В плену чужих мечтаний

Ким Сону продержался ровно три дня. Три дня молчаливого наблюдения за идеально откалиброванной машиной под названием Сеульский Национальный Университет. Три дня ощущения себя шестеренкой, которая не только не вписывается в механизм, но и отчаянно, про себя, скрежетала, пытаясь ему сопротивляться. Его кампусная жизнь свелась к маршруту «дом — лекция — библиотечный угол у окна — дом». Он был призраком в толпе целеустремленных, блестящих будущих специалистов. Всё изменилось на четвертый день, на семинаре по бизнес-этике. «…и поэтому корпоративная социальная ответственность — это не издержки, а инвестиции в устойчивое будущее», — голос профессора Сон был монотонным, как гул холодильника. Сону смотрел в окно, где на голой ветке дерева яростно дрались две вороны. Это было куда честнее и интереснее. Его соседкой по парте оказалась Чо Юри — девушка с короткими, окрашенными в пепельный цвет волосами и внимательным, изучающим взглядом. Она что-то быстро и уверенно рисовала на полях конспекта. — Вы разделяете мнение профессора, Ким Сону? — внезапно раздался вопрос. Сону вздрогнул. Весь поток повернул к нему головы. Профессор смотрел на него через очки. — Я… — Сону заколебался. Принципы, которые только что озвучили, казались ему лицемерным глянцем на реальности жесткой конкуренции, о которой он знал из разговоров матери. — Думаю, это зависит от того, где проводят границу между «ответственностью» и «рентабельностью». Часто это просто красивая упаковка. В аудитории повисла тишина. Не то чтобы он сказал что-то революционное, но тон — скептический, прямой — был здесь не в ходу. На Сону смотрели как на идиота среди гениев. Профессор ухмыльнулся. — Прагматично. Следующий раз подготовьте аргументы, а не только вопросы к определениям. Юри, а вы? Юри подняла глаза от своего рисунка: — Я думаю, искусство — лучшая социальная ответственность, которую может проявить человек. Но если говорить о деньгах, то Сону, возможно, прав. Упаковка имеет значение. Она сказала это так легко, как будто обсуждала погоду, и снова вернулась к рисунку. Поразительно, ведь эта девушка вовсе не похожа на человека, увлечённого темой бизнеса или менеджмента После пары профессор их задержал. — Ким Сону, Чо Юри. Вы будете работать в паре над курсовым проектом: анализ этического кризиса выбранной компании. Срок — через месяц. Надеюсь, ваш здоровый скепсис найдет конструктивное применение. Так у Сону появилась первая точка контакта в этом холодном мире. Юри, не теряя времени, тут же достала телефон: — Давай обменяемся контактами. И, пожалуйста, не предлагай делать слайды в пастельных тонах. Я терпеть не могу пастель. И Comic Sans. За него я объявляю вендетту! Сону не смог сдержать короткую улыбку. — Обещаю. Только черное, белое и кроваво-красное. Дам тебе полный карт-бланш по оформлению — О, мне нравится, как ты мыслишь! — Юри искренне засмеялась. — Ты не такой унылый, как выглядишь в первые три дня. Идем в кафе? Обсудим, какую компанию разгромим морально? Я кстати угощаю Именно в кампусном кафе, за столиком у окна, случилось второе столкновение. Вернее, мягкое попадание в гравитационное поле другой планеты. Сону, слушая, как Юри с жаром доказывает, почему они должны взять для анализа модный бренд, вдруг увидел знакомую фигуру в дверях. Пак Сонхун. На нем был простой серый свитер, но он сидел на нем так, будто это была дизайнерская вещь. Рядом с ним был Шим Джеюн, который что-то оживленно рассказывал, размахивая руками. Их взгляды встретились. Джеюн узнал Сону, широко улыбнулся и что-то сказал Сонхуну. Тот кивнул, и они направились к их столику. — Приветствую выживших после наискучнейшего семинара по этике! — весело объявил Джеюн. — Можно к вам? Это Сонхун-хён. Хён, это Ким Сону, новичок, о котором я рассказывал. И, кажется, Чо Юри? Я видел твои работы в инсте, они нереально классные! — Спасибо. — застенчиво кивнула