бестолковая любовь.

– Я, Вениамин Вычужанин, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации, перед лицом своих товарищей, торжественно клянусь: горячо любить свою Родину. Вот и прозвучала торжественная клятва из уст последнего пионера. Не зря родители Климентия избавились от сынишки на целое лето, цепью привязав к пионерскому лагерю. Сам мальчик не имеет ничего против пионерских ребят, он уважал любой труд своих товарищей, друзей и знакомых. И даже считал, что без трудолюбия, не быть нашей цивилизации! Но когда чего-то много, то это что-то начинает понемногу надоедать, а этого самого трудолюбия в этом лагере – видимо-невидимо. «Опостылело всё это» – скучающе изливался сучку, которым он размахивал в разные стороны, представляя, что это тяжеленный меч, пока сам сидел, прижав колени к груди, на скамейке запасных, и даже не смотрел на то, как резво веселились другие ребята. После первых уроков посадки и отбеливания деревьев, ребятам разрешили поиграть в футбол. До обеда оставалось всего-ничего, но для мальчика время тянулось до ужаса долго, ибо, будь он как другие ребята, он бы и не заметил, квк быстро пролетит время. К его несчастью, друзей он заводить не умел, но в свое оправдание Клим всё твердил, что это всего лишь первый день в лагере, и что дальше – проще. И ведь был прав. Внимание мальчика привлёк нехилый удар мячиком по голове одного из ребят, а затем последовало падение. На себе ощутив эту боль прокатившихся по колющейся траве коленей, Клим невольно зашипел и скривился. – На замену! – раздался громкий свист, а после такой же звонкий голос вожатого. – Чего?! Но это он попал мне мячом в голову! Пусть он и садится! – недовольно отреагировал кудрявый русый мальчик, который и был объектом всего внимания. – На замену, я сказал! Разбитых носов нам еще не хватало! – Не нос я разбил, придурок... – буркнул недовольно себе под нос мальчик и даже отказался садится на скамейку запасных – демонстративно сев около на корточки. Климентий на секунду выпучил глаза, а затем хитро их сощурил. Вот он: момент для знакомства. – Больно, наверное, да? – сказал он, кивая в сторону стертых до крови коленей. – Само пройдет. И не такое проходило... А что, сам никогда не получал, что ли? – как-то раздражённо начал кудрявый мальчик, но на вопросе смягчился. – Да нет, вроде. – Мели, Емеля, твоя неделя. – Правду говорю: никогда! – А хочешь попробовать?! – с ноткой авантюризма предложил тот, но Климентий счёл это за явную угрозу. – Прибить меня хочешь?! Я тебя выдам вожатому! – Ну ты конкретное дрейфло... – Не дрейфло я! Климентий зовут!.. А тебя?.. – Вениамин, хе-хе.

***

– Это точно сработает?.. – А ты и не веришь? Эх, Климка, совсем о жизни ничего не знаешь. Конечно он в штаны намочит после этого! Куда денется! – сквозь зубы процедил Вениамин, засовывая руку вожатого в стакан с теплой водой. Лицо Климентия было несравнимо: глазища в целую монету, а рот разинут до пола, когда проснувшийся вожатый первым делом выбежал в уборную, держась за причинное место. Пока один смотрел так, будто увидел чудо в перьях, другой же еле сдерживал гогот во весь голос. – Это ты о ней мне говорил? – Климентий, зачем-то прячась в кустах вместе с Вениамином, скептически указал пальцем в сторону миловидной брюнетки с длинной косой. – Да, Катька Лапина из соседнего корпуса! У нас ведь скоро фестиваль намечается, там в глав., площади все корпуса соберутся, вот я и подумал... – замялся друг, не решаясь продолжить. – Не бзди! Говори чётче! – Может, ты...Подыграешь мне?.. – Чего?! – Знаю, знаю, не по нашей это части, но, дружище, разве я так часто что-то прошу у тебя! – Вообще-то, да. – Так вот. Я хочу, чтобы на фестивале ты дёрнул её за косичку и быстро, но не слишком, убежал, а я такой выбегаю и даю тебе в лобешник! – встав в героическую позу и выпятив грудь, грезил Веня. А Клима-то в кустах след простыл. – Эй, ну ты куда! – В корпус. – Ну хочешь, я тебе оставлю свой кусок пирога отдам за ужином! Слова, подобно заклинаю, заставили Климентия развернуться. – По рукам. Но с условием, что после этой твоей сценки, я тоже ударю тебя в лобешник. – Ну жук... По рукам...

