В плену чужих мечтаний

Студия в доме Юри ночью превращалась в другое пространство. Приглушённый свет настольной лампы выхватывал из полумрака краски, холсты и два сосредоточенных лица. Воздух был густ от запаха кофе и творческого напряжения. — Смотри, — Юри провела пальцем по экрану планшета, где в замедленном повторе крутился клип NIZI-DANCE двухлетней давности. — Ранний Рики. Взрывной, почти агрессивный. Он всегда в центре кадра, будто пытается выжечь собой всё пространство. А теперь посмотри на это… — она переключила на свежее, месяц назад, видео с их выступления на корейском танцевальном фестивале. Сону наклонился ближе. Рики танцевал виртуозно, но это было иначе. Его движения, хоть и оставались невероятно резкими и точными, были больше вписаны в общий рисунок группы. Он не вырывался вперёд, а был стержнем, вокруг которого вращались остальные. А в его глазах, в те доли секунды, когда он смотрел прямо в камеру, была не бравада, а какая-то ледяная, сфокусированная пустота. — Он будто направляет энергию внутрь себя, — тихо проговорил Сону. — Не выплёскивает, а… консервирует. — Именно, — кивнула Юри. — А Конон… она всегда была стабилизатором. Но сейчас она не просто ведёт группу по административной части и ставит хореографии. Смотри, как она смотрит на него во время интервью. — Юри открыла запись с одного из ток-шоу. Конон мягко, но уверенно отвечала на вопросы ведущего о планах группы. Рики сидел рядом, отстранённый, подпирая щеку рукой. Взгляд его был где-то далеко. И каждый раз, когда пауза затягивалась, Конон, не прерывая своего ответа, слегка касалась его под столом. Почти незаметный жест. Рики вздрагивал и возвращался в студию, натягивая на лицо привычную, слегка надменную улыбку. Они нашли и то интервью, о котором говорили раньше. Молодой блогер спросил: «Ваши родители гордятся вашим успехом? Поддерживают?» Конон улыбнулась своей спокойной, дипломатичной улыбкой: «Конечно. Они поддерживают нас на расстоянии. У каждого из них своя очень важная работа, которая требует много времени». В этот момент камера крупно поймала Рики. Он смотрел в пол, его пальцы нервно перебирали край свитера. Его губы плотно сжались, будто сдерживая какую-то реплику. — Важная работа, — повторил Сону, и в его голосе прозвучало горькое понимание. — У отца Сонхуна — построить империю. У отца Рики — спасать жизни в Лондоне. Звучит благороднее, но… давление-то то же самое. Быть достойным этой «важности». Юри взглянула на него. — Мы нашли общий знаменатель. Дети, вынужденные жить в тени грандиозных, далёких от них самих, родительских миссий. Только один борется, вмерзая в лёд, а другой — взрываясь в танце. Сону почувствовал неприятный холодок вдоль позвоночника. Он слишком хорошо понимал это чувство — быть проекцией чьих-то амбиций. Даже если эти амбиции выглядели как спасение мира.

