В плену чужих мечтаний

Путь на окраину был похож на путешествие в другое измерение. Яркий, гремящий жизнью центр Сеула с его неоновыми каньонами и людскими потоками остался где-то далеко за спиной, за окном электрички, которая, поскрипывая, увозила его всё дальше — туда, где город сбрасывал с себя глянцевый покров и обнажал индустриальные кости. Район за районом мелькали за окном, становясь всё более обшарпанными, пока застройка не сменилась разрозненными тёмными массивами складов, ограждёнными ржавыми заборами, и пустырями, поросшими бурьяном. Сону вышел на безлюдной платформе, названия которой он даже не запомнил. Вечерний воздух был холодным и пахнул углём, металлом и чем-то кислым, химическим. Фонари горели через один, отбрасывая на землю длинные, искажённые тени. Он достал телефон, сверился с геометкой. До точки — двадцать минут пешком по плохо освещённой дороге, которая вскоре превратилась в грунтовку. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Рюкзак за спиной казался непомерно тяжёлым, хотя в нём лежал лишь жалкий набор для выживания горожанина. Страх был его постоянным спутником. Он боялся ловушки. Боялся, что Рики, с его взрывным характером и непредсказуемостью, заманил его сюда для какой-то извращённой мести или просто чтобы посмеяться. Но сильнее этого страха было другое — грызущее, навязчивое любопытство и чувство долга. «Живая шестерёнка». Что это могло значить? Он свернул за угол полуразрушенного цеха и увидел его. Огромное, одноэтажное здание из потемневшего от времени кирпича, с выбитыми окнами, похожими на чёрные, слепые глаза. Массивные ворота были закрыты, но рядом зияла дыра в стене, прикрытая обрывком грязного брезента. Это было то самое место. Сону остановился, переводя дух. Его ладони вспотели. Он ещё раз мысленно проверил отложенное сообщение для Юри. Всё было в порядке. В случае чего… Он не стал достраивать мысль. Вытащив телефон и включив фонарик, он отодвинул брезент и шагнул внутрь. Тьма внутри была почти физической, густой и пропитанной запахами сырости, старого масла и пыли. Луч фонарика выхватывал из мрака громадные пустые пространства, заваленные хламом: сломанные поддоны, обрывки проводов, какие-то бесформенные железные конструкции, уже поржавевшие от времени. Воздух звенел от тишины, нарушаемой лишь скрипом металла где-то наверху и шуршанием, на которое он предпочитал не обращать внимания. — Ты опоздал на четыре минуты. Непунктуальный ты тип. Голос прозвучал прямо над его ухом. Сону вздрогнул так, что едва не выронил телефон, и резко обернулся, направляя луч света. Нишимура Рики стоял, прислонившись к бетонной колонне, всего в двух метрах от него. Он был в чёрных штанах, чёрном худи с капюшоном, натянутым на голову, и в потрёпанных кроссовках. В холодном свете фонаря его лицо казалось ещё более острым, бледным и отчуждённым. В руках он крутил какой-то болт. — Я… Я не знал, что здесь будет такая тьма, — выдавил Сону, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А чего ты ждал? Приглашения с иллюминацией? — Рики фыркнул и оттолкнулся от колонны. — Идём. Он ждёт. — Кто? — спросил Сону, не двигаясь с места. — Тот, кого ты хотел увидеть, — Рики бросил болт, и тот с глухим звоном покатился в темноту. — Только смотри не шуми. И не задавай глупых вопросов. Он и так не в восторге. Рики повернулся и зашагал вглубь зала, не проверяя, идёт ли Сону за ним. Тот поспешил следом, стараясь не отставать и не споткнуться. Они прошли через лабиринт из старых станков и свернули в небольшую, отгороженную фанерными щитами комнатушку — бывшую проходную. Здесь пахло иначе: дешёвым табаком, кимчи и лекарствами. В углу горела керосиновая лампа, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Воздух был тёплым и спёртым. На разваливающемся офисном кресле сидел мужчина. Ему на вид было лет за шестьдесят, но выглядел он на все восемьдесят. Его согбенная фигура была обёрнута в старый армейский бушлат, на коленях лежало потрёпанное одеяло. Лицо было испещрено глубокими морщинами, кожа — землистого, нездорового оттенка. Но самое страшное были глаза. Глубоко запавшие, они смотрели на Сону не со страхом или просьбой, а с какой-то бесконечной, окаменевшей