Я в своём доме гость
10 декабря 2022 г., 19:40
2 месяца назад
Весна — чудесная пора. Апрель месяц, уже совсем тепло по сравнению с зимой и тем же мартом. Природа просыпается из зимней спячки, всё цветёт и приятно пахнет. Даже жить кажется легче. Чонсон безумно любит весну, это его любимое время года, потому что температура самая благоприятная. Особенно май... Это райский месяц, вот только бы дожить до него. Два часа дня. Обед. Чонсон шляется по улице (кажется, она называется Мëн-Гиль) и часто оглядывается. Его взгляд страшный, отталкивающий, напуганный. Это выдаëт то, что здесь этот парень не живёт. На данной улице живут «божественные» люди. Они богаты и красивы, глаз не оторвать. Ходят всегда с гордо поднятой головой — если ходят вообще, в основном они все на собственных автомобилях. Пак сюда никак не вписывается. Он идëт, слегка сгорбившись, руки в карманах, походка неуверенная, а одежда несуразная. Это плохо, что он выделяется, плохо, так как его легко могут вычислить. — Потерялся? Твою мать. Всё же нашли. Чонсон оборачивается на звук и сразу же врезается в нескольких парней недобрым взглядом. Ещё раз оглянувшись по сторонам волчьим взором, парень подходит к ним за угол. — И чего ты ушёл? — начинает какой-то парень, видом очень похожий на Чонсона. Наигранно мило, аж до тошноты. Все троя подходят к нему слишком близко, но Чонсон даже не моргает. Не страшно ему, хоть и осознаёт, что сейчас ему не поздоровится. — Решил вылезти из этой мусорки и подняться, — голос звучит твердо и даже озлобленно, но сам парень и бровью не водит. — Не по понятиям это — товарищей бросать. Думаешь, если район поменяешь, то жить лучше начнёшь? Ты, блять, такой же, как мы и никогда отличаться не будешь. Также будешь по помойкам лазить, как крыса. Чонсон мгновенно замахивается и, не жалея, ударяет кулаком в лицо парня. Рука пачкается в крови, кровь хлещет из чужого носа и стремительно течёт вниз ко рту. Юноша громко мычит и стонет от боли, хватаясь ладонями за лицо. — У меня шансов больше! — В ответ на нечеловеческие звуки кричит Чонсон. Всё происходит за пару секунд, теперь нападают на него, сбивая с ног. — Ебать твою мать, ты ахуел! — кричат ему во всю глотку, и удар прилетает в скулу. Пак не может встать, ему не дают. Его удерживают бьют кулаками куда только могут, благо не пинают — человечности в них немного есть. Когда Чонсона опять ударяют по лицу, он пинком выбивает чью-то коленную чашечку точно и безжалостно. Слышится очередной крик боли и явный хруст костей. После этого следует удары в челюсть и глаз Чонсона в знак отместки. Ещё один парень поднимает руку, чтоб начать наносить удар за ударом, и Чонсон просто напросто закрывает лицо локтями в цели защиты. Удар в живот. Удар в руки. Снова удар в живот. — Палево! — он не видит, но слышит, как те быстро ретируются с места. Убрав руки, парень оглядывается по сторонам — их и правда нет, но неподалеку стоит другой парень, который откровенно пялится с искренним недоумением в глазах. — Чë смотришь, пиздуй, куда шёл! — рычит и выплëвывает кровь на землю. Он не зол на этого прохожего, просто раздражëн, ещё и получается припозорен. Унизительно. Тот сдвигается с места, но не продолжает свой путь вдоль по тротуару, а направляется прямо к Чонсону и останавливается в двух метрах от него, наблюдая за тем, как парень садится. Незнакомец смотрит на него любопытным взором, который граничит с жалостью и страхом. Чонсон же смотрит на него угрюмо, но не долго — опускает взгляд, ведь унизительно смотреть на кого-то снизу вверх. Да и в положении он в не