30

— Вот только нужно вернуться за моей сестрой. Против этого Канон возразить не может. Как и против того, что он — пьян, и вряд ли что-либо еще способен повести. Автомобиль это или осколки их разбитого о плоть пятнадцатилетия культа. Или даже ее, Канон, за руку. Значит — руль возьмет в руки она. — Ты ведь не знаешь, чем все закончилось пятнадцать лет назад? Когда Тсунегава решил кинуть вас всех. Тамии до сих пор так непривычно слышать от вчерашней возвышенной девочки объективную взрослую речь. — Я сбежал первым тогда, — оправдывается Тамия. — Понимаешь, моя сестра… Ей требовалась настоящая помощь. Он отрезал бы себе язык зубами: будто Канон требовалась помощь поменьше. Будто сейчас он не убивает ее сам без ножа, похуже чем Тсунегава мог бы. До того как она отвернется, он меняет курс, разворачиваясь, ищет глазами черный выход в развилке служебных коридоров ресторана. Пятнадцать лет назад Канон было важно спасти всех, начиная душой каждого из них и заканчивая роботом, у которого нет ни духа, ни тела. Сейчас — Канон даже не спорит, и желает вырваться любой ценой. Все, что предложит ей ни на что не годный Тамия. — К тебе или ко мне? Нет, сначала надо заехать ко мне. — Она ведет его наружу, через подвал и морозильные камеры. Было бы несколько легче, если бы в этой непосредственной близости они бы наткнулись на тела людей. Так можно было нажать на кнопку «стоп» и попросту набрать полицию и все закончилось бы само собой. — Ты задаешь страшные вопросы, — Тамия не скрывает, что даже не знает, как на них реагировать, и когда, к его ужасу оказывается, что живет Канон в двухстах метрах от заведения, через дорогу, сил у него не остается ни на что. Они в западне. И он лениво плетется за ней по одинаково серым, типичным для домов Кейко лестничным пролетам. В детстве это все казалось бесконечным лабиринтом Минотавра, сейчас — тесным многоуровневым спуском для мусора всех мастей — прямиком в ад. Осталось лишь позвать богов собрать перемолотые жерновами Кейко тела горожан и собрать из останков новых людей — следующее поколение, их детей. И так — до бесконечности. Тамия думает: на что похожа их штаб квартира сейчас? Сколько таких как они творили там все, за что никогда не ответят. Что-то в голове упрямо отрицало: Хикари клуб — единственный в своем роде. У нас было что-то, чего нет ни у кого. В секунды наибольшего раскаяния аргумент уникальности пытается звучать последним оправданием. И когда Канон стучит в двери собственной квартиры, устало, обреченно, Тамии кажется, что в комплекте с нею полагается старуха-мать, такая же как у всех у них. Но двери открывает четырнадцатилетний мальчик, на Канон похожий только на ярком свету, и не сразу, неуловимо. У него — плохое зрение и злой взгляд, которым он осматривает Тамию с ног до головы (а точнее: с головы до ног, ибо снисхождение — не его метод выживания), и пропускает их, глотая насмешку над отвратительными взрослыми. Тамии нечего сказать, но ноги несут его на кухню, на которой не горит свет. *** Тамии кажется, что все повторится, но Канон целует мальчика в лоб, разрывая цепь ненависти, страха, неизбежности. Ребенок спрашивает маму, в безопасности ли она («я могу пойти делать уроки, закрывшись на ключ у себя?»), а потом нехотя ставит чайник со стертым ржавого цвета дном на плиту. Ее любят. Его любят. Единственная аксиома в Кейко, которая не позволит пленнику этого серого безликого пекла сойти с ума. Пока пулей пронзающий свист не ворвется в сознание Тамии, он будет молчать, не смея сказать ни слова. — Почему? Ты правду могла быть всем, если бы… «Убила его.» Еще глубоко внутри себя. У женщин всегда есть выбор убивать, не будучи виновными, в отличие от мужчин, которые виноваты всегда, когда в их руках оказывается оружие. Она пожимает плечами, будто не прожила все круги ада за эти последние пятнадцать лет. — Разве дети могут быть в чем-то виноваты? Это режет Тамии слух. Обычно, дети виноваты во всем. — Но он слишком похож… Она перебивает: — Знаю, — и тут же исправляется, как хорошая мать, не способная замечать в своем ребенке зла. — Он добрый мальчик. — Пожалуй, это в тебя. — Канон настолько верит в свои собственные слова, что Тамии приходится подыграть. — Его отец… — Разумеется, не знает. Но он, несомненно, вернулся за мной. У женского тщеславия воистину нет границ. Тамия хочет сказать правду, известную всем: что Тсунегава пришел для того чтобы поглядеть как она разлагается. Та, которая никогда не любила Зэру. Настолько, что предпочла бороться с ним даже после того, как