***

– Знаешь, какая мечта у меня? – спросил друга Вениамин, разглядывая свод звезд в ночном небе. – Какая? Уехать заграницу? – лениво ткнул в небо Климентий, удобнее устроив голову на камне. – Нет. Ну... Не совсем. Не только. Я хотел бы машину свою... Красный кабриолет. – Вот это ты вымочил. И всё? – А что еще для счастья нужно? Хм-м... Э-э-эх, тогда желаю держать в руках солнце! – широко раскинув руки, Вениамин тоже разлегся на траве. – А ты о чем мечтаешь? – Я мечтаю... О путешествии. Бросить бы всё и странствовать по сему миру. – Так а ты сможешь! На моем кабриолете-то! – На невидимом? Первым делом, друже, первым делом! – Вот когда появится, тогда посмотрим – кого оставят на бобах.

***

– Чего это ты так вырядился? Ты пару, между прочим, пропустил. Старостина всем бошки откручивала, как орешки на завтрак. – Это, друг мой и товарищ, стиль. – гордо любовался перед зеркалом Вениамин, кружась то взад, то вперед. – Так вот для чего ты волосы отращивал. Поди слой грязи тоже входит в "стиль"... – Я ДВАЖДЫ В ДЕНЬ ТЕПЕРЬ ВОЛОСЫ МОЮ! И УКЛАДЫВАЮ! – Какие ж это волосы? Патлы, да и только. От каждого шага Вениамина был слышен лязг железа – а всё потому что он носил разного рода брелки и аксессуары. Помимо этого на нем были джинсы клёш, просторную рубашку теракотового цвета, а шикарную шевелюры обрамлял красная бандана. – Ну-с, дружище, как я тебе? – Помню как-то раз приезжал к дедушке на дачу. Когда еще совсем пацаном был. Ответа на свой вопрос Вениамин не услышал, но все равно вкушал в оба уха. – У меня совсем не было друзей: соседские ребята развелись во дворах, а я тем временем одиноко смотрел в окно. И единственным собеседником был мой попугай. Ты мне его напоминаешь. – сколько драмы и пафоса он вложил в рассказал, чтобы потом бесцеремонно ткнуть пальцем в друга. – Очень смешно. – еще раз поправил Вениамин свою банд ану, глядя в зеркало. – Ты спасал меня в трудные минуты жизни! – схватившись за сердце, театрально взвыл Климентий.

***

– Мне по душе был не выделяющийся стиль одежды... А так я какой-то... – удрученно оценивал свой новый наряд Климентий, смотря на свои новые равные просторные джинсы и пончо. – Попугай? – тут же подхватил Вениамин, лукаво глядя на товарища. – Ну точно. Прям как ты стал. Носясь по всей комнате, Вениамину удалось найти свои ключи от машины, которых он тут же поцеловал. – Вот они родненькие! – Это что ты держишь так страстно? – Как что! Скакуна моего верного! Коня огненного! – Ну учудил... На какие фишки их заработал? – Связи, Климка, связи. – Так а это твоё мероприятие... Точно безопасное?.. – Надо же, вроде одногодки, а вроде вечеринки ты до сих пор называешь мероприятиями! Конечно безопасно, дрейфло! Ходи фертом, ведь этой ночью соберётся вся золотая макрель города! – Золотая макрель?.. – Так мы называем сливок общества. – раскрутив на пальце брелок ключей, тот выскочил из общажной комнаты. – Сливки общества?!.. Будучи студентами творческого университета на театральной кафедре, эти двое показали весь свой артистизм во всей красоте, не обременяя себя никакими рамками, и выплескивая свой горящий и гордый пыл на публику. Вся ночь пролетела под задорные ритмы и кончилась тем, как двое молодых друзей обессиленно лежала на скамейке около какого-то заброшенного здания: до общежития, неудивительно, они не смогли дойти. – Ну ты дал жару, Климка... – устало прокомментировал Вениамин. – Мы дали, Веня, мы.