самом лучшем. Прошло уже приблизительно пятнадцать секунд, а тот так стоит молча. — Хули надо-то? Говорю — иди куда шёл. — Вам н-н-нужна помощь? — тихо спрашивает парень, на плечах которого весит портфель (видимо, школьник), и достаёт телефон. — Не «н-н-нужна»! — грубо язвит Пак, — если позвонишь куда-нибудь, попрощаешься со своим телефоном и вместо меня здесь валяться будешь. Видно, как парень ужасается этих угроз, но назад всё ещё не отступает, только телефон обратно в карман кладёт. Видно, что он бьётся в каких-то сомнениях. — Я ря-рядом жи-иву, м-могу помочь. Вот ведь прилип. Пак смотрит тому в глаза ещё некоторое время, думая над предложением. Подлататься ему правда не помешает... Он с кряхтением встаёт с земли и направляется к грëбанному заике, пока тот разворачивается и молча ведёт его к своему дому. Чонсон идёт позади, хромая, и разглядывая школьника с головы до ног. Одет с иголочки, школьная форма и кеды на ногах с виду высшего качества. Нет никаких сомнений, что он местный. Проходят они буквально пару частных домов, и «божественный человек» приглашает его к себе в ограду, продолжая вести куда-то вглубь. — Мама н-не любит го-гостей, изви-ините, — негромко говорит парень и указывает на лавочку. Пак ничего не отвечает, стонет от боли и садится на теплую от солнца деревянную скамью. Мальчишка стремительно удаляется в дом, а Чонсон оглядывается. Дом красивый, как и двор, но не уютно здесь. Зато богато. Безусловно. Возвращается к нему школьник уже с аптечкой и садится на другой край скамейки. Лицо Чонсона из-за ударов походит на кучу дранной ваты, и заика, борясь со своей брезгливостью, начинает обрабатывать его раны. Пак не дëргается и не сразу осознаёт, что происходит, и только когда начинает больно щипать от спирта, он спохватывается. — Дай сюда, — он прямо-таки выхватывает из чужих рук вату и сам прижимает её к своим ссадинам под внимательный взгляд, — опять ты пялишься, ну ëбанный рот! Второй дëргается от этого замечания и сразу же отводит взгляд. Он теперь не смотрит на него, зато смотрит Чонсон. У мальчика мягкие черты лица. У него щëки — явно от хорошего питания, немаленький, но аккуратный нос и пухлые губы. А глаза... Ничего особенного, даже странные какие-то. Будто неживые. Хоть Чонсон и успел за все эти минут пятнадцать увидеть в них удивление, любопытство, страх и жалость. Всё равно неживые. — Холодное приложить надо, — тон Чонсона до сих пор неприветливый. Школьник снова уходит и приходит со льдом, который Пак прикладывает к фингалу, из-за которого глаз явно заплыл. Пару секунд он держит глаза прикрытыми, а открыв, замечает, что тот снова смотрит на него. Соприкоснувшись взглядом с Чонсоном, парень отворачивает голову, но уже поздно, потому что Пак успевает конкретно взбеситься. Почему он смотрит, почему? Чонсон выглядит, как побитый пёс. Его лицо ужасно, разбито, а одежда не только дешманская, но теперь ещё и грязная. Конечно, ему унизительно! Унизительно в априори — сидеть рядом с пацаном, который выглядит как самая дорогая и красивая кукла для девчонок. Чонсон хватает мальчишку за воротник, сразу пачкая белоснежную ткань грязными и окровавленными руками. Он изо всех сил трясёт его, а тот никак не отвечает, только сжимается весь и жмурится. Точно кукла. — Я тебе раз сказал, два сказал! Ты тупой, сука такая, что ли? Никогда людей обычных не видел? Представь себе, не у всех есть возможность быть ухоженными! — он толкает его, заставляя врезаться в спинку скамейки, и замахивается, чтоб хотя бы оплеуху ему отвесить, но передумывает. Оба молчат минуты