***

День фестиваля выдался шумным и пёстрым. Университетский двор гудел от музыки, смеха и возгласов. Сону пробирался сквозь толпу к сцене, где вот-вот должно было начаться выступление NIZI-DANCE. Он шёл не как фанат. Он шёл как наблюдатель, вооружённый новой, тревожной гипотезой. Когда зазвучали первые аккорды мощного электронного бита, и группа выплеснулась на сцену, вся его исследовательская отстранённость испарилась. Энергия, исходившая от них, была физической силой. Зал взорвался. И в центре этого урагана был Рики. На сцене не осталось и следа от того колючего, высокомерного парня из-за кулис. Здесь был абсолютный мастер, тело которого стало чистым выражением музыки. В его прыжках была невесомость, в остановках — скульптурная завершённость, а в глазах — та самая ярость, о которой говорила Юри. Но сейчас это была не ярость против кого-то. Это была ярость творения. Он проживал каждый такт кожей, мышцами, костями. Сону, сам того не желая, застыл, заворожённый. В этом была та же самоотдача, что и у Сонхуна на льду, но вывернутая наизнанку — не холодная и сдержанная, а обжигающе горячая и публичная. Когда отзвучали последние аккорды и группа, тяжело дыша, кланялась под оглушительные овации, Сону почувствовал, как адреналин отхлынул, оставив после себя странную опустошённость и жгучее любопытство. Он видел маску. А потом увидел то, что под ней. И это было пугающе знакомо. Он подождал, пока первая волна фанатов схлынет, и двинулся за кулисы. Его сердце отчаянно колотилось, но он повторял про себя стратегию: «Говори о деле. Прояви уважение к профессионализму». Конон стояла, прислонившись к стене, и пила воду из бутылки. Она выглядела уставшей, но удовлетворённой. Сону подошёл. — Ваше выступление… — начал он, и голос слегка дрогнул. Он сделал паузу, выдохнул. — Это было невероятно. Особенно финальная композиция. Ощущение было, будто вы не просто танцуете, а… всем телом убегаете от чего-то, что вот-вот настигнет. Конон медленно опустила бутылку и посмотрела на него. Сначала с лёгким удивлением, потом — с возрастающим интересом. Её глаза, обычно такие спокойные, пронзили его оценивающим взглядом. — Спасибо, — сказала она на чистом, почти без акцента корейском. — Это очень… проницательное наблюдение. Рики как раз ставил ту часть. Он всегда говорит, что танец — это бегство в чистом виде. В этот момент из-за декораций вышел Рики. Он был мокрый от пота, лицо разгорячённое. Увидев Сону рядом с сестрой, он нахмурился, мгновенно насторожившись. Защитная стена снова воздвиглась в его глазах. Сону повернулся к нему, стараясь держать лицо нейтральным. Страх гнал кровь к вискам, но он заставил себя говорить спокойно. — Твоя хореография в том финале, — сказал он, глядя Рики прямо в глаза. — Этот повторяющийся, сломанный ритм, когда движение будто спотыкается, а потом с удвоенной силой вырывается вперёд… Это сознательный приём? Чтобы передать именно ощущение преодоления? Преодоления какой-то… внутренней инерции? Знаешь, я бы никогда не подумал, что в семнадцать можно так круто танцевать! Рики замер. Он явно готовился к колкости, к вызову, к чему угодно, но не к этому — к техническому, почти профессиональному разбору его работы. Его брови поползли вверх. Напряжение в его плечах слегка спало, сменившись острым, сфокусированным вниманием. Он молча смотрел на Сону секунд пять, которые показались вечностью. — Да, — наконец выдохнул он, и его голос был хриплым от напряжения и усталости. — Преодоления инерции. Внешней. И… внутренней. — Он сделал глоток из бутылки, которую протянула ему Конон, не отрывая глаз от Сону. Взгляд его был уже не враждебным, а изучающим, как будто он впервые увидел перед собой не назойливого студента, а сложный, непонятный объект. — Ты… занимался хореографией? — Немного, — честно ответил Сону. — Но я вижу, когда что-то делается не просто для красоты. Когда в этом есть… боль. Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое и неловкое. Рики резко отвел взгляд, его лицо снова стало непроницаемым. Он что-то буркнул сестре по-японски и, кивнув Сону на прощание (жест был скорее вежливым, чем дружеским), направился к гримёрке. Конон посмотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на Сону. В её глазах читалось что-то вроде предостережения и… одобрения. — Спасибо ещё раз, — тихо сказала она и пошла за братом. Сону остался один в шумном полумраке закулисья. Его колени слегка дрожали, но внутри горела маленькая победоносная искра. Он сделал первый шаг. И его не оттолкнули.

