В плену чужих мечтаний

Тишина в библиотечном кабинете для групповой работы была густой, наэлектризованной концентрацией. Её нарушал только скрип ручки Юри по бумаге, да лёгкий щелчок её языка о зубы, когда она находила что-то особенно интересное. Сону уставился в экран ноутбука, где в триумфальных тонах рассказывалось о новой эко-деревне от «Кристал Групп» Расположенной на Чеджу. «Устойчивое развитие, гармония с природой, будущее для наших детей» — слова скользили по глазам, не задерживаясь. Его мозг цеплялся за другое. За архивную фотографию председателя правления, Пак Ёнхака, попавшую в статью пятилетней давности. Тот же прямой стан, что и у сына. Тот же пронзительный, оценивающий взгляд, только отшлифованный десятилетиями беспощадных сделок до состояния лезвия. Этот взгляд сейчас смотрел прямо на Сону, и ему было не по себе. — Смотри-ка, — негромко позвала Юри, поворачивая к нему свой планшет. На экране — отсканированный лист газеты «Кёнгин Ильбо» десятилетней давности. Качество было плохим, но заголовок читался: «Смерть на стройплощадке в Йонъине: расследование продолжается». — Рабочий упал с лесов. Официально — несоблюдение техники безопасности. Но вот тут, внизу, мелким шрифтом: «Родственники пострадавшего утверждают, что компания-застройщик, «Кристал Групп», экономила на страховках и оборудовании. Сону почувствовал, как желудок сжался в комок. — И что было дальше? — спросил он, хотя уже догадывался. Юри пролистала несколько сохранённых скриншотов. — Тишина. Через две недели — короткая заметка: «Расследование завершено. Вина признана за субподрядной организацией. «Кристал Групп» выражает соболезнования и оказывает материальную помощь семье». Концы в воду. Идеальный пример этического казуса: трагедию используют для отмывания репутации через «помощь», снимая с себя основную ответственность. Она говорила с холодным, почти хирургическим азартом исследователя. Для неё это была головоломка, мозаика лицемерия. Для Сону — внезапно распахнувшаяся дверь в реальный мир Пак Сонхуна. В мир, где его отец мог вот так, сухим росчерком пера, стереть человеческую жизнь в статистическую погрешность. Это уже не была абстрактная «система». Это был конкретный человек, чья кровь текла в жилах того, кто вчера делился с ним печеньем. — Может, не будем использовать именно этот случай? — услышал он свой собственный голос, странно приглушённый. — Это… как-то слишком личное. Почти… грязно. Юри подняла на него глаза. В её взгляде не было осуждения, только пристальный анализ, как будто он сам стал частью её исследования. — Сону, — сказала она мягко, но твёрдо. — Искусство, которое никого не ранит, — это обои. Правда, которая никого не беспокоит, — это статистика. Мы ведь не просто презентацию делаем, правда? Мы вскрываем механизм. А механизм редко бывает стерильным. Ты уверен, что хочешь закрыть на это глаза только потому, что сын этого механизма… симпатичен тебе? Он не ответил. Он не был уверен ни в чём.