***

С тех пор походы в подобные шествия участились: сперва они ходили туда только по выходным, а затем уже и по будним дням, совсем не взирая на пропуски и снятие баллов за них. Кто-нибудь бы сказал, что Климентий связался с дурной компанией, однако сам он так не считал, и даже напротив, ставил своего друга в пример и говорил, что он открыл ему глаза. – А я потом беру её за талию – прямо из машины – и везу её до дома... – рассказывал Вениамин о своих похождениях, сидя на холодном бетоне. – Мюнхгаузен. – улыбаясь и качая головой, сказал Климентий. – Ничего не Мюнхгаузен! Так и было! – Да кто ж свидетель всем твоим историям, коллега! – Как кто? Бог! – Бог, говоришь... Боюсь, Венька, Бог нам не спасение в нашем отчислении... После этого замечания повисла тишина, и лишь вороны на улице каркали. – Климка. А, Климка. Не хочешь попробовать кое-что новое? – Еще чего удумал? – А как же ж! Ты, друг мой, поди подзабыл, к какой культуре мы относимся! К культуре солнца! – весело сказал Вениамин, указывая на рисунок солнца на своей рубашке. – Ба, опять за своё взялся! – А ты и против! – Показывай! Достав из карманов рваных джинс крохотный пакетик, Вениамин улыбнулся во все тридцать два зуба и продемонстрировал его другу. – Слыхал о ней? – О ком... О ней? – Её зовут... Марианна. Она ребенок солнца. – Марианна? Соседку у меня звали так. Она была ребенком разве что чёрта лысого. Открыв пакетик, Вениамин высыпал содержимое на небольшой кусок бумаги и закрутил его. Поднёс ко рту, аки сигарету, и зажёг другой конец. – Ты, дружище, сигарету самодельную, что ли, сделал? – Угадал, Климка. – сделав добрую затяжку, передал он самокрутку другу. – Дерзни. – Не нравится мне затея твоя змеиная. – предупредил Климентий, но протянутое взял. Он так же затянулся, но, в отличие от Вениамина, закашлялся. – Дрянь поганая! Как ты это куришь?! – Дело не во вкусе, друг мой сердечный, а в том, какое воздействие оно окажет потом. – Ну тебя... Нам завтра зачёт сдавать, лучше пойдем-ка на боковую. Климентий как-то рассерженно выкинул и выбежал прочь из общажного переулка. Вениамин же остался еще на несколько минут, дабы полюбоваться ночным небом и легким ветерком, приятно обдувавший его отросшие кудри.

***

– Где его черти только носят. Говорил ведь, что придет, как проснётся, а уже полчаса его духа нет. – шепотом произнес Климентий, глядя на наручные часы. Широкая дверь аудитории распахнулась и из неё летящей походкой вышел помятый, но с гордо поднятыми подбородком, юноша. Он икал и видно, что был на веселе. – Вычужанин Вениа-ик Мин, у жердочки. – пьян, оттого и на веселе. – Вы что себе позволяете?! Вон из аудитории, Вычужанин! Занятия, видите ли, посещаете раз в году, а потом так быстро являетесь на зачете, да еще и в таком состоянии?! Ваше присутствие здесь держится на божьем слове, молодой человек. И я позабочусь о том, чтобы вас немедленно отчислили! – яростно тыкал преподаватель, кинув на последок в студента ручку, который мигом – всё так же шатаясь – выбежал из аудитории. Следующий год обучения был последним. Вениамину, казалось бы, оставалось совсем чуть-чуть для диплома о высшем образовании, но путь его лежал на другом. Целый год Климентий не видел друга, его одежда хиппи в дальнем ящике всё напоминала о тех студенческих днях с ним. Он не винил друга в случившимся, но прекрасно понимал, что его отчисление не было божьим замыслом или злым роком. Он винил его в том, что пропал бесследно и даже весточку не отправил. Ну, что было, то прошло, и переживать сейчас стоило о настоящем. А конкретно о работе. Его заявку одобрили в одном театре, где он должен был сыграть массовку. За это, конечно, платили не так много, но всё, что идет в его опыт работы – залог к успешной карьере. Быстрым шагом пролетая через улицы, юноша заметил группу выряженных бездомных. Их трудно было не заметить, благодаря наряду, в который они были разодеты и фольксвагену позади них. А так же табличке, которую держала девушка, гласящая «Make love, not war», в свою очередь означавшая «Занимайтесь любовью, а не войной». Готовясь пройти мимо, Климентий был взят врасплох, когда один парень грубо схватил его за руку. – Ты ли это?! – сказал парень в больших темных очках и с длинными кудрявыми волосами. – Простите?.. – Это ж я – Венька Вычужанин, друг твой сердечный! – сняв свои очки, парень широко улыбнулся. – Венька... Венька! – так же улыбнувшись, он крепко обнял его. – Климка, где ж ты был! – радушно ответил на объятия Вениамин. – Это я-то где был?! Ты куда пропал? Никакой записки, номера, письма: взял да пропал на целый год! – Да-а... Знаешь ли... Давай-ка потом поговорим, а? В более приемлемой обстановке? Сейчас мы, видишь ли, протестами занимаемся, поэтому... – неловко тянул он, но вдруг резко достал бумажку и ручку, бегло что-то написав. – Держи вот, мой номер. – Да я то же самое хотел тебе предложить! Не до того мне сейчас! У меня на десять часов запланирована петиция в театре, а в октябре уже выступаем. Ты придешь? – Конечно приду, Климка! И в сентябре свидимся, ну!