***

Обратная дорога от фестивальной площадки вела мимо спорткомплекса. Было уже поздно, окна здания горели лишь в нескольких кабинетах охраны. Сону, погружённый в мысли о произошедшем, вдруг услышал странный звук — не скрип коньков, а отрывистый, глухой, яростный стук. И сдавленный, хриплый крик, тут же оборвавшийся. Инстинкт повёл его к знакомому окну катка. Он заглянул внутрь. Сцена, которую он увидел, врезалась в сознание, как нож. Пак Сонхун стоял у бортика. Он не катался. Он в ярости бил лезвием своего конька о пластиковый борт. Раз. Раз. Раз. Металл с глухим лязгом впивался в материал, оставляя глубокие белые шрамы. Его лицо, искажённое гримасой, которую Сону никогда не видел, было залито слезами и потом. Это была не красивая, артистичная ярость с катка. Это была истерика загнанного зверя, полная беспомощности и ненависти — к кому? К отцу? К себе? К миру? Рядом на льду валялся разбитый вдребезги смартфон. Сону застыл, парализованный. Он вторгся в самое святое — в частное горе, которое никогда не должно было быть увидено. Сонхун поднял голову. Их взгляды встретились через стекло. В глазах Сонхуна промелькнула целая буря эмоций: шок, паника, животный стыд, а потом — чистая, нефильтрованная ярость. Он отшатнулся от борта, как обожжённый. — Убирайся! — его крик, сорванный, хриплый, пробился сквозь стекло и прозвучал в тишине коридора оглушительно. — Убирайся отсюда, Сону! Ты не должен видеть меня таким! Это был не приказ. Это была мольба человека, чью наготу выставили на всеобщее обозрение. Сону почувствовал, как его собственное лицо заливается краской стыда. Он сделал шаг назад, потом ещё один, развернулся и почти побежал, оставив за спиной звенящую тишину и образ сломленного чемпиона, которого он считал неприступной крепостью. Он шёл по темным улицам, и внутри всё кричало. Он нарушил негласное правило. Увидел то, что видеть не был должен. И теперь тонкая нить, протянутая у реки, могла порваться навсегда.

***

Через час, дома, когда он пытался заглушить вину холодным душем, зазвонил телефон. Это был звонок от Джеюна. — Сону, привет, извини, что поздно. Ты не видел Сонхуна? Он не отвечает на звонки, не выходит на связь. После фестиваля у него было… ну, очень жёсткое совещание с отцом по видео. Я волнуюсь. Сону сжал телефон так, что костяшки побелели. Перед ним встал выбор: сказать правду и раскрыть чужой позор, или солгать. Голос Сонхуна, полный ужаса, звучал у него в ушах. «Ничего не видь!» — Я… — голос его предательски дрогнул. — Видел его. У спорткомплекса. Он ушёл на каток. Казался… очень расстроенным. Я не стал лезть. Подумал, лучше оставить одного. Полуправда. Самая отвратительная ложь. Он не «не лез». Он был изгнан. На той стороне провода Джеюн тяжело вздохнул. Вздох был полон такого знакомого, усталого понимания, что Сону стало больно. — Понятно. Спасибо, что сказал. Значит, он там. Будет биться об лёд, пока не сломает коньки. Или себя. Ладно, я съезжу, проверю. Спасибо, Сону. Он положил трубку и уставился в стену. Чувство было отвратительным. Он предал доверие Джеюна, скрыв правду. Он предал Сонхуна, став свидетелем его краха. И он предал самого себя, потому что его стратегия «наблюдать и не лезть» в самый критический момент обернулась трусливым бегством. Он был не исследователем. Он был мальчишкой, забравшимся на дерево, чтобы подсмотреть за дракой титанов, и упавшим прямо между ними.

***

Глубокой ночью, когда город за окном уснул, а в голове Сону продолжала крутиться карусель из образов — яростный танец Рики, искажённое лицо Сонхуна, — на его телефон пришло уведомление. Он машинально взглянул на экран, ожидая спама. Это был Instagram. Ответ на комментарий. Неделю назад, в рамках их «исследования», он оставил под одним из старых, малоизвестных клипов NIZI-DANCE нейтральный, технический комментарий о работе со светом в том видео. И теперь на него ответили. Аккаунт: @niki_nizi Текст: «Ты прав.» Два слова. Никаких смайлов, никакой бравады. Констатация. Сердце Сону екнуло. Он открыл директ. Там, поверх их прошлого, несуществующего диалога, висело новое сообщение. От того же аккаунта. Прислано пять минут назад. «Тот проект про этику. Он про «Кристал Групп»?» Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Время замедлилось. Сону читал эти слова снова и снова, пытаясь найти в них скрытый смысл, насмешку, угрозу. Рики не просто запомнил его. Он что-то знал. Или догадывался. И теперь, после их странного разговора о хореографии, делал шаг. Не из вежливости. Из того самого любопытства, которое граничит с вызовом, с желанием прощупать границы. Сону откинулся на спинку стула. Его взгляд скользнул по столешнице: распечатки о несчастном случае на стройке «Кристал», схема структуры холдинга, лицо Пак Ёнхака. Потом он мысленно вернулся к пустому катку и фигуре, бьющейся в бессильной ярости. Миры, которые он с таким трудом пытался держать в разных отсеках своего сознания, со страшным скрежетом начали сталкиваться. Рики связывал его с проектом о компании отца Сонхуна. А сам Сонхун… что он теперь будет думать о нём? О невольном свидетеле его позора? Стратегия наблюдения закончилась. Её смяли и выбросили за борт реальные люди с их реальными, взрывными эмоциями. Начиналась игра. Без правил, с непредсказуемыми противниками, где цена ошибки была неизвестна, но точно — очень высока. Он взял телефон. Его пальцы зависли над клавиатурой. Он стёр набранное «А тебе какое дело?». Слишком агрессивно. Стер «Откуда ты знаешь?». Слишком прямо, выдаёт интерес. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в кончиках пальцев. И написал просто, сухо, как эхо вопроса Рики:

