Их счастливое прошлое

      Чонин был из тех, кто никогда не скажет лишнего слова, если ему не давали на то права. Но несмотря на такую черту, он также был из тех, кто терпеть не может чужую глупость. И то ли по нелепой случайности, то ли из любопытства с ним заговорил самый умелый ученик в их школе, который всегда испытывал терпение юного Яна.       Тогда этого умелого ученика знали все, и все относились к нему с трепетным обожанием, а многие — со страхом, но за ним было непременно скрыто восхищение. И Чонин был лишь одним из многих таких ребят, кто старался обходить этого старшего подальше, наблюдая издалека. Но вот старший отчего-то был дружелюбен даже с таким холодным и забитым Яном, которого дразнили и принижали за каждым углом. Хотя может из-за этого старший и таскался рядом? Решил из жалости помочь пареньку и защитить в случае чего.       После очередного учебного дня у Чонина как всегда должны были пройти уроки скрипки с очень властной и строгой женщиной, поэтому чехол с инструментом он всегда брал с собой. Но вот незадача — по окончании учебного дня он обнаружил, что ручка у тканевого чёрного чехла истёрлась и порвалась. По крайней мере Чонин хотел верить в то, что это было чистой случайностью, но слишком явно ощущал чужие давящие взгляды и слишком отчётливо слышал смешки. Никто бы не посмел тронуть его напрямую, но подобных издевательств хватало.       — Ты так глупо выглядишь, когда грустишь. Так губу отпятил, что похож на морского слона, — просмеялся один из одноклассников, а в груди тут же заплескалась ярость вперемешку с жгучей обидой. По кабинету смех прокатился, словно раскат грома.       — Чего стоишь столбом? Улыбнись, так хоть на человека похож, — подхватил кто-то из толпы, но лица его не было видно. Вокруг словно загудел рой пчёл, но пчёлы, в отличие от этих безжалостных подростков, трудились на благо своему обществу, а не срывали свои обиды и переживания на невинном и слабом мальчишке, который был слишком воспитан, чтобы ответить.       Раньше он терпел. Но слишком долго в нём кипела ярость.       Тяжёлый чехол со скрипкой полетел в обидчика, который начал весь этот переполох, и раздался такой чёткий удар и хруст, что впору было писать музыку под такой бит. Чонин шмыгнул красным лисьим носиком и пролез через замершую толпу к выходу.       Спасительная дверь была всего в паре метров, когда чьи-то несравнимо большие руки подхватили под талию и подняли над землёй. Вопреки опасливым ожиданиям Чонина это оказался он — Бан Кристофер Чан — самый умелый человек в их школе, который был на четыре года старше самого Яна. Многие называли его Крисом, но Чонин позволить такого фамильярного обращения себе не мог. Как и не мог позволить держать себя на руках, как какую-то девицу в беде. Хотя определённо, в беде он был, причём в сильной.       — Постой тут, Чонин-а, я сейчас, — слегка запыхавшийся, но отчего-то очень гордый и довольный, произнёс Чан и опустил свою слишком широкую ладонь на слишком маленькую голову. Этот контраст был особенно виден сейчас, когда только вошедший в пубертат Чонин стоял прямо напротив 18-тилетнего мужчины. Правда возражать этому мужчине он не собирался, и совсем не из страха, а из уважения, интереса, и может быть, лёгкой привязанности? Уже довольно давно Чан приглядывал за младшим и ни раз выручал, за что получал лишь тихие благодарности и лёгкие кивки головой. А Чонин же в свою очередь говорил в разы меньше, но делал подарки, приносил любимые напитки старшего в школу, играл на скрипке, которая так сильно нравилась Чану.       — Я тут, — прошептал устало прямо над ухом, из-за чего сжавшийся Чонин мгновенно подпрыгнул и выпрямился, как болванчик. В руках у Криса был немного испачканный серыми следами ботинок чехол. На чёрной матовой ткани особо сильно была видна пыль и грязь с обуви, отчего к горлу подступила тошнота.       — Спасибо, сонбэним, — так же сухо сказал паренёк, а голос его дрогнул и на последнем слоге вышел невнятный писк, как у котёнка, которому случайно наступили на хвостик. Чан понурил кудрявую макушку и не смог скрыть явного разочарования. Также он не смог скрыть краснеющее пятно на щеке, которое с каждой секундой приобретало всё более синюшный оттенок.       — Хён, у тебя синяк! — как же Чонин испугался в тот момент, забыл про любые нормы приличия и отбросил в сторону напускной холод. Он чувствовал слишком много и слишком давно, чтобы продолжать это скрывать. Горячие слёзы покатились по ледяным щекам, а Чан впал в ступор непонятно от чего больше — от более мягкого обращения или от взволнованного Ян Чонина, который максимум что проявлял на публике — это слегка поднятые уголки губ.       Тонкие и не по годам длинные пальцы ухватились за щёки и заставили наклониться ниже. По спине Чана волнами прошлись мурашки от неожиданного напора, но он поддался и расплавился в чужих руках и под взглядом кошачьих глаз.       — Всё в порядке, Чонин, скоро пройдёт, — Чан сам не понял зачем понизил голос до едва слышного шёпота, но прерывать такую атмосферу не хотелось от слова совсем. Впервые этот колючий мальчишка сам к нему прикоснулся. Маска безразличия на невинном, всё ещё немного детском лице, совсем треснула и разбилась лужей у ног, открывая вид на очень нежного и ласкового Чонина, которого хотелось прижать к себе и не давать чужим остервенелым взглядам касаться хрупких изгибов тела.       — Какой скоро, ты видел вообще чёрное пятно под своим глазом? Это что вообще? — младший не унимался, а в глазах плескалось столько искренних эмоций, сколько не было ни в одном человеке в этой загнившей дыре. На щеках скопились сухими солёными дорожками слёзы, а маленькая ладошка с длинными пальцами слишком сильно сжала широкую мозолистую ладонь знакомого.       Они без слов ушли куда-то, а Чан из последних сил отчаянно цеплялся за потрёпанный чёрный чехол, сам еле сдерживая подступающие слёзы. Но не мог он себе позволить слабости перед кем-то, а особенно — перед Ян Чонином, который смотрел на него удивительно бесхитростным взглядом, а в каждом движении читались слишком буйные сочетания чувств и переживаний.       В тот день они стали общаться в разы теплее, чем раньше . Поначалу они не переходили рамки дозволенного, но всё их существо стало таким родным друг для друга, что представить свою жизнь иначе было просто невозможно. Они стали заполнять всё больше пространства в жизнях и сердцах друг друга.       Вопреки опасениям Чонина, после выпуска Чан не прекратил с ним общение, и поддерживал такие же тёплые отношения со школьником, хотя наверняка у него были более серьёзные университетские обязанности.       Взрослый и возмужавший Чан даже не заметил, когда его младший стал таким же взрослым: резко набрал рост и мышечную массу, и вырос прекрасным юношей. Тогда Кристофер, если признаться честно, стал переодически зависать, когда руки или пресс Чонина слегка оголялись. Он никогда не думал о своём друге в каком-то сексуальном ключе, но признавал, что тот стал слишком красивым, и даже не скрывал этого. Чонин всегда хитро улыбался на комплименты Чана, словно только этого и ждал. А лисьи глаза отчего-то слишком долго смотрели в самую душу.       Во время обучения в университете Крис часто вёл уроки в своей школе, поэтому бывало, что его смена выпадала на класс Чонина, и тогда становилось просто невыносимо соблюдать дистанцию ученик-учитель. Они были лучшими друзьями, и вся школа об этом знала, но со стороны Бана было бы очень непрофессионально ставить одного из своих учеников выше других. А мелкий пакостник только наслаждался уязвимостью старшего и словно специально хитро щурился, облизывал розовые губы и вставал в полный рост, начиная очередную дискуссию. Всему классу это нравилось, а взбешённый Чан вызывал трепет. У всех, кроме Чонина, потому что тот знал, что ему ничего не будет.       