две. Парень выглядит растерянным, а старший искоса наблюдает за ним, пока компресс постепенно тает в его руках. — Звать-то тебя как? Тот мимолетно снова смотрит на Пака, но последний решает уже забить на это. Он вздыхает и кусает губы, готовясь без запинки сказать имя. — Ри-ики, — не выходит. — Риики? — то ли с издëвкой, то ли с уточнением. «Риики» мотает головой в разные стороны и показывает два пальца, снова повторяя своё имя и давая понять, что слога всего два. Рики значит. — А... А вас? — Меня Чонсон. С уже спокойным выражением лица Рики кивает и протягивает Паку слегка дрожащую руку. На такой жест старший вскидывает бровь, и второй начинает сомневаться и чувствовать себя неуютно. Чонсон так и не пожимает его руку даже через несколько секунд, поэтому Рики приходится только неловко убрать её и опустить взгляд на землю. — Пласт... Пластыри, — тихо говорит школьник, достав их и протянув парню. Раны у Чонсона до сих пор открыты, а это опасно тем, что можно занести инфекцию. Он забирает из чужих рук пластыри и начинает самостоятельно, на ощупь клеить их себе на лицо, пока Рики смотрит за этим процессом. Чонсон замечает это краем глаза, но уже никак не реагирует. Видимо, этот Рики и правда тупой. Взгляд младшего любопытный, но ему интересно не наблюдать за действиями, а смотреть на острые и резкие черты лица Чонсона. Брезгливость уже давно ушла. — П-почему вас и-и-избили? Вопрос заставляет Пака снова выйти из себя, юноша хмурится, убирая руки от своего лица. Ему хочется ударить его, но парня останавливает тот факт, что ему как ни крути оказали помощь. — Какая тебе нахуй разница? Он резко встаёт с места, о чем сразу жалеет из-за дикой боли в теле, но вида не подаёт, и направляется к выходу. Слыша как мальчишка осторожно ступает следом, Пак не оборачивается до тех пор, пока не закрывает калитку перед его носом. — До с-свидания? Парень не отвечает, молча уходя прочь с этой улицы. Он нутром чувствует, как ему ещё долго смотрят вслед, и хмурится, стараясь ускорить шаг.***
Весь его путь занял где-то минут двадцать или даже больше. Чонсон живет в хрущобах, и в своей однокомнатной, мрачной квартире появляется ну крайне редко. Даже ночевать он предпочитает где-нибудь на свежем воздухе, но не тут. Юноша не любит замкнутые пространства, ведь в них сразу чувствует себя уязвимым, ему чертовски важно ощущать открытые лучи солнца, ветер и дождь. В помещении, тем более в таком тесном, он чувствует себя крысой в мышеловке. И Чонсону двадцать, он уже год вынужден жить в этой квартире, которое ему выделило государство. Парень жил в детском доме сколько себя помнит. Если дети из семей взрослеют постепенно, то вот детдомовцев резко и молниеносно выкидывают в эту взрослую жизнь. Все они в ней, как слепые котята. Их никто не ждёт, они никому не нужны, поэтому многим не получается адаптироваться в новой среде. Некоторые ровесники Чонсона из того же детдома спились, попали в тюрьму, подсели на иглу или уже лежат под землей, в могиле, которую никто не посещает. Благо, Пак ещё не окунулся в эту пропасть. Но жизнь его, тем не менее, не так проста. Выпускники из детдома чаще всего не имеют понятия, как устроена эта жизнь. Только им удаётся вкусить прелесть свободы, они принимают необдуманные и глупые решения. Так и Чонсон. Когда ему перевели первую выплату, он невыгодно потратил её, второй раз точно также. Лишь сейчас юноша понимает, что это так не работает. Новые деньги, которые ему переводят раз в месяц, он расходует на образовавшиеся долги, а что остаётся на коммунальные услуги и еду. К