«Да. Почему спрашиваешь?»

Он отправил. Сообщение ушло в ночь, к тому, кто, возможно, знал больше, чем показывал. Игру Сону принял. Теперь нужно было ждать ответного хода. И с ужасом, смешанным с каким-то странным, запретным азартом, он понимал — противников стало больше. И границы между ними, между другом и врагом, между личным и чужим, растворились в темноте, оставив его одного на поле боя, где он всё ещё не знал правил. Сону положил телефон на стол экраном вниз, как будто это была бомба замедленного действия. Звук касания стекла деревянной столешницы прозвучал невероятно громко в ночной тишине. Адреналин, который вбросило в кровь сообщение Рики, теперь отступал, оставляя после себя липкий, холодный пот на спине и пустоту в желудке. — Что я наделал? Вопрос вертелся в голове навязчивой, идиотской мелодией. Он только что связался с сыном врача, который держал ключ к самой болезненной тайне его жизни. И связался, обсуждая проект, который копал под отцом человека, начинавшего ему… что? Нравиться? Вызывать болезненное сочувствие? Становиться важным? Он встал и начал метаться по комнате, бесцельными кругами. Руки сами тянулись к гитаре, но он их одёрнул. Музыка сейчас казалась слишком чистой, слишком честной для того хаоса, что царил у него внутри. Он предал всех. Джеюна — ложью. Сонхуна — тем, что видел, и тем, что скрыл. Даже Юри, с её стратегией осторожности, — он лез, как слон в посудную лавку, напрямую связавшись с объектом их исследования. А Рики… Рики теперь знал, что он в курсе про «Кристал». Что это значит? Угроза? Любопытство? Игра? Сону подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. Город спал. Где-то там, в дорогом районе, Пак Сонхун, возможно, уже не бился о лёд, а сидел за столом, дописывая тот самый отчёт к полуночи, с лицом, с которого смыты все следы срыва. Где-то в гостинице или на съёмной квартире Нишимура Рики смотрел на свой телефон, получив короткое подтверждение, и о чём-то думал. Возможно, о своём отце. О «важной работе». О том, что какой-то корейский студент с колючим взглядом вдруг полез в самое ядро темы, которая, как он, Рики, возможно, догадывался, была опасной. И где-то далеко, в Лондоне, в стерильной тишине палаты, его сестра дышала под мерный звук аппаратов. А доктор Нишимура Рёта, закончив дежурство, снимал халат и, наверное, даже не подозревал, что жизнь его сына в Сеуле только что пересеклась с жизнью брата его пациентки самым причудливым и угрожающим образом. Цикл мыслей замыкался, становясь невыносимым. Сону чувствовал себя пауком, запутавшимся в собственной паутине. Каждое движение лишь сильнее опутывало его липкими нитями последствий. Он вернулся к столу и снова взял телефон. Не было новых сообщений. Тишина была хуже любой угрозы. Он открыл чат с Юри, его пальцы замерли над клавиатурой. Сказать ей? Но это означало бы вовлечь её ещё глубже в свой личный ад. Поделиться грузом, который был по праву только его. Он стер набранное. В конце концов, реакция могла быть весьма неоднозначной. Что бы это было? Отвращение? Призрение? Или может жалость? Сону решил не писать. Вместо этого он открыл фотогалерею и нашёл самое последнее селфи с Сонэ. Она корчила рожицу, показывая язык, за её спиной был туманный Лондонский мост. «Не дай им сломать тебя, глупыш. Мы сами кузнецы своей судьбы», — вспомнились её слова, те самые, последние. Кузнецы… А он чувствовал себя не кузнецом, а раскалённым куском металла, который бьют молотом обстоятельств, и он