В плену чужих мечтаний

Ланч в университетской столовой был похож на плохо сыгранный спектакль. Солнечный свет бил в огромные окна, заливая неестественной яркостью пластиковые столы и слишком веселые лица студентов. Сону сидел напротив Пак Сонхуна и чувствовал себя так, будто пытался пробить лбом бронестекло. После той ночи, после ясной решимости, он решил действовать. Осторожно, но настойчиво. Раз Сонхун открыл щель у реки, значит, она существует. Нужно было лишь найти к ней подход. — Сонхун-хён, — начал он, когда разговор за столом, который поддерживал в основном неугомонный Джеюн, на минуту затих. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы… ну, не просто кататься под готовую музыку, а самому что-то сочинять для программ? Или даже не для катания, а просто? — Вопрос прозвучал глупее, чем он представлял в голове. Сонхун, до этого молча ковырявший рис палочками, поднял глаза. Не было ни усталой теплоты, ни ярости. Была идеально отполированная поверхность льда. Его лицо стало непроницаемой маской, за которой ничего не читалось. — У отца есть чёткий план на моё развитие. Музыкальная композиция в него не входит, — ответил он ровным, бесцветным голосом. — А для программ мы работаем с профессиональными композиторами. Это даёт максимальный результат. И всё. Щель захлопнулась. Сонхун вернулся к еде, его поза говорила о завершённости темы. Джеюн, сидевший рядом, бросил на Сону быстрый, предостерегающий взгляд и поспешил залить паузу рассказом о новой смешной выходке профессора на последней паре психологии. Сону почувствовал укол разочарования, острее, чем ожидал. Он думал, что сделал шаг вперёд, а на самом деле просто упёрся в глухую, холодную стену. После ланча, когда Сонхун ушёл на дополнительное занятие, Джеюн задержал Сону у выхода. — Не принимай на свой счёт, — сказал он тихо, по-дружески похлопывая его по плечу. — После вчерашнего звонка с отцом он всегда неделю, а то и две, как в коконе. Маринуется в собственном соку. Ты вчера у реки его ненадолго вытащил, это было круто. Но кокон снова затянулся. Этому… нужно время. И терпение. Сону кивнул, но внутри всё сжалось. Время. У него не было времени. У него были вопросы, которые жгли изнутри, и правда, которая, как тень, следовала за каждым его шагом.

***

Кабинет Чо Юри на факультете искусств был глотком свежего воздуха после стерильной столовой. Здесь пахло масляной краской, скипидаром, свежемолотым кофе и свободой. Повсюду стояли холсты, некоторые закрытые, некоторые — с брызгами ярких, смелых мазков. Сону рассказал ей о своём провале и о своём ночном решении — разделять личное и проектное. Юри слушала, склонив голову набок, её пальцы в синих и красных пятнах краски бесцельно водили по краю графина с водой. — Ты прав, — сказала она наконец. — Разделять нужно. Но знаешь, что я поняла, пока мы копались в этих сухих отчётах «Кристал Групп»? Она подошла к мольберту, на котором стоял незаконченный портрет — лицо женщины с усталыми, но добрыми глазами. — Это моя мама. Она художница. Очень талантливая. Но всю жизнь рисовала «то, что продаётся» — милые пейзажи для офисов, безликие абстракции для гостиниц. Чтобы поднять меня одну. Её собственная галерея, её странные, чудесные портреты обычных людей… всё это так и осталось мечтой. «Непрактично», «никто не купит», «надо думать о будущем». — Юри провела пальцем по нарисованной щеке. — «Кристал Групп» для меня — просто самый большой, самый бездушный пример системы, которая перемалывает мечты в прагматичную пыль, после развеивая её поветру и оставляя лишь отголоски сожаления в душах других людей. Твоя сестра, Сонхун-щи, моя мама… может, даже мы с тобой. Мы все роем в одном направлении, Сону. Просто с разных сторон туннеля. Эта откровенность ударила Сону своей тихой, неприкрытой болью. Он не был один. Его бунт, его поиск — они были частью чего-то большего. Проект перестал быть просто способом получить оценку. Он стал их общим оружием, пусть и хрупким. — Значит, мы должны сделать это по-настоящему, — твёрдо сказал Сону. — Не просто проанализировать скандал по бумагам. Найти людей. Тех, кого это коснулось на самом деле. Юри зажглась. — Родственников того рабочего? Это рискованно. «Кристал» таких историй не любит. — Именно поэтому, — ответил Сону.