***

Парк у реки Хан встретил их ласковым, почти тёплым ветерком и золотым светом заходящего солнца. Сону, неся пакет с соками и купленными по дороге фруктами, чувствовал странное, непривычное волнение. Не то чтобы ожидание вечеринки — скорее желание снова окунуться в ту атмосферу простого человеческого присутствия, которой так не хватало в его жизни. Джеюн уже расстилал огромный шерстяной плед в тени раскидистого дерева. Увидев Сону, он замахал рукой с неподдельной радостью. — Отлично, ты пришёл! И даже с подкреплением! — Он помог расставить пакеты. — Хисын-хён вот-вот подойдёт, он гитару несёт. А Сонхун-хён… — Джеюн на секунду нахмурился, — сказал, что заедет, но голос у него был… ну, ты знаешь. Сону кивнул. Он начинал понимать эти оттенки. Хисын пришёл через десять минут с чехлом за спиной и лёгкой улыбкой. Он помог накрыть, и постепенно подтянулись ещё несколько знакомых Джеюну ребят с их потока. Возник лёгкий, непринуждённый гул разговоров, смеха. Пак Сонхун появился, когда солнце уже коснулось вершин дальних высоток. Он шёл неспешно, с двумя аккуратными бумажными пакетами в руках от известной кондитерской в Сеуле. Безупречный, как всегда. Но Сону, теперь уже знавший куда смотреть, сразу отметил неестественную бледность кожи, глубокие, синеватые тени под глазами, которые не скрывали даже очки. Движения были чёткими, но механическими, как у робота с севшими батарейками. — Простите, что задержался, — его голос был ровным, вежливым и пустым. — Хён, садись сюда, в тень! — Джеюн тут же подобрался, освобождая место рядом с собой, бросив на Сонхуна быстрый, диагностирующий взгляд. — Что принёс? О, марrons glacés! Я ведь их обожаю! — Отцу прислали пару коробок в офис. Решил поделиться, — отозвался Сонхун, опускаясь на плед с той же грацией, с какой выходил на лёд, но сейчас это выглядело как усилие. Он попытался включиться в общий разговор, отвечал на вопросы, но это было похоже на эхо: правильные слова с задержкой в долю секунды. Потом его телефон завибрировал. Сону, сидевший напротив, увидел, как лицо Сонхуна застыло, увидев имя на экране. Он извинился и отошёл к самой кромке воды, где шум реки заглушал слова. — Опять, — тихо вздохнул Джеюн, следя за ним взглядом. — Наверное, отчёт по вчерашнему совещанию не прошёл с первого раза. Хисын, настраивая гитару, лишь покачал головой. Сону встал под предлогом набрать воды из кулера, который стоял в паре десятков метров. Проходя невдалеке от Сонхуна, он не мог не подслушать — не из любопытства, а из того же щемящего узнавания. — …Я понимаю, отец. Завтра в семь утра… Нет, тренировку не отменю. Я должен быть в форме для показательных… Да, я справлюсь. Отчёт будет у тебя на столе к полуночи. Прошу прощения. Голос был плоским, обезличенным. В нём не было ни капли той ярости или страсти, что звучали на пустом катке. Это был голос солдата, докладывающего командиру. Сону видел, как Сонхун опустил руку с телефоном и замер, смотря на воду. Его плечи, обычно такие прямые, на мгновение сгорбились под невидимой тяжестью. Он стоял, сжимая аппарат так, что, казалось, стекло треснет. Сону закончил наливать воду в два стаканчика. Он подошёл и молча поставил один рядом с Сонхуном. Тот вздрогнул и резко обернулся. В его глазах на долю секунды мелькнула паника, усталая ярость, а затем — пустота. Увидев Сону, он не стал надевать привычную маску вежливой отстранённости. Он просто смотрел, устало и вопросительно. — Думал, тоже хочешь пить, — тихо сказал Сону, отведя взгляд к реке. — После таких разговоров всегда пересыхает в горле. Сонхун медленно выдохнул. Он взял стакан, сделал глоток. — Спасибо, — его голос был хрипловатым. Повисла неловкая, но не тягостная пауза. Сону