гнётся, трещит, вот-вот разлетится на куски. — Нет, — прошептал он тёмной комнате. — Нет. Я не сломаюсь. Если я сломлюсь, для неё всё и правда кончится. Он принял решение. Игру он начал. Теперь нужно играть до конца. Но не как пешка, которую двигают другие. Нужно понять правила. А для этого — понять игроков. Он создал на телефоне новый, скрытый альбом. Назвал его «Перекрёсток». И начал сносить туда всё: скриншот сообщения Рики, фото доктора Нишимуры из интернета, архивную статью о несчастном случае на «Кристал», даже случайное, размытое фото Сонхуна из студенческой группы, где тот улыбался, но глаза были усталыми. Он создавал карту своего личного минного поля, словно следователь из типичного детектива, только вместо пробковой доски телефон, а вместо очередного запутанного дела своя личная, глубоко пронизывающая драма, переплетённая с жизнями сразу нескольких людей. Каждая точка на ней была болью, тайной или потенциальным взрывом. Телефон наконец вздрогнул в его руке. Сону замер, сердце колотясь где-то в горле. Он медленно перевернул аппарат. Это был не Рики. Сообщение от Джеюна. «Нашёл его. Жив, цел. Коньки, кажется, тоже. Спасибо ещё раз. Спи.» Простота и облегчение в этих словах снова пронзили Сону чувством стыда. Он хотел ответить что-то, но ничего не пришло в голову. Просто поставил лайк на сообщение. Маленький, трусливый знак того, что он здесь, что он получил, что он… на стороне Джеюна. Хотя уже и не был уверен, что имеет на это право. И тогда пришло второе сообщение. Уже от Рики в инсте. Сону закрыл глаза на секунду, собираясь с духом, прежде чем открыть его. Текст был коротким, но от него перехватило дыхание. «Потому что «Кристал» — это не просто компания. Это машина, которая перемалывает людей. Интересно, сколько деталей ты уже нашёл в этой мясорубке.» Это не был вопрос. Это было заявление. Приглашение в тёмную сторону понимания. Рики не просто знал о компании. Он знал что-то. И его тон… в нём не было злорадства. Была горечь. Та самая горечь, которую Сону видел в его танце и подозревал в его глазах. «Машина, которая перемалывает людей.» Сону посмотрел на экран, потом на распечатанное лицо Пак Ёнхака, потом мысленно — на искажённое лицо его сына на катке. Он медленно начал печатать ответ. На сей раз не вопрос, а констатацию. Попытку говорить на одном языке.

«Нашёл достаточно, чтобы понять: у каждой детали в этой машине есть имя. И своя боль. Даже у тех, что кажутся шестерёнками.»

Он отправил. Диалог был запущен. Мост, хлипкий и опасный, был перекинут между его миром и миром Рики. Теперь по нему предстояло идти, балансируя над пропастью, в которой смешались семейные тайны, корпоративные преступления и личные трагедии. Сону выключил свет и лёг, уставившись в потолок. Страх не ушёл. Но его оттеснила новая, холодная решимость. Он больше не просто наблюдатель. Он стал участником. И если эта машина, «Кристал», и вправду всех перемалывает, то он, Ким Сону, решил заглянуть ей в жерло. Не для того, чтобы быть размолотым. А чтобы найти рычаг, чтобы её остановить. Или хотя бы вытащить из её зубцов тех, кто уже попал в них. Начиная, как ни парадоксально, с сына её создателя и заканчивая… самим собой. Ночь тянулась бесконечно, но сон не шёл. В ушах звенела тишина, прерываемая лишь воображаемым стуком лезвия о лёд и отголосками электронного бита. Два ритма. Два крика. И его собственное сердцебиение, которое пыталось найти среди этого хаоса свой неуверенный, но настойчивый такт.