30

Когда они возвращаются к столу, за Тсунегаву уже все поднимают тост — чтоб он жил еще дольше. Мальчики со школьного потока, а ныне мужчины всех мастей, считают его кем-то, чем каждый из них не стал, даже если бы сильно пожелал. Это все равно как добраться к небу по лестнице. Невозможно. Тамия будто бы пытается подготовить сестру к тому, что происходит. Настелить сена, чтобы не разбиться, когда падаешь. Ибо принадлежащий Тамако по закону мужчина необъяснимо падает ниц перед другим, как для расстрела. Тот самый уважаемый доктор Норимизу, кто еще недавно обещал, что деньги способны купить все. «Амэя слегка под кайфом.» Под кайфом невозможно быть наполовину. — Ах, — отмахивается Тамако, шепчет в ответ, — Хироюки Тсунегаве отсосала бы сотня из ста. Будто она знает, что происходит, прощупывает, насколько же глубоко все зайдет на этот раз, пусть, на самом деле они не вспоминают с Амэей об их четырнадцати и тех самых точках взаимного соприкосновения, что сделали из них то, кем они являются сейчас. Нищета. Трущобы. Детство. Глупость. Ничто. «Этого не было.» Она добавляет. — Мне только жаль, что дома мне совсем некого укладывать спать, знаешь, Тамия… Почему-то Тамия инстинктивно ищет взглядом слишком красивую, будто замороженную в лице, Канон. Но не находит. Выпивка за их частью стола кончается — неудивительно. — Знаю. Яков подскакивает к ним, к теперь уже полной компании, из тех, кто остался жив и цветет как умеет; Яков ловко маневрирует своим весом, будто совсем не чувствует себя, растворяясь в собственном ресторане. Тсунегава что-то шепчет истерично кивнувшему Амэе, и тот что-то сквозь шум приказывает номеру семь. Яков отвечает: — Работает она, конечно, отвратительно. Это ее последняя ночь, клянусь. Еще вчера уволить следовало. Почему-то Тамия уверен, что отныне как и было всегда, все разговоры будут о Канон. *** Если бы не Амэя, Тсунегаву бы сожрали, без приуменьшения. Так хотят отхватить от него кусок все эти без конца пьющие за него, жмущиеся, толпящиеся один у другого на голове. К удивлению, Нико все еще весь в себе. Не может повернуть головой, словно решить для себя: хорошо все это или плохо. Он знает одно, он больше не айнс. Даже если бы Тсунегава питал к нему самые бескорыстные чувства, не нашлось бы ни единой логически непоколебимой лазейки, по которой Тсунегава мог бы забрать его с собой. В свои двадцать девять лет Нико — никто. И, кажется, продолжает падать ниже. На своей новой работе он плавит асбест, и слышал, что лет через пять его легкие распадутся на элементарные частицы от рака. Он подписывает трудовой договор сразу, не раздумывая. Он уже понимает, что природа его кашля не похожа ни на что, что он слышал ранее у людей. Он наблюдает за тем, как Тсунегава преломляет хлеба, а сломавшийся за минуты Амэя традиционно оказывается ближе всех, и мажет маслом подставленный ему кусок. Райзо, явно гомосексуальный и тяжело больной чем-то из соответствующих болезней, откуда-то знает, что в Европе к аперитивам подаются хлеба и вздыхает о том, как мала их каста, не имеющая отношения к деревенщине. Он, Тсунегава, ну и Амэя. Допустим. Они снова ведут себя как дети, и наверное, если повелительная рука, прикажет им убить — они убьют. Райзо поддакивает, не замечая как повторяет сказанные Яковом ранее слова: — Эту Канон стоило уволить еще вчера. Совсем как в начале времен. Тсунегава пытается не выразить взглядом ничего. Это сводит с ума Тамию еще сильнее: «Да, ладно! Ты же можешь купить каждую на планете.» Он поднимается, неожиданно возвышаясь над ними всеми. — Пойду помогу ей. И Тсунегава с секунду подумав, снисходительно улыбается, будто знает, чем все закончится. Как работает их жизнь. Как вращаются все эти шестеренки. — Иди. *** Будто он и в самом деле волен отпускать кого-угодно куда-угодно. Будто клуб Хикари еще существует. Стоило