решился. — Вчера… я случайно проходил мимо спорткомплекса. Поздно. Твоё катание… оно совершенно другое. Не для галочки. Не для отчёта. Честно, я до глубины души был поражён, хотя далеко не фанат фигурного катания. Сонхун замер. Потом его губы дрогнули, не в улыбку, а в нечто горькое и понимающее. — На льду можно не думать, — проговорил он так тихо, что Сону пришлось прислушаться. — Только чувствовать. Скорость. Музыку. Боль в мышцах. И… падать. Падать — иногда даже приятно. Потому что это единственное место, где мне это хоть как-то разрешено. Эти слова, такие простые и такие обнажённые, повисли между ними. Сону кивнул, глядя на тёмную воду. — Похоже, у тебя сегодня был тяжёлый день для падений. И не на льду. Сонхун коротко, беззвучно рассмеялся. Звук был похож на треск льда. — Каждый день такой, Сону. Просто сегодня… лезвия, кажется, окончательно затупились. Он допил воду, поставил стакан. — Пойдём назад? А то Джеюн начнёт волноваться, что я утонул. — Он бы нырнул за тобой, не сомневайся, — заметил Сону. На губах Сонхуна дрогнуло подобие настоящей, слабой улыбки. — Да. Он такой. Когда они вернулись, Джеюн тут же подал Сонхуну тарелку с едой, сунул в руки вилку, словно маленькому ребёнку. Тот не сопротивлялся. Атмосфера снова стала тёплой. Кто-то попросил Хисына спеть. Тот, после недолгих уговоров Джеюна, взял гитару. Он заиграл что-то меланхоличное, акустическое. Мелодия была простой, но цепляющей, а когда Хисын запел, Сону поразила перемена в нём. Исчезла лёгкая снисходительность старшего. В голосе появилась хрипловатая, уставшая нежность, глубокая эмоция, которая шла откуда-то из самого нутра. Он пел о чём-то утерянном, о дороге в никуда, о свете в чужом окне. Это была не просто песня. Это была исповедь, обёрнутая в музыку. Все замолчали, слушая. Сонхун откинулся на локти, закрыл глаза. Его лицо впервые за весь вечер полностью расслабилось, черты смягчились, став почти беззащитными. Он просто слушал и отдыхал. Сону поймал взгляд Юри. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на Хисына, а потом перевела взгляд на Сону. В её глазах читалось: «Видишь? Все мы сложнее, чем кажется. У всех свои трещины». После песни наступила тихая, полная понимания пауза, а потом разговор пошёл сам собой — о музыке, о глупых случаях из университетской жизни, о планах на фестиваль. Сону шутил, смеялся, спорил. Он чувствовал себя своим. Это было ново и пугающе приятно. Пикник начал потихоньку расходиться с наступлением темноты. Сонхун поднялся одним из первых. — Мне нужно… доделать кое-что, — сказал он, собирая свои вещи. Но перед тем, как уйти, он задержался на секунду рядом с Сону, который помогал складывать посуду. — Сону-я. Тот обернулся. —Спасибо. За воду. И… за слова, — Сонхун сказал это быстро, почти не глядя в глаза, и тут же повернулся, чтобы уйти. Но это было искренне. Это было настоящее. Сону смотрел ему вслед, а потом почувствовал хлопок по спине. Это был Джеюн. — Отлично сегодня всё прошло, правда? — сказал он, и в его глазах светилось удовлетворение. — И он… он выглядел почти живым к концу. Дорога домой пролетела незаметно. В груди у Сону горел маленький, тёплый уголёк — от принятия, от музыки, от того короткого разговора у воды. Дом, как всегда, был пуст и тих, но сегодня эта тишина не давила. Она была просто фоном. Он включил свет, скинул косуху и потянулся к ноутбуку, чтобы проверить почту перед сном. Рутина. Ожидание — пустое, как всегда. Реклама, рассылка от универа… Письмо на английском. От: Administration Department, St. Luke's Hospital, London. Тема: Annual Review of Long-Term Patient Care Agreement. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски. Он щёлкнул по письму.