Юри, — Кстати, Сонхун-ним… Я Ваша фанатка. — Ого, в таком случае наша встреча судьбоносна. Рад знакомству. Его голос был тихим, ровным, без той ледяной стальности, которую слышал Сону в коридоре. Но и тепла не было. Была нейтральная вежливость. Они уселись. Джеюн продолжил быть мотором разговора, расспрашивая о проекте. Сону отвечал односложно, но Юри с готовностью вступила в дискуссию. Сонхун в основном молчал, слушая, изредка поправляя очки. И тут Сону заметил две детали. Во-первых, когда Джеюн, смеясь, рассказал, как на тренировке по баскетболу случайно выбил мячом окно (к счастью, в спортзале), уголок губ Сонхуна дрогнул. Появилась крошечная, почти невидимая улыбка. Она на миг полностью преобразила его лицо, сделав его моложе и… обыкновеннее. Во-вторых, когда Джеюн, увлекшись, ткнул пальцем в схему в учебнике Юри и пролил на нее каплю своего холодного кофе, Сонхун молниеносным движением подставил под стакан салфетку, а другой рукой уже вытирал страницу. — Джеюн-а, осторожнее, — сказал он без раздражения, скорее с привычной, усталой снисходительностью, как старший брат рассеянному тонсэну. — Ой, прости! Чёрт, прости, пожалуйста! — воскликнул Джеюн. — Юри, я тебе новый учебник куплю! — Не надо, — махнула рукой Юри. — Это добавит проекту аутентичности. Будем говорить, что это слезы корпоративной совести. Все засмеялись. И Сонхун тоже. Тихий, сдержанный смех, но он был. И в этот момент ледяная статуя из коридора окончательно рассыпалась, открыв живого человека. Уставшего, ответственного, но живого. Именно в этот момент к их столику подошел еще один человек. Ли Хисын. Он положил руку на плечо Джеюну, и Сону не мог не заметить, как сразу изменилось выражение лица Джеюна — стало мягче, спокойнее. — Нашел свою потерянную команду, — сказал Хисын, кивнув Сону и Юри. — Я Ли Хисын. Старше вас, наверное. Факультет медиапроизводства. Он сел, и его присутствие словно стабилизировало энергию за столом. Хисын задал Сону пару точных вопросов о его впечатлениях от университета, слушал внимательно, и в его взгляде читалась не только оценка, но и интерес. — Скептицизм — хороший старт, — заключил он. — Главное, чтобы он не превратился в цинизм. Циники здесь быстро выгорают. Ну или в целом надолго не задерживаются. Разговор тек легко, и Сону, к собственному удивлению, начал расслабляться. Он даже вставил пару реплик. И тогда он увидел это. Сонхун посмотрел на часы, и его лицо на мгновение исказилось. Не усталостью, а чем-то более острым — почти паникой. Он поймал взгляд Джеюна и едва заметно мотнул головой. — Нам пора, — встал Джеюн, вдруг став серьезным. — У Сонхуна-хёна… тренировка. Сонхун уже поднялся, его лицо снова было безупречно спокойной маской. — Было приятно поболтать. Удачи с проектом. Он повернулся и быстрым шагом направился к выходу. Джеюн, извинившись, поспешил за ним, шепнув на ходу Хисыну: «Договорились на восемь, не опаздывай!» Хисын вздохнул, глядя им вслед. «Бег с препятствиями. Круглый год». — Что с ним? — не удержался Сону. — Он выглядел так, будто ему на лекцию, а на войну. Хисын обвел взглядом Сону и Юри, словно решая, стоит ли говорить. — У Сонхуна своя трасса. Лёд с девяти до одиннадцати, учеба с одиннадцати до шести. Корпоративные встречи с отцом или самообучение по вечерам. Сон — по остаточному принципу. Джеюн… Джеюн следит, чтобы он иногда ел и не падал с ног, а я же слежу за ними обоими, чтобы не натворили какой-нибудь фигни. Не судите его слишком строго. Холоден он только на поверхности. И на льду. А так… он просто очень устает держать все под контролем Сону смотрел на пустой дверной проем, в который исчез Сонхун. Слова «своя битва» из уст Джеюна обрели плоть и кровь. Это была не абстракция. Это был бег по лезвию между долгом и страстью, между волей отца и своим собственным «я». Гул кафе, смех других студентов, звон посуды — всё это отступило на второй план, уступив место