не выйдет, на придумывание нового плана у меня будет не одна тысяча лет крайне веселой не жизни”, — философски подумал Кащей. Сквозь темное серебро глаз Стужи медленно и неровно, в такт биения невидимого сердца, проступала сапфировая синева Леты. Стужа запрещала себе чувствовать, запрещала помнить, как это – быть цельной. Но Вой заставил вспомнить, какого это — жить и чувствовать. Лета звала ее, любимый просил. Она не могла больше сопротивляться. Богиня медленно отстранилась и неверными шагами направилась к источнику. Замерла у чаши, рассматривая свое отражение в светлеющей воде. Ледяная маска богини смерти окончательно рассыпалась, открывая всем потерянное лицо страдающей девушки. Она тяжело вздохнула и простерла руку над чашей источника. С оглушительным треском толстая каменная плита раскололась, выпуская на свет половинку хрустального сердца. Взмахом руки богиня приманила осколок, извлеченный из рукояти меча. Когда-то отколотый ревнивым богом кусочек легко встал на место. Стужа обернулась, взглянула на Воймира. Тот улыбнулся и кивнул. Прошептал одними губами: “Не плачь.” Богиня закрыла глаза и коснулась сердца подрагивающей рукой. Ее окутал нестерпимо-яркий свет. Наблюдавшим показалось, что в сад снизошло само небесное светило. Когда он погас, на обломках источника живой воды стояла прекрасная, как солнечный день, Лета. А невдалеке, в жизнерадостно зеленеющей травке зияла черная проплешина. Порыв ветра подхватил и унес куда-то в бесконечную даль горстку темного пепла — все, что осталось от темного колдуна, проклятого еретника, любимого народом князя, удачливого наемника, Воя. Лета замерла, прекрасная и несчастная, остановив невидящий взгляд на том, что осталось от любимого. Слез больше не было. Она столько пролила их за эти века, сидя взаперти прозрачного камня. Повисшую над садом тишину, наконец, решился нарушить великий князь: — Пресветлая, прости за дерзость, но не могла бы ты пояснить мне, недостойному… — Не стоит унижаться предо мной, княже, — прервала его Лета. Она с трудом заставила себя перевести взгляд на собеседника. — Я виновна перед вами. Перед всеми людьми. Девушка замолчала, подняла взгляд к небу, собираясь с мыслями и силами. — Во всем, что творил Кащей, виновата я и только я. И прошу, не порочьте впредь его память. Клянусь не допустить подобного, — она тяжело сглотнула. — Я не прошу прощения. То, что я сделала, не исправить простыми извинениями. Я буду исправлять причиненное зло и как богиня жизни, и как хозяйка смерти. Клянусь в этом! — богиня поклонилась людям в пояс, крутанулась на пятке и исчезла. *** Толпа потихоньку приходила в себя. Осмелев, люди бродили по саду, заглядывали в опустевшую чашу источника, щупали проплешину в траве. Они перешептывались, делясь догадками и впечатлениями. Спорили, жарко доказывая свою точку зрения, плодя все новые и новые предположения. Уже к вечеру Китеж будет гудеть слухами и сплетнями. На сидящего рядом с ямой, в которую его заключил Кащей, Ростислава, никто не обращал внимания. Роська ничего не понимал и одновременно понимал больше, чем хотелось бы. Почему-то проще было смириться с подлостью колдуна Кащея, втершегося ему в доверие, чем принять самопожертвование друга и наставника. Слишком многое произошло меньше, чем за пол дня. Боярич поднялся и тихо вышел из сада. Никому он был не интересен, никто его не останавливал. Не глядя по сторонам, чуть не натыкаясь на стены, Ростислав добрался до коновязи. Рядом с тревожно фыркавшим Буркой на брусчатке валялся конский череп с вырезанной на лбу руной. В бороздках виднелись красные разводы, скорее всего, крови. “Мертвому воину — мертвые скакун”, — отстраненно подумал Роська. Решив, что не гоже бросать кости богатырского коня вот так валятся посреди двора, боярич завернул