слову, пособия его составляют четыреста двадцать тысяч вон. Этого мало. Он заглядывает в холодильник и не видит в нём ничего съедобного, кроме пачки лапши быстрого приготовления. Достав её, кладёт на стол, и пока решает поставить чайник кипятиться. Он кипит, наконец, нарушая тишину, а парень открывает шторы и позволяет лучам солнца осветить кухню. Пак ест горячую лапшу, смотря куда-то мимо пространства и думая о сегодняшнем дне. «Вот теперь ходи и опасайся этих отморозков. Нож что ли в кармане держать...» Думает он также о Рики, который помог ему. «Судя по имени, он японец. Странный такой, ещё и заика. Вот так жизнь наградила». Парень смеётся в тишину и доедает еду, а затем уходит в комнату, решив поспать.***
Следующая встреча Чонсона и Рики состоялась меньше, чем через неделю. Чонсон уже час блуждает в том же переулке в каком и прошлый раз. Он думает, что примерно в это время японец пойдет домой со школы, как и тогда. Так и случается. Рики проходит прямо сейчас мимо этого заворота, не замечая Пака, который сразу направляется за ним. Идёт он бесшумно, поэтому даже находясь за чужой спиной на расстоянии трёх метров, остаётся незамеченным. — Домой идёшь? — подаёт голос парень, и младший вздрагивает, останавливаясь. — Шуруй дальше, не оборачивайся! — Рики слушается его, продолжая путь, — всё нормально, это Чонсон, если что. Я просто не хочу, чтоб кто-то видел нас вместе. Специально парень отстаёт от того ещё на несколько метров и нагоняет только тогда, когда надо проскользнуть во двор. Лишь сейчас Рики может с глазу на глаз увидеть Чонсона. Смотрит он недолго, ибо усвоил прошлый урок, но всë равно успевает заметить, что тот выглядит лучше. Лицо почти пришло в норму, и одежда выглядит поприличней. Пак сам заходит на задний двор, заставляя уже школьника идти следом, а потом они садятся на ту же скамейку. — Родаки дома? — На... На работе. — Почему ты заикаешься? — из любопытства спрашивает Чонсон. Рики, смотря на землю, пожимает плечами: — С-с детства. — Логопеды же существуют. Ему в ответ снова плечиками пожимают и больше ничего, и тогда Чонсон тоже замолкает, не зная как продолжить диалог. Зачем он сюда пришёл? Наверное, чтоб поблагодарить японца. — Спасибо, что помог тогда. Рики кивает и с опаской поворачивает голову в его сторону. — Мы... Мы мо-можем зайти в дом, если х-хочешь. Переводя взгляд с него на двухэтажное здание рядом, Чонсон задумывается. А зачем ему туда? Незачем. Там будет некомфортно — он более чем уверен. Но посмотреть, как живут обеспеченные люди, ему интересно. — Пойдём. Они заходят в дом, и парень нагло проходит дальше, осматривая «хоромы» и стараясь подавлять свои впечатлительные вдохи. Не хочется выглядит со стороны неотëсаным дикарëм. Рики наблюдает за ним некоторое время, пока в его глазах отражается беспокойство, а потом уходит на кухню — он хочет угостить обедом нежданного и негаданного гостя. Когда на столе уже стоит тарелка с едой и горячий кофе, младший решает позвать того, тем самым отвлекая от разглядывания дома. — Чон-Чонсон. — Я Пак, а не Чон, — смеётся парень, но Рики на его шутку никак не реагирует, Лишь смущается. Чонсон кривит лицо, стирая свою улыбку, — не смей коверкать моё имя. Школьник поджимает губы, потирает затылок и садится за стол. Тарелка стоит не на чужой стороне, и Чонсон недоумевает. — Это мне типа? — Да. С непонятным чувством Чонсон садится за стол и пытается выпрямить спину, чтоб сидеть также красиво, как и Рики. В стенах такого дома всë хочется делать красиво и элегантно. В тарелке лежит молодой варенный картофель, рис и