странной, щемящей тишине внутри него. — Выглядит жестко, — тихо произнесла Юри, дорисовывая когти дракону на своём конспекте. — Как картины некоторых старых мастеров. Красиво, безупречно с технической точки зрения, но, если смотреть слишком долго, начинаешь видеть трещины в лаковом слое. И грусть. — Он сам так решил? — спросил Сону, обращаясь скорее к самому себе, чем к Хисыну. Ли Хисын отхлебнул свой холодный кофе, отставив стакан с лёгкой гримасой. — Вопрос с подвохом, Сону. Что значит «сам»? Когда тебе с детства говорят, что твой успех — это успех всей семьи, что ты не имеешь права на ошибку, потому что за тобой стоит имя и репутация… Где заканчивается их желание и начинается твоё? Он откинулся на спинку стула, и в его обычно уверенных глазах мелькнула тень усталости. — Джеюн говорит, что Сонхун любит лёд. Истинно, до дрожи в коленях после сложного прыжка. Но иногда я думаю, что эта любовь стала для него и тюрьмой. Потому что даже там, где он должен быть свободен, он обязан быть лучшим. Всегда. — Но почему он здесь? — недоумевает Сону, — Что помешало ему поступить в спорт академию с таким-то прицепом заслуг и талантом? — Отец… — выдохнул Хисын. — Отец Сонхуна ведёт свой бизнес и так как Сонхун наследник, ему полагается знать о бизнес-управлении всё. — А лёд в данном случае как основа его репутации: если он в таком сложном виде спорта как фигурное катание показывает себя наилучшим образом, то и в руководстве компанией будет подавать себя соответственно. Сону представил это. Давление, не отпускающее ни на секунду. Ни в аудитории, ни на катке, ни, наверное, даже дома. Его собственный бунт против системы казался сейчас таким… простым. Чёрно-белым. А здесь были лишь оттенки серого и ледяного, пронизывающего синего. — И Джеюн просто… следит за ним?» — уточнила Юри. Хисын улыбнулся, и эта улыбка была тёплой, полной безмолвного понимания. — Джеюн — его якорь. Или, скорее, спасательный круг. Он единственный, кто может вломиться к нему в семь утра с завтраком, когда Сонхун снова заснул за учебниками. Или затащить его на какой-нибудь глупый студенческий просмотр фильма, просто чтобы тот на два часа забыл, кто он. Они очень разные. Но это работает. Разговор плавно перетек на другие темы — на предстоящий университетский фестиваль, на сложного профессора с факультета Хисына. Сону участвовал, кивал, но часть его мыслей оставалась там, у двери, вслед ушедшему фигуристу. Эта встреча перевернула его восприятие с ног на голову. Враг, каким он мысленно назначил Сонхуна, исчез. Остался сложный, почти трагический персонаж из чужой, но отчего-то знакомой пьесы. На самом деле Сону бы никогда не подумал, что место, которое он так не любил прежде, начнёт ему нравиться и он будет готов вливаться в жизни его обитателей и разгадывать их загадки. Расплатившись, они вышли из кафе вместе с Хисыном. Вечерний воздух был прохладен и свеж. Проходя мимо нового, стеклянного спорткомплекса, Хисын вдруг замедлил шаг и кивнул в сторону одного из высоких зарешеченных окон на первом этаже. — Смотри. Его битва в прямом эфире. За стеклом, под ярким светом софитов, пустого трибунного зала, был каток. И на нём один-единственный человек. Пак Сонхун. На нём не было безупречного свитера. Только чёрное трико и тонкая куртка. Его лицо, с которого начисто смыта усталая маска студента, было искажено напряжением и невероятной концентрацией. Он разгонялся, скользил задом наперёд, и вдруг — взлёт. Вращение в воздухе было ослепительно быстрым, почти нечеловеческим. Приземление — чёткое, но жёсткое, с глухим стуком лезвий о лёд, от которого вздрогнуло даже стекло. Он не скользил дальше в изящном поклоне, как на соревнованиях. Он тут же остановился, схватившись за бок, и его плечи тяжело заходили в такт прерывистому дыханию. Он что-то крикнул сам себе — гневно, отчаянно — и снова рванул в разгон, чтобы повторить прыжок. Это не было красивым