усталостью, в которой уже не осталось места даже для отчаяния. — Ли Мёнхо, — отрывисто представил Рики, оставаясь стоять у входа, будто часовой. — Тот самый рабочий. Вернее, то, что от него осталось. Мужчина — Ли Мёнхо — медленно кивнул. Когда он заговорил, его голос был похож на скрип ржавых петель, тихий и хриплый, с одышкой, прерывавшей каждую фразу. — Так ты… студент… который хочет узнать правду про «Кристал»? — Он смотрел на Сону, не мигая. — Да, — прошептал Сону, внезапно ощутив весь жалкий вес своего «проекта» перед лицом этой живой трагедии. — Меня зовут Ким Сону. — Правда… — Мёнхо горько усмехнулся, и это превратилось в короткий, сухой, лающий кашель, от которого он согнулся пополам. Рики не шевельнулся, лишь сжал губы. Когда кашель стих, Мёнхо вытер рот тряпкой. — Правда в том, что я должен был умереть под завалом десять лет назад. Как мой напарник. Это было бы… милосерднее. И он начал рассказывать. Неторопливо, монотонно, как будто зачитывал давно заученный, ненавистный текст. Он рассказывал о стройке элитного жилого комплекса «Кан-парам» — флагманского проекта «Кристал Групп» десять лет назад. О том, как однажды со склада привезли не обычный цемент, а какие-то бело-жёлтые бочки. Как прораб, бледный как смерть, приказал быстро, ночью, вывалить их содержимое в котлован под будущий фундамент и залить бетоном. Как от этого «порошка» в воздухе стояла сладковато-едкая пыль, от которой першило в горле и слезились глаза. Как через месяц у него, Мёнхо, начались жуткие головные боли, носовые кровотечения, а потом стали отказывать лёгкие. — Пришёл к врачам в ихнюю, корпоративную поликлинику, — голос Мёнхо стал ещё тише. — Сделали снимки. Посмотрели. Говорят: «Хронический бронхит, возрастное, аллергия на пыль». Выписали таблетки от кашля и сказали, что страховка покроет. А потом… приходит человек. В дорогом костюме. Не из «Кристал», говорит, а из «партнёрской службы безопасности». Вежливый такой. Говорит: «Мы понимаем, вы больны. Компания готова проявить ответственность. Вот вам одноразовая компенсация, подписывайте бумагу, что претензий не имеете и обязуетесь не разглашать детали вашей работы». Сумма была… чтобы похоронить хватило, но не чтобы лечиться. — Вы не подписали? — тихо спросил Сону. — Я не подписал, — качнул головой Мёнхо. — Глупый был. Думал, закон на моей стороне. Начал ходить по инстанциям, искать честного врача, который даст правильное заключение. И нашёл. Молодой, умный доктор. Японец. Только начал работать в Корее. Нишимура Рёта. Рики у входа резко поднял голову. Его лицо в полумраке исказила гримаса, но он промолчал. — Он взял мои анализы, сделал новые снимки, с коллегами чуть-ли не консилиум по моему случаю проводили, а потом он… — прокашлявшись, Мёнхо продолжил. — Сказал, что это похоже на отравление тяжёлыми металлами или химикатами, нужны глубокие исследования. Он даже название сказал… кадмий, что ли, в смеси с чем-то… Он написал настоящее заключение. Хотел помочь подать в суд. Я ему, как богу, молился. Он замолчал, задыхаясь. В его глазах появилось что-то живое — запоздалая, яростная надежда, которая теперь лишь усугубляла боль. — А потом доктор… исчез. На приём не выходил. Администрация клиники сказала, что у него срочный отъезд. А мне через неделю принесли новое заключение. Подписанное другим врачом. Там снова был «хронический бронхит». А сверху — моя же подпись, которую я не ставил. И снова пришёл тот человек в костюме. Только на этот раз он был не так вежлив. У меня… у меня был сын. Ли Джиун. Ему тогда двадцать было. Студент журфака. Парень с огнём внутри. Он всё узнал. Он сказал: «Папа, мы их поймаем» и начал своё маленькое расследование. Делал запросы, искал других рабочих с той стройки… Голос Мёнхо прервался. Он закрыл глаза, и по его щеке, изборождённой морщинами, скатилась единственная, блестящая в свете лампы слеза. — Джиун погиб. Год назад. Официально — ДТП. Ночью, на пустой дороге. Его машину… смяло грузовиком, который скрылся. Ни свидетелей, ни записей с камер. Полиция сказала — уснул за рулём. Тишина в комнате повисла густая, звенящая. Соту слышал, как стучит его собственное сердце. Он смотрел на этого сломленного человека