Очередное замечание за плохое поведение не пугало, а лишь вызывало усмешку, словно это было игрой. Чан же не понимал, чего добивался его друг, но это казалось очевидным для любого наблюдателя со стороны. Всё внимание Бана было приковано к Чонину, а тот этим только упивался, не давая старшему даже задуматься о чём-то другом.       — Учитель Бан, Вы сегодня такой рассеянный, — протянул нагло Ян, и снова на его щеках проступили заметные ямочки.       — Этот год последний в школе, поэтому не порть свою репутацию, — строго, но слишком заботливо ответил Крис, а в его глазах плескалось слишком много противоречивых эмоций.       — Я только с тобой такой, — будто бы невзначай кинул Чонин и легонько пихнул старшего в плечо. Любой знал, что лучше Чана не трогать в моменты его раздражения, а маленький лисёнок лишь специально подливал масла в огонь, вытягивая из своего друга все чувства. Многие считали, что тот издевался над старшим, и даже Чан думал так какое-то время, но только потом он осознал, что Чонин помогал не копить внутри весь негатив. Бан всегда был открыт позитивным эмоциям, но всё раздражение, всю боль и печаль прятал глубоко внутри. А Ян не позволял этому случиться, насильно заставляя выговариваться.       — Чонин-а, давай не сейчас, — сокрушённо ответил старший, а младший на секунду впал в ступор. Обычно всегда получалось его разболтать и развеселить, но сейчас что-то явно пошло не так.       — Чан, что-то случилось? — тихо, на грани шёпота спросил Чонин, и в голосе уже не было и тени прошлой игривости.       — Давай не сейчас, — он оглянулся, замечая заинтересованные взгляды учеников, и выдавил из себя улыбку, которая даже могла показаться искренней. Но Чонин видел, сколько боли было скрыто в этом жесте. Он подхватил друга под руку и потянул печальное тело прочь от школы.       — Куда ты меня ведёшь, Чонин? Отпусти, я домой хочу, — строго, но слишком безохотно сказал Чан. Он не хотел оставаться один на один со своими мыслями, но также не хотел показывать слабость.       — Я тебя и веду домой, — последнее, что сказал Чонин, перед тем, как повисла комфортная тишина. Тонкие пальцы младшего переплелись с пальцами Чана, а по телу мгновенно побежало привычное тепло. Уже несколько лет они невероятно близки, и этот жест стал слишком привычным для них, чтобы акцентировать на этом внимание. Но проходящие мимо ученики переглядывались слишком удивлённо, и их шёпот въедался в самые дальние уголки сознания.       Когда они прошли в прихожую семьи Яна, его мама суетливо начала подогревать еды и расспрашивать вялого Чана про его успехи в институте. Словно бы ей это было интересно. Тот старался учтиво отвечать, а глаза блестели от сглатываемых слёз. Чонин мягко обнял маму и попросил не тревожить их. Он успел ей что-то прошипеть на ухо, но та лишь самодовольно хмыкнула, а её твёрдая походка отдалилась по коридору.       Как только они завались в комнату Чонина, Чан не смог перестать сдерживать слёзы. В этот момент весь мир отошёл на задний план, а эта комната была как защитный купол от суровых условий внешнего мира. Младший не знал, что делать в таких ситуациях, ведь он никогда не был свидетелем таких отчаянных чувств, особенно со стороны своего друга. Поэтому он мягко провёл его к своей кровати и усадил на её край. Матрас недовольно скрипнул под весом двух парней, а сильные руки Чонина тут же обвили чужие широкие плечи.       Они ничего не говорили, и в тишине раздавалось только хлюпанье Бана. Он был признателен своему другу за молчание, которого так невыносимо не хватало ему сейчас. Но как только рыдания стихли, Ян не сдержался от тихого хрипящего вопроса, будто из динамиков старого магнитофона:       — Чанни, что случилось?       