катанием. Это была ярость. Боль. Невероятная, сжигающая изнутри сила, вырывающаяся наружу только здесь, в этом пустом зале, где его никто не должен был видеть. Сону замер. Он не видел чемпиона или идеального сына. Он видел человека, разрывающего себя на части в попытке что-то доказать. Может быть, отцу. Может быть, всему миру. А может быть, самому себе. — Такого его мало кто видит, — тихо сказал Хисын. — Только мы с Джеюном. И тренер, наверное. Идём. Не стоит его подсматривать. Это… приватно. Они молча пошли дальше. Образ Сонхуна — этого яростного, страдающего, настоящего — жёг сетчатку глаз Сону. У главных ворот они попрощались с Хисыном. Юри, доставая наушники, вдруг сказала: — Знаешь, я, кажется, поняла, какую компанию мы должны взять для проекта. — Какую? — спросил Сону. — Ту, что принадлежит отцу Пак Сонхуна. — в её глазах вспыхнул азарт исследователя. — Проанализировать разрыв между глянцевым корпоративным фасадом и… человеческой ценой такого успеха. Между льдом для зрителей и льдом, который внутри. Сону резко посмотрел на неё. Это было рискованно, почти безрассудно. И безумно правильно. Это был не просто академический проект. Это был ключ. К пониманию. Может быть, даже к чему-то большему. — Ты уверена? — спросил он. — Может там всё на самом деле не так, как мы знаем? — Искусство, которое никого не задевает, — это обои, Сону, — парировала Юри, включая музыку. — А я хочу создавать картины. Думай. Я напишу тебе вечером. Она ушла, оставив его одного с нахлынувшими мыслями. По дороге домой Сону снова проходил мимо спорткомплекса. Окно катка было теперь тёмным. Битва на сегодня закончилась. Сонхун, вероятно, уже сидел за книгами или на совещании по скайпу с отцом. И в тишине своего пути, под рёв городских машин, Ким Сону осознал главное. Его собственная война с системой, его молчаливый протест — был пассивным. Он отсиживался в окопе. А Пак Сонхун, этот «идеальный робот», каждый день шёл в самую гущу сражения на два фронта. И проигрывал в нём части себя снова и снова, чтобы просто… оставаться на плаву. Впервые за долгое время Сону почувствовал не злость, а острое, колющее чувство, которое он не мог сразу назвать. Потом понял. Это было уважение. И странное, неуместное желание… подойти поближе. Увидеть, что будет дальше. Не как наблюдатель со стороны, а как… кто-то, кто тоже, по-своему, оказался на этой войне. В этот день Ким он понял две важные вещи. Во-первых, он здесь не один. Рядом есть Юри со своим миром красок, Джеюн с неистребимым теплом, Хисын со спокойной мудростью. А, во-вторых, самый идеальный, самый недосягаемый человек в этом университете, возможно, был самым запертым в клетке. И эта мысль заставила что-то щемяще знакомое отозваться в его собственной груди. До сегодняшнего дня он собирался вытаскивать из клетки только себя, Теперь же его цель заключалась в «размораживании» Сонхуна и его спасении из «клетки». Сону стоял перед тёмным окном катка ещё несколько минут, пока холодный ветер не пробился сквозь ткань его косухи, заставив вздрогнуть. Уважение. Да, это было оно. Горькое, неохотное, но чистое. Оно смешивалось с чем-то ещё — со щемящим узнаванием. Они были из разных миров, но скованы одним чувством: долгом, который душит тебя, но бросить который ты не имеешь права. Он повернулся и зашагал прочь, но уже не так, как шёл утром — сгорбившись, пытаясь стать меньше. Его шаг стал твёрже, спина — прямее. Если Сонхун мог сражаться так яростно, то что ему стоило хотя бы перестать бояться собственной тени? Мысль о проекте с Юри теперь горела в нём не как академическое задание, а как миссия. Это был не просто «анализ». Это был шанс заглянуть за кулисы той самой системы, которая давила на него матерью, а на Сонхуна — всем грузом отцовских ожиданий. Возможно, понять её механизмы — значит найти в них слабые места. Не для того, чтобы сломать (пока он не был в этом уверен), а чтобы… выжить. И, может