он ее уничтожил, и будет — всю свою жизнь. Пока его сын не вырастет, превратившись в точную копию своего отца. — Я не вернусь к ним. — Канон отрезает. Всматривается в глаза Тамии, будто ей жизненно важно его одобрение, пусть он вовсе не тот человек, на которого стоило возлагать подобное бремя. А, возможно, она впервые за свою жизнь разглядела перед собой подобие мужчины, которого ей слушать не столь отвратительно, чтоб до рвоты. Сейчас Тамия почти такой же высокий и молчаливый как Личи. И наверное, знает достаточно, чтоб поступить правильно. — Ты теперь знаешь почему. Тамия просит довериться ему, и говорит, что не позволит ей дальше здесь оставаться, когда все закончится. Он смотрит, что стало за эти годы с ее нежными пальцами, что ранее казались сотканными из морозного воздуха, первого чистого снега и лебединых перьев. Канон еще горела, но сейчас еще совсем немного — и она угаснет навсегда. *** Тамия готов ко всему, обуваясь в прихожей. Он знает, что к людям Кейко нельзя поворачиваться спиной. В его распоряжении находилось целых двадцать девять лет, чтоб узнать. Он всполошился как пуганная птица — большая, но раненная, знающая суть мгновенного удара. — Не трясись. Я знаю, что ты не можешь быть моим отцом. И почему это ранит Тамию? Словно он не мог бы стать в этой жизни началом чего-то важного, того, за что стоит умереть. Тамии двадцать девять и ему пора бы перестать обижаться на такие несоразмерные масштабам прожитого, глупые вещи. Он похоронил обоих лучших друзей, пережил своего отца слишком скоро, позволил сестре уничтожить себя в браке с последним двуличным мерзавцем их города, а матери — лицезреть как ее девочка с каждым днем превращается в кого-то страшного, чужого… Тамия точно знает, как все это работает, он даже возглавляет (наконец), крохотный, но такой дружный мужской коллектив, где судьба одного рабочего, а также их лица, имена, обязанности — неотличимы один от другого. Сердце Тамии должно представлять собой сплав железа и выстраданной справедливости. Не гореть и не тонуть. Не плавится под жестокими пальцами. Все бы так, если бы наносил ему удар кто-то не столь похожий на Тсунегаву. Точная его копия, вынужденная изображать человеческие чувства. Почему-то Тамия точно уверен в своем последнем тезисе. Эти глаза. То как мальчишка разговаривает с ним, пока мать не видит… — Ты все не знаешь как спросить, много ли их, таких как ты, захаживает к ней? — … как читает голову Тамии… вплетаясь в логику иррациональных, предательски автоматических мужских мыслей… — Ответ: нет, немного. Ты — первый. Тамия понятия не имеет, как будет справляться с этой проблемой в будущем. На бледных тонких устах мальчишки блеснула усмешка, словно Тамия вслух назвал его «проблемой». — Я не припоминаю, что мы переходили с вами на «ты», молодой человек. Но маленькая копия Зэры продолжает забивать гвозди в гроб Тамии, пока Канон пытается прийти в себя в одиночестве горячего душа. Подальше даже от тех мужчин, что ей приятны. — Она не нуждается в деньгах. Тамия слишком хорошо знает, как жалко и просто втягивается в эту ненужную ему игру. Он знает все о теории этой мерзости, и снова вязнет ногой в болоте этих провокаций по старой памяти. Ведь это всего лишь одна-единственная партия в шахматы. Неужели она способна что-то поменять? Шахматы ведь точно никого еще не убивали. Только почему Тамия не может вспомнить, кому принадлежала эта тонкая шутка: прозорливому как яркая ночная звезда Канеде, или держащему в себе целую пылкую вселенную мнений Дафу? Оба они — давно покойники. Так что, наверное, эта правда теряет свою важность. — Вы с матерью нуждаетесь в помощи — это не зазорно. Она женщина, ты — ребенок. Вас надо защищать. — Тамия легко толкает вперед белую пешку — почти дружелюбно. — Или ты, молодой человек, уже знаешь как заработать? — Продать мою девственность? — спрашивает этот ребенок, не меняясь в лице, будто в его жизни уже было все. Тамия никогда не узнает правды — это всегда так с Зэрой. — Думаете, это — хорошие деньги? У меня есть время подумать. Наверное, с выражением лица Тамии творится что-то такое, что мальчик не выдерживает, теряет свой остервенелый, убежденный нигилизм, и немного смеется еще совсем мягким, не сломавшимся голосом, за которым никак не ожидаешь разглядеть вероломно блеснувшую в черной глубине сталь. — Возвращайтесь. Правда, — маленький Тсунегава почти также радушен, как Зэра, что обещает неминуемость вечного царства молодости и роботов. — Мы вас очень ждем. «Похоже, что вы — хороший человек.»