***

– Брат у меня почил года два назад. Болезнь, чтоб её, замучила, свои последние дни провёл в истязании. Говорил, что тело горело изнутри, а разум сжирало. Я ему все наше детство рассказывал вдоль и поперёк, а дошло до того, что я ему алфавит читал и цифры десяти подсказывал. – твердо ставил перед фактом Вениамин, сжимая свои кулаки и кусая губы. Было видно, как он старался вести себя спокойно, но с каждым произнесенным словом, напоминавшем ему о тех днях, доводили его до дрожи в голосе. – На похоронах его меня не было: вместо этого с тобой кутить пошёл, в надежде забыться. Помнишь ту ночь, когда я дал тебе попробовать сигарету? Климентий кивнул. – Она у меня была не единственной. – И чего ты отмалчивался, скажи на милость? – Сам толком не понимаю. А ты думаешь, мне было бы легче, расскажи я всё тебе? Только жалость бы вызвал и ходил бы ты со мной потом, как маменька с сыночком. – Я бы выслушал тебя как сейчас и помог бы! – Не знаю, друже, помощь я находил в другом... – Вот именно, что ты ничего не знал, и принял иллюзию за реальность. Принял это эфемерное наслаждение, медленно убивающее тебя. Ты после этого, друг мой, последний трус и пушкорылый обормот! – О-хо-хо, Климка, скажи ты это мне тогда, я бы на тебе место живого не оставил... Это входит в твои услуги как слушателя? – Быть может, если бы ты удосужился рассказать мне всё; душу излить лучшему другу, то и не отчислили бы тебя и безработным бы не был! И самое главное – зависимостью бы не обзавелся! Крик отзывался эхом по комнате, пока не угас в гулком ударе по лицу Климентия. А сам он – не бесчестный дурак – и ответил тем же старому другу. Так и началась первая за их дружбу драка. – Ты это... Прости... – смущенно извинился Вениамин, держа окорочок у глаза. – Да ладно... Тумаки всегда проходят, в отличие от боли, терзающую душу. Надеюсь, хоть немного полегчало? – честно сказал Климентий, так же держа замороженную куриную ножку у скулы. – Кажется... Да... Спасибо. – А с компанией своей ты как связался? По связям подпольным? – Ну... Как тебе сказать... В этих краях сложно найти людей, принадлежащим Солнцу. А с этими у меня всё как шестеренки пошло. Правда... Я у них как старший брат. Девки-то совсем маленькие: одной вот только семнадцать стукнуло, а другой второй десяток. А вот третий староват будет – тридцать пять ему. Ему я тоже как старший брат, ибо финансово всех тяну на своём горбу... А деньги как достаю ты и сам знаешь как. – Да уж... Имею представление...