быть, помочь выжить кому-то ещё. Дома его ждала тишина. Мать, как всегда, задерживалась на работе, заполняя своё горе делами. Сону прошёл на кухню, но вместо того, чтобы что-то есть, взял стакан воды и прислонился к столешнице. Его взгляд упал на старую фотографию на холодильнике: он, улыбающаяся Сонэ, и мать, чьё лицо тогда было мягче. Фотография была сделана до Лондона, до тишины, до лжи — где-то около пяти лет назад. Тогда всё было по-другому. Сонэ. Её исчезновение было чёрной дырой, которая засасывала в себя все остальные чувства. Но сегодня, глядя на ярость Сонхуна на льду, он вдруг подумал: а какая битва была у Сонэ? О чём она молчала, улыбаясь ему по телефону? Возможно, её побег в Лондон был не просто учебой, а её собственным прыжком — попыткой вырваться из траектории, начертанной для неё. И чем это закончилось? Тишиной. Телефон в кармане завибрировал, вырвав его из мрачных раздумий. Сообщение от Юри. Придумала название проекта. «Ледяная логика: этика успеха в эпоху перфекционизма». Отец Сонхуна владеет холдингом «Кристал Групп», они в строительстве и недвижимости. Идеально белый, идеально холодный, идеально прибыльный. Начинаем копать завтра в библиотеке. 10 утра. Не опаздывай, иначе тебя профессор первым съест из нас двоих. Понял, бунтарь? Сону не смог сдержать лёгкую усмешку. «Бунтарь». В её устах это звучало не как оскорбление, а как звание. Он набрал ответ.

Договорились. Приду. И Юри… спасибо.

Он не уточнил, за что. За проект, за компанию, за то, что она увидела в нём не просто угрюмого новичка. За то, что протянула руку в тот самый момент, когда мир университета начал казаться непроницаемой стеной. Перед сном он ещё раз проверил сообщения. Ничего от матери. Ничего от Сонэ. Только рекламные рассылки и уведомления из университета. Он уже собирался выключить свет, когда заметил новое сообщение в общем чате потока, куда его добавили в первый день. Сообщение было от Шим Джеюна. «Всем привет! Завтра после пар у главного входа основного корпуса собираемся на спонтанный пикник в парке у реки (пока погода позволяет). Берём кто что может — печенье, соки, хорошее настроение. Хисын-хён обещал гитару. Всем welcome! Особенно новичкам, не стесняйтесь!» Под сообщением уже собирались весёлые смайлики и ответы. Сону задержал палец над экраном. Раньше он бы проигнорировал. Пикник? Социальная активность? Не для него. Но сегодня он видел, как Джеюн заботливо подставил салфетку под пролитый кофе. Слышал, как Хисын сказал: «Холоден он только на поверхности». Видел пустой, залитый светом каток после битвы. Он набрал короткий ответ, прежде чем мог передумать:

«Приду. Помогу с напитками.»

Отправив это, он почувствовал лёгкое головокружение, как будто сделал маленький, но важный шаг вперёд по тонкому льду. Он лёг в кровать, глядя в потолок. Внутри него, рядом с привычной тяжестью потери и гнева, зародилось что-то новое — острый, живой интерес. Не к системе, а к людям в ней. К Пак Сонхуну чья битва оказалась такой жестоко прекрасной. К Джеюну и Хисыну, которые создавали своё маленькое теплое пространство посреди всеобщего холода. К Юри, которая смотрела в самую суть вещей. Он закрыл глаза. Перед ним снова проплыло изображение: стремительный разгон, взлёт, отчаянное вращение в воздухе. Не идеальный прыжок чемпиона, а сырой, болезненный порыв живого человека. «Своя битва», — эхом отозвалось в памяти. — Хорошо, — прошептал Сону в темноту своей слишком тихой комнаты. — Давай посмотрим, чем закончится моя.» И впервые за долгое время он уснул не с чувством безысходности, а с тихим, едва уловимым предвкушением завтрашнего дня. Он больше не был просто жертвой обстоятельств. Он стал наблюдателем. Участником. Возможно, даже тем, кто в какой-то момент сможет протянуть руку. Лёд под его ногами всё ещё был тонок, но теперь у него появилось желание научиться на нём стоять. А может, и двигаться вперёд.