Тамии оторваться от своего стула, это святое, оказавшееся пустым место тут же намерилось заполнить огромное количество восторженных претендентов, услышать очередной прозаичный ответ на свой глупый вопрос. Тсунегава не счастлив и не огорчен таким раскладом. Он словно ждет чего-то с напряжением работающего над машиной механика. Дабы не упустить момент, который решит все. Тамия останавливается. «Существует. Хикари клуб все еще жив в его памяти, наравне со всеми преступлениями, которые так и не были доказаны.» Он убьет их всех сегодня. Сейчас, когда может себе это позволить. За миг до того, как его существующая слава величайшего ученого окончательно разрастется до мировой. Тамия огибает курящую парочку мужчин-барменов в служебном коридоре. — Где Канон? Канон Михару? Они не понимают, почему такой как Тамия, в своем простоватом костюме едва ли на таком же, как у них самих, единственном в шкафу — на хороший случай праздника — почему он, Тамия, так смеет к ним обращаться. Сверху вниз. Тишина берет их в плен наравне со мраком коридора. Тамия вздыхает, вспоминая как работает этот мир. Он достает из кармана пару смятых купюр, и их перехватывает кто-то более удачливый, стряхивая для Тамии, как подачку: — Бросает работу, бегает от шефа, будто он ее убить должен. Второй, менее везучий товарищ подсказывает, чисто благотворительно, как это обычно бывает с людьми, на которых фортуна не оборачивается: — Он всего три раза не выплачивал нам аванс за банкеты в этом месяце! Да в Кейко — это почти что натуральная порядочность… Яков — хороший господин. Канон — полная дура. Тамия мчится, будто ему будут стрелять в спину. Он находит Канон оглядывающейся по сторонам, в гардеробной, едва ли видную в ворохе чужой одежды. Она отмечает, что личная охрана Тсунегавы стоит у главного входа, и произносит ругательство, на которое раньше была бы не способна, и Тамия тоже — поступает так как никогда бы не позволил себе. Словно он — подобие Тсунегавы, завистливое чудовище, выглядывающее на самого Тамию из Зазеркалья. Протягивающее ему свою руку в белой перчатке с черной звездой то ли мага, то ли дьявола. Он закрывает Канон рот ладонью, подходя сзади. Почему-то это оказывается так неожиданно просто, что ужас ударяет в голову резкостью мгновернного оргазма или ножевого удара — прямо в сердце. Канон вырывается так отчаянно, сбрасывая с себя второй кожей все вышколенное годами безразличие. — Тише. Они ныряют в высоко развешенные мужские одежды, как в темный густой лес. — Они не должны поймать тебя, Канон. И никого из нас, Хикари клуба. — Как непривычно произносить это название живым, как отдельное действующее лицо пьесы. — Он не убьет нас здесь, пока не соберет всех вместе. В этом его замысел… Массовка. Ресторан — есть событие и сцена. Рабочее место Канон. Яков — владелец этого уровня ада. Одноклассники и встреча — шум и мысли плодятся в прогрессии саранчи. Если умрет горстка из семи резидентов Хикари — это будет так незначительно для Кейко, что с каждым годом все более угасает и как следствие — становится все маргинальнее. В опустошенной тьме надвигающихся сумерок — в слепых зонах неминуемо вырастает зло. Тамия не может остановиться, поставить точку. Впрочем, он никогда этого и не умел. — Стоит нам разделиться и убежать отсюда, мы победим время, а значит — и его тоже. Пока в чьей-то из наших голов живут воспоминания — показания следствию — он не сделает, то что задумал. Канон переводит дыхание, и на глаза ее наворачиваются слезы. Губы дрожат так, словно она готова рассказать Тамии тысячу беззвучных историй о том, что случилось за эту вечность лет, которых будто бы не существовало. И эти истории — тысяча и одна — он уверен — были ее реальностью. Она плачет в его ладонь, и чуть не кусает его кожу зубами — ярким, но острым белым жемчугом. — Я — не Хикари клуб.