«Уважаемый господин Ким, настоящее письмо является автоматическим уведомлением о ежегодном пересмотре финансового соглашения на долгосрочный уход за пациенткой Ким Сонэ в клинике Св. Луки. Пожалуйста, убедитесь, что назначенные платежи поступают своевременно…»

Дальше он не читал. Его взгляд прилип к строчке внизу, в графе «Лечащий врач и руководитель случая». «Доктор Рёта Нишимура» Сначала мозг просто зафиксировал факт: имя врача. Потом — фамилия. Нишимура. Она ударила по сознанию, как обухом. Японская фамилия. Где он её слышал? Не сегодня. Раньше. В первый день? Нет. Позже. Обрывок разговора… Джеюн, болтающий о предстоящем фестивале: «…а ещё будет крутая кавер-группа, NIZI-DANCE, там вроде японцы участвуют, брат с сестрой…» Связь была призрачной, абсурдной. Миллионы японцев, тысячи врачей. Но в его мире, сузившемся до точки боли и новых, хрупких связей, это совпадение било, как гонг. Ледяной ужас пополз по спине. Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. Тёплый уголёк в груди погас, затоптанный внезапным холодом. С одной стороны — сегодняшний вечер. Заботливый Джеюн, глубокая песня Хисына, уязвимость Сонхуна и его тихое «спасибо». Мир, в котором он начал находить опору. С другой — чёрная дыра, в которой уже год пребывала его сестра. И единственная ниточка, ведущая к ней, — это фамилия, которая случайно всплыла в разговоре о чьей-то танцевальной группе. Отец Сонхуна — холодный тиран, строящий империю на костях. Отец этого… Нишимуры — человек, который держит в своих руках жизнь или смерть Сонэ. Его личная драма, его боль, его тайна — всё это сплеталось теперь с жизнями людей вокруг него в тугой, неразрешимый узел. Он был больше не просто сторонним наблюдателем. Он оказался в самом центре. С трясущимися пальцами он набрал сообщение Юри. Не о «Кристал Групп».

«Юри. Извини, что отвлекаю от проекта. Мне нужна помощь. Можешь поискать любую информацию о враче-реабилитологе в Лондоне. Нишимура Рёта? Это… очень личное. И, возможно, опасно копать. Я расскажу подробности, как смогу»

Он отправил. Комната, наполненная тишиной, внезапно показалась ему полной незримых глаз и невысказанных вопросов. Он потушил свет и сел у окна, глядя на огни ночного Сеула. Лёгкость вечера испарилась, оставив после себя тяжёлый, металлический привкус. Битва только начиналась. И линии фронта проходили теперь прямо через сердца тех, с кем он только начал дружить.