и видел в нём отражение своей собственной боли — боль потери, беспомощности перед системой, которая просто стирала людей, как опечатки. — А доктор Нишимура, — прошептал Сону, — он вернулся? — Вернулся, — хрипло сказал Рики с порога. Его голос был плоским, но в нём дрожала сдерживаемая ярость. — Через два месяца. С предложением о работе в ведущей клинике в Лондоне. И с… «обновлённой» профессиональной репутацией. Он уехал. А его сын, — Рики жестом указал на себя, — через полгода нашёл в его старом ноутбуке в Токио черновик того самого, первого заключения. И переписку с администрацией клиники, где ему «рекомендовали» пересмотреть диагноз в свете «стратегического партнёрства с «Кристал Групп». И ещё пару любопытных писем от какого-то фонда, который спонсировал его исследования. Фонд, кстати, был дочеркой «Кристал». Рики сделал шаг вперёд, в круг света. — Мой отец не убийца. Он просто… испугался. Испугался потерять всё, что строил. Карьеру, репутацию, будущее для своей образцовой семьи в Японии. Он выбрал удобную ложь. А потом сбежал от неё на другой конец света, прикрываясь «спасением жизней». — Рики горько усмехнулся. — Мы с Конон приехали сюда, чтобы найти Мёнхо-сан. Чтобы получить доказательства, прикрываясь деятельностью группы в Корее. Чтобы заставить отца посмотреть в глаза тому, что он сделал. И чтобы… чтобы найти тех, кто нажал тогда на все эти кнопки. Кто дал команду засыпать яму ядом. Кто послал того человека в костюме. Кто стёр Джиуна с лица земли. Он уставился на Сону, и в его взгляде не было уже ни насмешки, ни высокомерия. Была только голая, неотёсанная боль и требование. — Твой проект — это наша легальная лазейка, Сону. Через университет, через презентацию, мы можем вытащить эту историю на свет. Но если мы сделаем это неправильно, если твой приятель-наследник, Пак Сонхун, почует неладное и побежит к своему драгоценному отцу… — Рики сделал паузу, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — Его отец, эта «машина», сожрёт нас, даже не поперхнувшись. Сначала он задавит тебя и твою художницу. Потом найдёт способ депортировать нас с Конон. А Мёнхо-сан… — он кивнул в сторону кресла, — ему просто не станет лучше. И всё замолкнет. Снова. Ли Мёнхо тихо закашлял, и в этом звуке была вся краткость и безнадёжность его оставшейся жизни. Соту стоял, парализованный услышанным. Его академическое расследование о «корпоративной этике» превратилось в нечто чудовищно реальное. Оно было связано с тайной его сестры через врача-отца Рики. Оно било прямо в сердце Сонхуна, в его семью. И теперь на его плечи ложилась ответственность не за оценку, а за жизни, за правду, за хрупкую надежду в глазах умирающего человека и в глазах этого яростного, сломленного танцора. — Что вам нужно от меня? — наконец спросил Сону. Его голос звучал чужим. — Доказательства, которые не скроешь, — сказал Рики. — Запись. Свидетельство. Ты записываешь? — Он кивнул на телефон в руке Сону. Тот молча кивнул. Он включил диктофон ещё на улице. — Хорошо. Мёнхо-сан, — Рики обратился к старику мягче. — Расскажите ему про «жёлтый порошок» ещё раз. Про симптомы. Про доктора. Про сына. Всё. И Мёнхо заговорил снова. Теперь более подробно, с деталями, которые леденили душу: цвет пыли, запах, как она въедалась в одежду, как у рабочих выпадали зубы, как начальство угрожало увольнением тем, кто жалуется. Он говорил о своём сыне, о его мечтах стать журналистом, который меняет мир. Голос его то крепчал от гнева, то срывался на шёпот от боли. Это был монолог-исповедь, монолог-обвинение. Соту записывал, и ему казалось, что он хоронит своё прежнее «я» — того бунтующего, но наивного студента, который просто ненавидел систему. Теперь он знал её лицо. Оно было усталым, обречённым и сидело перед ним в кресле, укутанное в старый бушлат. Когда Мёнхо закончил, истощённый, в комнате снова воцарилась тишина. Рики вытащил из кармана пачку сигарет, потом, взглянув на старика, сунул обратно. — Всё, — резко сказал Рики. — Ты получил, что хотел. Теперь ты в деле. По уши. — Что дальше? — спросил Сону, выключая диктофон. Рука у него дрожала. — Дальше? Ты и твоя Юри ищете всё, что связано с экологическими нарушениями «Кристал» на том