череп в плащ и приторочил к седлу. Бурка недовольно сопел и бил копытом, всем своим видом намекая, чтобы хозяин сам тащил страшную вещь, если она ему так уж нужна. На постоялом дворе за время его отсутствия ничего не изменилось. Ростислава, мир которого за короткое время несколько раз перевернулся с ног на голову, это удивило. Оставив Бурку у коновязи, он зашел в корчму. Уже подходя к лестнице, Роська вздрогнул от оклика хозяйки: — Ну, как там у вас? Вытянули меч-то? Он уставился на заинтересованно перегнувшуюся через стойку старушку непонимающим взглядом. — Меч, говорю, чародейский вытянул сегодня хто? — настойчиво повторила она. — А. Да. Да, наверное, — вяло пожал плечами Ростислав, снова отворачиваясь к двери. — Ну, не печалуйся! И хорошо, что не тебе с колдуном биться, — не верно поняла его нежелание общаться хозяйка. — А друг твой где? Неужто, ему меч-то дался? — Не придет друг! — зло крикнул Ростислав, убеждая старушку в правильности ее предположения, и рванул к своей комнате. У двери он остановился, поколебался и прошел дальше, к комнате Кащея-Воя. Боярич вошел, сам не зная, что он здесь забыл, осмотрелся. От его собственной эта комната отличалась разве что меньшими размерами беспорядка. На кровати, придавленный свистулькой, лежал сложенный лист пергамента. Ростислав подошел поближе. На пергаменте кривоватыми буквами было выведено: “Ростиславу.” Дрогнувшей рукой боярич поднял пергамент с кровати. Из него, блеснув синим камнем, выпал Воев перстень. “Подарил, значит”, — подумал Роська. Он осторожно подобрал перстень, присел на край кровати и принялся за чтение. “Извинятся не буду”, — гласила первая же строчка письма. “А я и не сомневался!” — мысленно хмыкнул боярич. “Наверное, не приятно было осознать, что столько времени делил кров и еду с мертвецом, но так уж вышло. Извинятся не буду. Просить что-то с моей стороны было бы наглостью. Но, как я искренне надеюсь, на данный момент меня упокоили окончательно, а бросать на произвол судьбы доверившихся мне людей я не привык. Поэтому, Ростислав, добровольно, в трезвом уме и твердой памяти передаю в полное твое владение свой родовой перстень. Владея им, владеешь и моим княжеством со всеми его обитателями. Этим перстнем можно отомкнуть или закрыть для любого границы моей земли. Потерять, украсть или продать его невозможно, только отдать добровольно. В пределах моей земли он сделает тебя практически неуязвимым. Опытным путем установил, что от людей, животных и ядов защита верная. А вот с богами сталкиваться не советую…” “С богами. Умеешь ты, Вой, находить врагов”, — невесело хмыкнул Ростислав. “… Подробные записи обо все, что умеет этот перстенек, хранятся в моем тереме. Хочешь, княжь сам, хочешь, выбери кого из бояр княжества. Но прошу, наведайся туда хотя бы один раз. Удачи тебе, Роська. Надеюсь, все еще твой друг, Вой.” Боярич разжал кулак и уставился на перстень. Задачку подкинул ему Кащей-Вой. Лестно, конечно, что Кащей-Вой вверил ему судьбу целого княжества. Вот только почему он это сделал. Из доверия ли к Ростиславу, или от отсутствия других вариантов. Роська склонялся к последнему. Боярич вздохнул, снял шнурок с оберегами, нанизал на него перстень и спрятал под рубаху, так надежнее. Ростислав, конечно, не был чужд честолюбия, но в своих силах справиться с управлением княжеством, пусть и маленьким по словам Кащея-Воя, сильно сомневался. Ростислав собрал свои вещи, прихватил письмо и свистульку из комнаты Кащея-Воя и поспешил покинуть Китеж. Дураком Роська не был. Пусть, из терема великого князя его выпустили без разговоров. Но о том, что он приехал в город с темным колдуном, вряд ли позабудут. Несмотря на то, что колдун на поверку оказался не таким уж и темным, места в дружине ему уж точно не видать. И это в лучшем случае.