***

– Поверить не могу, что ты готов всё бросить ради путешествия, Климка... – Не начинай. Я давно тебе говорил, что желаю путешествовать... К тому же это ты мне предложил, прохвост! – злостно напомнил Климентий закидывая свой кожаный чемодан в багажник фургона. Он человек с образованием, поэтому не сильно переживал о работе. Не находя нужных слов, Вениамин кинулся прижимать одной рукой шею Климентия. – Ну Климка, ну озорник! Вот увидишь! Наши приключения будут грандиозными! И он был прав. Конечно, первое время трудно было обходиться без базовых потребностей, таких как: сходить по нужде в любое для тебя время или же в душ. Но со временем он свыкся. В свой личный дневник Климентий записывал, как вместе со своими новыми знакомыми они пели у костра песни о любви к свободе, и иногда даже проскакивал простой шансон. Именно это он представлял в ночь, когда говорил о своей мечте Вениамину. В их своеобразной труппе все были очень творческими людьми: две танцовщицы, два актёра – Климентий же был и актёром и хороши певцом – и один музыкант, игравший, казалось, на всех инструментах, но в арсенале у них был только кожаный барабан, дудка и гитара. – Всюду принципы невмешательства, – пел Климентий с легкой хрипотцой в голосе, – Вместо золота плавят олово. Но есть приятное обстоятельство: Я люблю тебя – это здорово. Где-то в глубине леса слышалось стрекотание сверчков и свист сов, а из разведенного костра с треском разлетались искры поленьев – всё это создало особую атмосферу, мгновенье которой хотелось растянуть надолго. – Хорошо тут, а... Хорошо... Не как на празднике Маратумбы, но...– теребя самодельную из травы свистульку, сказал Вениамин. – Да... Как у людей. Ежели в тех театрах нас за людей не брали: всё о звании своем пеклись. Ты не подумай, я старшину уважаю – при каком строе все-таки вырос? Но иногда они так оскомину могут набить, что потом ходить приходится с этой желчью весь оставшийся день... «Сбит спесь со всех надобно» – говорили они... Черти малохольные. – Всё так, всё так. Ну ты-то сам понимаешь, что сейчас без строгой дисциплины и субординации никуда... Не мне, конечно, говорить обо всём этом, да еще и тебе, но не злись ты так на стариков. Вот увидишь, скоро всё по-другому будет. – Хотелось бы верить, Венька. – Подарок у меня для тебя есть. Чтобы не забывал о наших приключениях. Парень бегло прошерстил свою кожаную сумку и таки достал неприметный фенечек. – Вот. Так сказать, раритет. Сам вязал, между прочим! – Интересно, как давно ты разучился делать подарки. – язвительно подшутил Климентий, но дар принял. – Не скажи. Весь день на него потратил. Хороший подарок хорош тем, что сделан своими руками, Климка. С днём рождения тебя, брат. – Спасибо, дружище. Век не забуду этот “раритет". Дав другу другу пятерню, они обнялись, лихо похлопав друг друга по спинам.

***

– И о чем ты сейчас мечтаешь, Климка? – задумчиво спросил он, притупленно глядя на костер. – Накаркать не хочу лишний раз, Венька... Ведь то, что происходит сейчас, было только в снах моих... Продлить бы это всё. – Не волнуйся. Я помогу тебе с этим. Оставшуюся ночь и так, до восхода первых лучей, друзья провели за танцами и песнопениями. Всё вдруг стало в ярких красках, удивительно и непомерно экзотично: Он чувствовал, как сливается с природой, с этим воздухом, набей и землёй; видел, как из их костра вылетают искры и начинают кружить вокруг него хоровод; а в ушах не гулом не переставали бить радостные визги – как свои, так и чужие. Правда, на утро всё пройденное веселье дало о себе знать: тело будто набили свинцом – не шолохнуться; ноги, как и руки, ватные; каждый шаг ощущался дорожкой битых стекол или обставленных гвоздей; а кости трещали и ныли одновременно. Над лесом нависал туман, всё белым бело. Климентию вдруг подумалось, что он не проснулся вовсе, однако он точно уверен, что перед тем, как проснуться, слышал как с визгом трогались с места шины. Мигая глазами, тот судорожно тёр виски и для равновесия оперся на дерево. В нескольких шагах был потушенный костер и пара брёвен вокруг него. Помимо этого он заприметил непонятный яркий силуэт, лежащий совсем рядом с бревнами. Еле подойдя к нему, тот потер глаза и ужаснулся. В умертвленной позе лежал Вениамин. С ужасом на глазах, будто перед этим увидел отродье дьявольское, под глазами ужасные синяки, а изо рта обильно лилась пена. До сих пор не веря, что человек, с которым он этой же ночью резвился, как в последний раз, лежит замертво перед ним и не реагирует ни на его зовы, ни на крики. Вспомнив, что помимо них было еще трое людей, Климентий ринулся их искать по округе. Но так и не обнаружив ни души по близости, пазл в его голове сложился, а картина началась проясняться. «Девки-то совсем маленькие: одной вот только семнадцать стукнуло, а другой второй десяток. А вот третий староват будет – тридцать пять ему» – промелькнул фрагмент из их диалога месячной давности. «Ему я тоже как старший брат, ибо финансово всех тяну на своём горбу... А деньги как достаю ты и сам знаешь как» «Не знаю, друже, помощь я находил в другом...»; «Вычужанин Вениа-ик Мин, у жердочки»; «Её зовут... Марианна. Она – ребенок солнца»; «Так мы называем сливок общества»; «Я, Вениамин Вычужанин, вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации, перед лицом своих товарищей, торжественно клянусь: горячо любить свою Родину»; «Э-э-эх, тогда желаю держать в руках солнце!»