***

Университетский актовый зал гудел, как растревоженный улей. Шли последние приготовления к фестивалю. Студенты таскали декорации, проверяли звук, кричали друг на друга через ползала. Сону и Юри пробирались сквозь этот хаос, чтобы посмотреть на разметку сцены, где через несколько дней должны были представлять свой проект. Именно в этот момент на сцену ввалилась новая группа. Они вошли не как все — робко или деловито. Они въехали, заполнив пространство вокруг себя громким смехом, лёгкой бравадой и чем-то неуловимо иным — энергией, которая заставила даже самых занятых техников на секунду отвлечься. NIZI-DANCE. Их было человек пять. Но двое выделялись сразу. Девушка, казавшаяся старше, со спокойным, аналитическим взглядом и собранными в высокий хвост тёмными волосами. И парень — высокий, почти хрупкий на вид, но с такой уверенностью в каждом движении, что казалось, он не идёт, а прокладывает маршрут. Его черты были острыми, почти дерзкими, а в глазах светилась смесь скуки и превосходства. Сону замер, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Не от волнения. От ледяного узнавания. Фамилия, которая всю ночь горела у него в голове, теперь имела лицо. Наглое, красивое, живое. Ники что-то коротко бросил своим на корейском, щедро сдобренном английскими и японскими словами, указывая на осветительные приборы. Его сестра, Конон, кивала, делая пометки в планшете. Они были в своей стихии, в своём мире. И этот мир, казалось, отгораживал их от всей окружающей суеты неприступной стеной. Их взгляды встретились. Рики заметил Сону, который невольно пристально на него смотрел. Взгляд танцора скользнул по нему, оценивающе, без интереса, словно он разглядывал очередной попавшийся на глаза чисто по случайности предмет интерьера. — Зрители уже подтягиваются? — громко произнёс Ники по-английски, явно обращаясь к своей группе, но глядя прямо на Сону. — Репетиция закрытая. Не для посторонних. В его тоне была не просьба, а лёгкое, снисходительное раздражение. Это, как спичка к пороху, зажгло в Сону ответную вспышку. Он устал от стен, масок и недосказанностей. — Мы не зрители, — отрезал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Мы участники фестиваля. У нас тут своя работа. Рики приподнял бровь, уголок его рта дрогнул в полуулыбке. Интерес, наконец, промелькнул в его глазах. Неприятный, вызывающий.

***

Столкновение продолжилось позже, у кулера с водой за кулисами. Сону, пытаясь прийти в себя после этого взрыва адреналина, наливал себе стакан, когда почувствовал чужое присутствие. Рядом встал Ники. Высокий, самоуверенный. Он пил воду, не отрывая от Сону взгляда — изучающего, как хищник. — Участники? — повторил он то же слово, что и на сцене. — Вы танцуете? Что, какой-нибудь брейк-данс от скучных факультетов? Скепсис в его голосе был густым, как смог. Сону стиснул стакан. — Нет. Делаем проект. Про этику бизнеса. Рики фыркнул. Звук был коротким, презрительным. — Этика. Бизнес. — Он растянул слова, как что-то невкусное. — Звучит скучно до смерти. Мы тут, чтобы зажигать, чтобы люди чувствовали что-то. А не чтобы читать им лекции про то, как правильно считать деньги. Раздражение в Сону вскипело. Этот парень с его дешёвой бравадой, его уверенностью, что весь мир должен веселиться по его правилам… — Не всем нужно «зажигать», чтобы что-то значить! — вырвалось у него, острее, чем он планировал. — Некоторые пытаются разобраться, как всё устроено на самом деле. И почему эта система иногда так ломает людей, что им потом всю жизнь собирать осколки! Последняя фраза вылетела необдуманно, пропитанная его личной болью, гневом на отца Сонхуна, тоской по сестре. Рики замер. Его насмешливый взгляд сменился на мгновение чем-то жёстким, настороженным. Слово «ломает» явно задело какую-то струну. Но вместо ответа он резко повернулся к сестре, которая как раз подходила, и бросил что-то быстрое, колкое на японском. Сону не понял слов. Но он уловил фамилию. Чётко, ясно, как удар колокола. «Нишимура». Лёд хлынул в жилы, сменив кипящий гнев. Подтверждение. Этот дерзкий, несносный парень с позёрской улыбкой — сын того самого врача. Сын человека, в чьих руках каждый день замирала жизнь Сонэ. Конон что-то тихо, но твёрдо ответила брату на японском, положив руку ему на плечо. Её взгляд, умный и спокойный, скользнул по Сону, будто пытаясь оценить угрозу. Потом она мягко, но неоспоримо увела Рики прочь, обратно к сцене. Сону остался стоять у кулера, чувствуя, как трясутся руки. Он поставил стакан, чтобы не уронить.