Это нежное обращение использовалось столь редко младшим, что на сердце стало даже чуть легче от их тёплой близости. Но такое до жути разбитое сердце сложно было склеить заново.       — Отец умер, — настолько тихо, насколько только мог, прошептал Чан, а сердце Чонина ушло в пятки. Больше они ничего не говорили. Чонин считал любые слова скорби слишком эгоистичными, поэтому просто сильнее сжал старшего в объятиях, и тот лишь сдавленно выдохнул. Чану хватило соболезнований за последние сутки, поэтому любое проявление жалости сейчас отзывалось в нём лишь отвращением.       Неожиданно Крис ощутил влагу на своей взъерошенной макушке и понял, насколько Чонин сильно страдал вместе с ним, искренне разделяя свою боль, а не изображая поддельное сочувствие. Они вжались друг в друга, и между ними совсем не осталось пространства, они были связаны мыслями, чувствами, переживаниями.       — Люблю тебя, — раздалось сокрушённо над самым ухом, и Чан ощутил, как ледяное сердце облилось чем-то тёплым.       Так проходили их дни, недели, даже месяцы. Бан со временем окончательно встал на ноги и позволил себе улыбаться, а Чонин смог сконцентрироваться на бесконечной учёбе. Они чуть сократили общение в связи с наступающими экзаменами, и Ян даже не заметил, как сильно изменилось поведение его друга.       На очередном уроке он бросил вызов уставшему Чану, а тот ответил без прежней искры в глазах. Тема смерти в целом была приемлема в их разговорах, но почему-то в тот момент по телу Чонина пробежались разряды, словно он понял, что зашёл не туда. Все в классе заинтересованно посмотрели на них, а Чонин уверенно продолжал.       — Ты считаешь, что кто-то может заслужить смерти?       — Определённо…       Но только через час Чонин поймёт, что совершил самую невероятную ошибку в его жизни. Он бежал так быстро к упавшему телу, как только мог. Он знал, что нельзя касаться, поэтому просто сидел рядом и без сил смаргивал слёзы, смотрел в пустые глаза. Как он мог это допустить?       Чан смог улыбнуться через адскую боль, а кровь изо рта бурлила ещё 36 секунд, пока глаза окончательно не остекленели. Чонин не чувствовал примерно ничего, кроме всепоглощающей пустоты. На его глазах умирал тот, кого он считал самым близким человеком на всей адской земле. Злость обрушилась неосознанно и заполонила всё существо Яна. Почему Чан так поступил? Какой уёбок его до этого довёл? А не сам ли Чонин был этим уёбком.?       Эмоции менялись одна за другой, когда почти бессознательного Яна тащили чьи-то сильные руки в сторону, пока еле собранное тело Чана тащили на носилках в машину. Пищали какие-то приборы, звенели металлические инструменты, и вот захлопнулась дверь, замигали сирены.       На следующий день Чонин узнал, что месяц назад в трагическом случае погибла мать Чана. А он, дурак, об этом не знал! Так был занят своими дурацкими экзаменами, что из головы не выходили математические формулы, а на самого родного человека времени не оставалось…       Всю оставшуюся жизнь Чонин будет корить себя за это, будет испытывать огромную вину, но потихоньку научится жить без Чана. Больше он никого не подпускал так близко, и всё его существо было связано с музыкой и детьми, а мысли о Чане двигали дальше, как бы больно не было собирать себя по частям после каждой кошмарной ночи, где перед глазами лежал твой лучший друг в луже собственной крови.       Больно. Как же это было больно.       Но Чонин продолжил жить, наслаждаться жизнью ради него. Он бы этого хотел. А также ради него Чонин играл на скрипке по вечерам, и писал песни.       Чана не становилось меньше в его жизни, и единственное, о чём он думал до момента взрыва — как же он хотел прикоснуться к волнистым пористым волосам ещё раз. Ещё раз потрогать накачанные руки, посмотреть любовно и нежно в глаза напротив, сказать всё, что творилось на душе. Вновь напомнить, как же сильно он его любил. Как друга, а может быть, даже немного больше.       Но они умерли.