нарезка овощей. Во рту сразу набирается слюна от разыгравшегося аппетита. Когда в последний раз перед ним стояла подобная пища? Он хватается за палочки и начинает жадно закидывает в рот еду, уже наплевав на то, как выглядит его поведение со стороны Рики, который молча наблюдает за ним. Сейчас Пак чувствует только приятное чувство и наслаждение от еды (вчера ему по какой-то причине не удалось ни разу поесть, поэтому он безумно изголодался), но позже он почувствует себя бездомной шавкой, которую подкармливают люди добрые. И ему станет мерзко. Мерзко от того, какой он маленький человек в этом Мире. Чонсон думает, что очень милосердно было со стороны Рики — пригласить в свой чистый, прекрасный дом какого-то оборванца. Он молча принимает это, но его посещает тревожность, что это какая-то ловушка. Может, это и не так. Может, парень просто не привык, что кто-то просто так, бескорыстно решает о нём позаботиться. После выпуска из детдома он ещё не разу не заводил друзей и любовных отношений тем более, его круг общения — сомнительные компании и грëбанные тараканы в квартире и голове, но, судя по недавним событиями, остались только тараканы. Ему сложно заводить знакомства, а если и удаётся, он приносит тем людям только несчастье и негатив, ведь не умеет себя правильно вести. — А ты почему не ешь? Парень на вопрос сначала кидает взгляд на настенные часы. — Мне ра-рано ещё. — Ты по расписанию живешь что ли? — Не-нет. Т-только ем. Чонсон хмурится, жуя морковь. — Давай хуйнëй не майся и поешь вместе со мной Со вздохом Рики встаёт из-за стола и начинает разогревать себе еду, а Пак решает задать очередной вопрос. — Сколько тебе лет? — Во-восемнадцать. — Недалеко ушёл. Мне двадцать. Рики опять кивает и вскоре обратно садится за стол вместе с тарелкой напротив Чонсона, который пока отвлекся от еды. Чонсон видит с какой неприязнью сначала младший смотрит на еду, но всё равно начинает есть, хоть и без аппетита. Он набивает щëки, буквально давясь этой едой, словно совсем недавно наелся. — Ты болен чем-то? Школьник трясёт головой в знак отрицания и глотает еду. — Не... Не думаю, я п-просто не лю-люблю есть. Пак никогда раньше не слышал подобного. Он думал, что каждый человек любит утолять свои биологические потребности, разве может быть по другому? Каждый ведь любить спать, есть, пить, чувствовать облегчение после туалета в конце концов. — Как? Ты не получаешь удовольствие от еды? — Нет. Я-я-я ем, что-чтобы жить. Я бы... Бы никогда н-не ел, но э-это невозможно. Поэтому па-апа создал мне график, ч-чтобы я ел, — говоря это, Рики выглядит грустным и тыкает палочками в еду, — она бе-бесвкусная. Слушает Чонсон это всë очень внимательно, почти не обращая внимания на заикания. Его продолжают удивлять чужие слова, он не может до конца поверить в подобное. — А тебе не кажется, что ты... Ну, просто... Зажрался? — с ноткой издëвки в голосе спрашивает старший, и Рики весь сжимается, изо всех сил сжимая челюсти, — Что? Неужели я что-то не так сказал? Где-то дети голодают и о куске хлеба мечтают, а тебе всё подают на блюдечке с голубой каëмочкой, и ты нос ещё воротишь. Парень не может понять японца — от того и начинает раздражаться. Заметив подавленное выражение лица школьника, Чонсон продолжает: — В детдоме, в котором я вырос... Вот там действительно давали баланду, которую нормальные люди есть бы не стали, а нам приходилось, потому что выбора не было. Взрослым было всё равно, что они готовят эту хуйню детям. Мне кажется, собак кормят и то лучше. Иногда нас лишали ужина за плохое поведение, и по ночам