***

— Он сын врача. Тот самый, — выдохнул Сону, едва они с Юри оказались в пустой аудитории на другом конце корпуса. Он был бледен. — И он… он просто капризный, избалованный ребёнок, который думает, что весь мир — его танцпол. А его отец… его отец держит судьбу моей сестры в своих руках. Как это вообще возможно? Юри не ответила сразу. Она смотрела в окно, её лицо было сосредоточенным. — Ты видел его на сцене? — тихо спросила она. — Во время репетиции, до того, как он тебя заметил? Он не просто танцует. Он выжимает из себя каждую каплю, каждый мускул. Это не каприз. Это… ярость. Концентрированная, направленная ярость. Так же, как у Сонхуна на льду. Просто выход они находят разный. Один — в контроле и грации, другой — во взрыве энергии. — Она обернулась к Сону. — Может, у него тоже есть своя битва. И его отец… твой доктор… может, тоже часть её. Не просто спаситель, а… причина. Мысль была настолько чужеродной, что Сону не смог её сразу принять. Нет, врач — это тот, кто спасает. Он не может быть частью проблемы. Но рациональная часть его мозга уже работала, сопоставляя факты: суровое лицо на фотографии в интернете, этот взрывной, ранимый гнев в сыне… — Что мне делать? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала беспомощность. — Заговорить с ним? Спросить прямо: «Твой отец лечит мою сестру, что с ней?» Юри резко покачала головой. — Нет. Ни в коем случае. Не сейчас. Сейчас ты вложишь в этот вопрос всю свою боль, весь свой страх. И он это почувствует. Он либо испугается и наглухо захлопнется, либо взорвётся так, что потом уже никакого разговора не будет. Нам нужна информация. О нём. О его сестре. О группе. Мы же исследователи, верно? — В её глазах вспыхнул знакомый огонёк охотницы за правдой. — Давай исследуем и это. Аккуратно. Осторожно. Как мы начали с «Кристал». Для начала просто наладь контакт с ним, но очень тебя прошу — палку не перегибай. Сону глубоко вдохнул, пытаясь загнать обратно подступившую к горлу панику. Она была права. Бежать в атаку сломя голову — значит всё разрушить. Он кивнул, чувствуя, как новая, более сложная задача ложится на плечи. Он достал телефон. Его пальцы, уже не дрожа, вывели в поисковой строке: NIZI-DANCE. На экране всплыли ссылки на их соцсети, яркие, динамичные видео, тысячи лайков и восторженных комментариев. Он смотрел на улыбающееся, уверенное лицо Рики в клипе и видел за ним другое — усталое лицо врача в лондонском кабинете и бледное, неподвижное лицо сестры в больничной палате. Новый фронт был открыт. И враг на этом фронте оказался не безликой корпорацией, а живым, взрывным, раненым парнем его же возраста. Битва только что стала в разы сложнее. Но отступать, как он понял, глядя на решительное лицо Юри, было уже некуда. Тишина в комнате после слов Юри была звонкой, наполненной гулом невысказанных мыслей. Сону смотрел на яркие миниатюры видео на экране своего телефона. Рики в прыжке, застывший в воздухе, лицо искажено не усилиями, а какой-то почти экстатической концентрацией. Конон, ведущая канал, говорила что-то на камеру с мягкой, но уверенной улыбкой. Они выглядели как идеальные дети цифровой эры — успешные, свободные, любимые. Но теперь, зная, что искать, Сону начал замечать другое. Насколько резок иногда бывал взгляд Рики между танцами. Как быстро эта улыбка слетала с его лица, когда он думал, что камера выключена. В одном из закулисных влогов Конон нежно поправляла ему волосы, и он отстранялся, но не грубо, а так, словно её прикосновение было болезненным. — Битва, — сказала Юри. Он начал видеть её контуры. Он закрыл