объекте. Отчёты, проверки, любые намёки на «жёлтый порошок». Я буду рыть со своей стороны — у меня есть… знакомые в сетях, кто может найти утекшие документы. Конон будет вести канал в соцсетях, готовить почву — нейтрально, через тему экологии и здоровья рабочих. А ты… — Рики пристально посмотрел на него, — ты держишь своего наследника на расстоянии, но в курсе. Чтобы знать, если вдруг «машина» начнёт скрипеть и готовить новый удар. — Я не могу просто использовать его, — тихо сказал Сону. — Он… он не враг. — В этой истории, Сону, враг только один — система. А люди… люди либо её винтики, либо мусор под её колёсами. Твой Сонхун — винтик первого класса, позолоченный. Но винтик. Не забывай об этом, если не хочешь быть размазан по асфальту, как Ли Джиун. Слова повисли в воздухе, жёсткие и беспощадные. Ли Мёнхо тихо застонал, укрываясь одеялом. Визит, очевидно, исчерпал его силы. — Идём, — приказал Рики. — Ему нужно отдыхать. Он вышел из комнаты, и Сону, после секундного замешательства, кивнул на прощание Мёнхо и последовал за ним. Старик не ответил. Он просто сидел, уставившись в пламя керосиновой лампы, в своё потерянное будущее. Путь обратно через тёмный склад Сону проделал как в тумане. В ушах звенел хриплый голос, перед глазами стояло осунувшееся лицо. Рики шёл впереди, не оборачиваясь, его чёрная фигура растворялась в темноте. У дыры в стене, затянутой брезентом, Рики остановился. Уличный свет, тусклый и холодный, слабо пробивался внутрь. — Номер мой у тебя есть, — сказал он, не глядя на Сону. — Пиши только в крайнем случае. И помни условие: никому. Пока. Особенно своей команде. Чем меньше людей знает, тем меньше шансов, что кто-то проговорится. — Юри уже в курсе, — признался Сону. — Она… моя страховка. Рики повернулся, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. Потом он махнул рукой, как бы отмахиваясь от этой проблемы. —Художница… Ладно. Но больше никого. Понял? Джеюна, Хисына, а тем более Сонхуна — в сторону. Это не их война. — Это война всех, кого эта машина коснулась, — вдруг возразил Сону, и в его голосе прозвучала неожиданная для него самого твёрдость. Рики на секунду замер, изучающе глядя на него. Потом уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты. — Смотри-ка. Шестерёнка начинает скрипеть. Только смотри, не расколись. До связи, Ким Сону. Он отодвинул брезент и скрылся снаружи, растворившись в ночи так же быстро и бесшумно, как появился. Сону вышел на пустынную улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие. Он посмотрел на время. До отправления электрички оставалось сорок минут. Он засунул руки в карманы и медленно побрёл в сторону станции, его тень, длинная и тощая, плясала перед ним под редкими фонарями. В кармане его косухи лежал телефон с записью, которая теперь весила как гиря. Он нёс в себе не просто информацию. Он нёс чью-то прерванную жизнь, чью-то отнятую надежду, чью-то отцовскую боль. И он нёс тайну, которая теперь связывала его судьбу с судьбой доктора из Лондона, с судьбой его сестры. Он сел на холодную скамейку на пустой платформе, достал телефон и отменил отложенное сообщение Юри. Теперь в нём не было необходимости. Теперь он был внутри. Глубоко внутри. Вдали послышался гудок приближающейся электрички. Сону поднял голову. Где-то там, в центре города, в своей стерильной комнате, спал Пак Сонхун, не подозревая, что его наследство — это яд, разлитый под фундаментами домов. Где-то в своей студии, вероятно, работала Юри. Где-то в гостинице металась Конон, переживая за брата. А где-то в заброшенном складе дышал, превозмогая боль, Ли Мёнхо. «Машина, которая перемалывает людей». Теперь он видел её не в абстрактных схемах, а в конкретных, изломанных судьбах. И он поклялся сам себе, стоя на этой тёмной, продуваемой всеми ветрами платформе, что сделает всё, чтобы хоть одну шестерёнку вырвать из её беспощадного хода. Даже если для этого придётся рискнуть всем, что у него только появилось — дружбой, доверием, хрупким спокойствием. Поезд, гремя, ворвался на станцию, ослепив его светом фар. Соту встал и твёрдым шагом направился к открывающимся дверям. Игра изменилась. Теперь это была война. И он только что принял в ней присягу.