все мечтали о той ужасной каше, которую давали на завтрак, понимаешь? Я год назад только впервые попробовал еду, которую ты ешь ежедневно. От Чонсона веет пассивной агрессией во время монолога. Воспоминания о детстве всегда сказывались на нём плохо. — П-почему ты оказался в... В детдоме? Пак нервно усмехается, пытаясь вспомнить, что однажды сказала ему воспитательница, когда он задал ей подобный вопрос. — Я родился у нищей девушки и не был желанным ребенком. Неудивительно, что она сама принесла меня на порог детского дома, когда мне было три. Я не знаю, где она, как она. Да и не хочу. За шестнадцать лет прибывания там меня ни разу не пытались усыновить. Не знаю, почему, — он берёт палочками рис и кладёт его в рот, подняв взгляд на Рики, у которого начинают слезиться глаза, хоть и выражение лица у него непоколебимое, — Ты чë, ныть что ли собрался? Младший быстро утирает слëзы и мотает головой, ловя недоверчивый взгляд Пака. — Мда... Какой ты впечатлительный. Ладно, ты лучше скажи... Если ты не получаешь удовольствия от еды, то отчего тогда? Рики уходит в раздумья над ответом, словно Пак задал ему нерешаемую задачу. — О-от учëбы. — Да не может быть такого! — Чонсон резко начинает громко хохотать, пугая этой внезапностью Рики, — Ты серьезно что ли? От учёбы? Ну ты и дурак. Школьник смущается, его уши краснеют, и он кусает свои губы. К слову, Чонсон подмечает, что его губы могут быть очень даже красивыми, но они не такие, потому что жутко искусаны. Это некрасиво. — Ч-что здесь та-такого? — Неужто твоя жизнь настолько скучная, что... — его перебивают. — Ты живёшь на этой улице? — Рики не хочет дальше слушать его насмешки. И это понятно. — Нет. Я здесь, чтоб найти какую-нибудь неофициальную подработку. У местных точно есть деньги и деятельность, которая не под силу им, но под силу мне. Кстати, твоим родителям нужна какую-нибудь помощь? Или тебе. У Рики бегают глаза, и он заметно нервничает и отрицательно качает головой: — Мо-может, к-кому-нибудь дру... Другому точно ну-нужна. Смерив его странным взглядом, Пак щурится и чувствует резкую головную боль, от чего хватается за виски. Не может он находиться в этом доме, какая-то неприятная аура на него давит и заставляет поскорее уйти, но он почему-то упëрто держится. — Голова бо-болит? Наверное, это и-и-из-за погоды. Погода в этот день на улице действительно стоит ужасная. Солнце скрыто за плотными тучами, но всё равно душно. Лучше бы пошёл дождь. — Нет! Блять... — всё ещё сдавливая виски, парень выбегает из-за стола и спешит на улицу, на свежий воздух. Сев на крыльцо, Пак сгибается в три погибили и стонет от острой боли. Ужасный, ужасный дом. — Т-таблетку? — осторожно спрашивает Рики за спиной. — Иди на хуй, не стой над душой, — раздражëнно огрызается Пак с опущенной головой. Японец не слушается его — продолжает стоять на том же месте и обеспокоенно смотреть в чужую спину. Боль тем временем постепенно сходит на нет, младший может видеть, как тело Пака начинает расслабляться, и вскоре младший находит себе смелость сесть неподалёку. Чонсон не двигается, пытаясь выровнить дыхание. — Я хочу заработать деньги, закрыть долги и уехать отсюда, — внезапно начинает юноша, — куплю себе дом на колëсах и поеду путешествовать. Не люблю сидеть на месте. Я готов даже питаться чем придется, лишь бы не жить в этой однушке. Хочу чувствовать свободу. Если уж мне суждено быть одному, то почему не выпасть из этого мира таким способом, да? Мне не нравится город. Хочу на волю. — Я... Я тоже.
Примечания:
сделаем вид, что др чонсона не в апреле:'ДДДД