телефон и поднял взгляд на Юри. — С чего начать? Просто наблюдать? — спросил он, и в его голосе появилась та же методичная твёрдость, с какой они подходили к «Кристал Групп». — Наблюдать, — кивнула Юри. — И слушать. Они же публичные люди. Их истории — в их интервью, в текстах песен, которые они выбирают для каверов. Сонхун кричит на льду. Рики, возможно, кричит в танце. Нужно понять, о чём. Она взяла свой планшет и быстрыми движениями открыла несколько вкладок. —Дай-ка посмотреть… Их группа базируется в Токио, но они часто приезжают в Корею. Конон упоминала в старом интервью, что их мать владеет японски рестораном в Корее отец врач, работающий в Лондоне… — Она замолчала, что-то обдумывая. — Разделённая семья. Дети строят карьеру в сфере, далёкой от медицины. Давление ожиданий? Возможно. — Но они успешны, — возразил Сону. — У них миллионы просмотров. — А Сонхун — чемпион, — парировала Юри. — Успех не отменяет внутренней войны. Просто делает её невидимой для посторонних. Сону почувствовал, как в голове щёлкнул ещё один замок. Он думал о своём разговоре с матерью, о её ожиданиях. О том, как она хвалила его «связь» с Сонхуном. Все они были заложниками чужих представлений о правильной жизни. — Хорошо, — сказал он, вставая. — Будем наблюдать. Но… что, если мне придётся с ним говорить? На фестивале, например. Я не могу сделать вид, что ничего не произошло. Он меня запомнил. —Тогда говори, — сказала Юри просто. — Но не о сестре. Не о враче. Говори о том, что видишь. О танце. Спроси что-то о его работе. Дай ему почувствовать, что ты видишь в нём не просто задиру, а профессионала. Люди открываются, когда чувствуют, что их уважают за дело. Этот совет прозвучал так же мудро, как слова Джеюна о терпении к Сонхуну. Всё сводилось к одному: чтобы добраться до правды, нужно сначала признать в другом человеке. Его боль, его борьбу, его мастерство. Даже если этот человек действует на нервы. Вечером, вернувшись домой, Сону не стал сразу лезть в интернет. Он подошёл к гитаре, наконец сдул с неё пыль и взял несколько аккордов. Звук всё ещё был глуховатым, струны расстроенными. Но это уже не было фальшивым криком. Это была попытка настройки. Он играл ту самую мелодию, что пел Хисын у реки. Про дорогу в никуда, про свет в чужом окне. Играя, он думал о Сонэ. Она любила такие песни — меланхоличные, честные. «В них больше правды, чем в вечных бодрячках», — говорила она. Возможно, она бы поняла и Сонхуна, и этого вспыльчивого Ники. Она умела видеть человека за маской. Он закончил играть и взял в руки рамку с их старой фотографией. —Я, кажется, начинаю понимать, о чём ты, — прошептал он. — Видеть боль в других — это не слабость. Это первый шаг, чтобы не сломаться самому. Я попробую. Обещаю. Он поставил рамку на место, уже не с таким чувством обречённости. На столе лежали распечатки по «Кристал Групп», на телефоне были сохранены видео NIZI-DANCE. Две параллельные линии расследования, каждая со своей болью и своими рисками. Но теперь у него была не только цель — найти правду. У него была стратегия — понять тех, кто стоит на его пути или рядом с ним. Он лёг спать, и на этот раз сны были не о падении в пропасть, а о сложном, запутанном танце на тонком, прозрачном льду. Он видел фигуру Сонхуна, выписывающую яростные пируэты. Видел тень Рики, чьи движения были резкими, как взрывы. А сам он стоял где-то с краю, пытаясь уловить ритм, чтобы не помешать им, но и не потерять себя. Это был танец взаимного уважения на грани катастрофы. И он знал, что ему придётся в него включиться. Не завтра. Но скоро.