***

Тёмный город за окном казался теперь не просто пейзажем, а гигантской, бездушной системой, такой же холодной и сложной, как империя отца Сонхуна. Каждый огонёк в окне — чья-то своя битва, своя ложь, своя запертая боль. Сону чувствовал, как стены его собственной комнаты смыкаются, превращаясь в клетку. Только вчера он начал видеть в ней не тюрьму, а укрытие. Теперь она снова давила. Фамилия «Нишимура» горела в его сознании раскалённым клеймом. Он взял телефон, его пальцы, всё ещё холодные, лихорадочно задвигались по экрану. Поиск: «Нишимура Рёта. Невролог-реабилитолог». Выдало несколько сухих профессиональных профилей на сайтах клиник, публикации в медицинских журналах. Фотография. Суровое, интеллигентное лицо японца лет пятидесяти, узкие глаза за очками, сжатые в тонкую линию губы. Врач. Тот, кто каждый день смотрит в лицо его сестре и видит лишь графики мозговой активности, цифры на мониторах. Кто решает, достаточно ли улучшений, чтобы продолжать дорогостоящую терапию. Кто, возможно, раз в месяц отправляет сухие отчёты его матери, а она прячет их, чтобы «не расстраивать его». А у этого человека есть сын. Сын, который, вероятно, танцует где-то здесь, в Сеуле. Сын, который может даже не подозревать, что его отец держит ключ от чужой трагедии. Или… знает? Возможно, отец в редкие разговоры по скайпу упоминал «сложный случай, корейская девушка»? Мысли путались, нагнетая паранойю. Сону встал и начал бесцельно бродить по комнате. Его взгляд упал на гитару в углу, покрытую слоем пыли. Он не прикасался к ней с тех пор, как Сонэ уехала. Музыка была их общим языком, её идеей бунта. «Играй, даже если никто не слушает, — говорила она. — Это твой способ кричать». Он подошёл, смахнул пыль с грифa. Пальцы сами легли на привычные аккорды, но звук вышел глухим, фальшивым. Он не мог кричать. Он даже не знал, о чём. Его телефон тихо вибрировал на столе. Сообщение. Не Юри. Джеюн. «Эй, Сону! Спасибо еще раз за сегодня. Это было действительно круто. И, кстати, я видел, как ты подошёл к Сонхуну-хёну у реки. Спасибо за это. Иногда ему просто нужно, чтобы кто-то был рядом, не пытаясь что-то исправить. Ты молодец. Выспись хорошо!» Простота и искренность этого сообщения пронзили его, как нож. Он стоял, уставившись на экран, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие слёзы. Он плакал не от горя. Он плакал от страшной, душераздирающей несправедливости всего. Джеюн, Хисын, даже замкнутый Сонхун — они предлагали ему дружбу, тепло, место в своём мире. А он? Он приходил к ним с тайной, которая могла всё разрушить. Он начинал рыть под основанием их жизней, сначала из академического интереса, а теперь — из личной, жгучей необходимости. Он становился предателем. Не по злому умыслу, а по роковому стечению обстоятельств. Его мутило от стыда. Он подошёл к окну, прижал лоб к холодному стеклу. — Что мне делать, нуна? — мысленно прошептал он. — Ты бы знала. Ты всегда знала. Она бы сказала: «Ищи правду. Всегда ищи правду, какой бы горькой она ни была. Но не позволяй ей ожесточить тебя». Она бы посмотрела на Сонхуна и увидела бы не врага, а ещё одну жертву. Она бы, наверное, уже подружилась с Юри и смеялась над шутками Джеюна. Он выпрямился, вытер лицо. Стыд и отчаяние медленно, с трудом, начали переплавляться во что-то другое. В решимость. Да, он был в ловушке. Да, его поиски правды о сестре теперь угрожали хрупкому новому миру, который ему так отчаянно нужен. Но отступать было нельзя. Бросить расследование «Кристал Групп» — значит предать доверие Юри и самого себя. Прекратить поиски информации о враче — значит предать Сонэ. Значит, нужно идти вперёд. Но не как слепой разрушитель. Иначе он станет таким же, как система, против которой бунтует. Он должен быть осторожным. Точно рассчитывать каждый шаг, как фигурист на льду. Разделять личное и необходимое. Собирать информацию, не причиняя боли тем, кто её не заслужил. Он вернулся к компьютеру и открыл новый документ. Создал две папки. Первая: «Кристал Групп / Проект». Здесь будет всё для курсовой с Юри. Факты, анализ, этические дилеммы. Без спекуляций, без попыток докопаться до личной жизни Сонхуна. Вторая: «Сонэ / Личное». Сюда он скопировал письмо из больницы, сохранил найденные данные о докторе Нишимуре. Это его личная война. Он не смешивал их. Он не мог всё контролировать. Рики и его группа ещё где-то там, на горизонте, потенциальная мина замедленного действия. Но сейчас он мог контролировать себя. Перед тем как лечь спать, он ответил Джеюну.

«И тебе спасибо. За сегодня. За всё. Это много для меня значит. Правда.»

Он выключил свет. Темнота была уже не такой враждебной. В ней был чёткий план. Страшный, сложный, но план. Он думал о Сонхуне, стоящем у реки. О его словах: «Каждый день такой. Просто сегодня лезвия затупились». Сону сжал кулаки под одеялом. — Хорошо, — подумал он, глядя в потолок. — Значит, будем точить лезвия. И мои, и твои, Сонхун. Посмотрим, кто из нас первым порежется. Или… сможет проскользнуть по этому льду, не упав. На этот раз сон не принёс ни лёгкости, ни предвкушения. Он принёс тяжёлую, но ясную решимость. Битва продолжалась. Но теперь у него были не только враги. Теперь у него были и союзники. И он поклялся самому себе, что постарается их не подвести, даже если правда, которую он ищет, окажется острее любого лезвия.