В плену чужих мечтаний

Рассвет застал Ким Сону не в кровати, а сидящим на полу в углу его комнаты, спиной к холодной стене. Он не спал. Он даже не пытался. Глаза, воспалённые от недосыпа и напряжения, были широко открыты и смотрели в одну точку на противоположной стене, но не видели её. В ушах, словно на повреждённой плёнке, снова и снова прокручивался хриплый, прерывистый голос Ли Мёнхо. «Жёлтый порошок… носом кровь… доктор испугался… мой Джиун… смяло грузовиком…» Он сидел, обхватив колени, и мелкая, неконтролируемая дрожь время от времени пробегала по его телу, будто от холода, хотя в комнате было душно. Руки пахли пылью и ржавчиной со склада, и этот запах, смешиваясь с памятью о лекарственном, спёртом воздухе в той конуре, вызывал тошноту. На столе лежал телефон. Батарея была почти на нуле — он проверил запись, прослушал отрывки, убеждаясь, что это не кошмар. Он записал. Он принёс это сюда, в свою безопасную, чистую комнату, как заражённый артефакт. И теперь он был его хранителем. И соучастником. Мысли путались, натыкаясь на острые углы реальности. Рики. Его боль, направленная вовне, в ярость танца и в холодную месть. Сонхун. Его боль, запертая внутри, вырывающаяся только в рёве лезвий по льду. И этот старик, чья боль была тихой, всепоглощающей и смертельной. Они все были звеньями одной цепи, и он, Сону, теперь держал её в руках, не зная, тянет ли он их к спасению или к окончательной пропасти. Сильнее всего, сильнее страха и отчаяния, было чувство чудовищного, неподъёмного одиночества. Он нёс в себе взрывчатку, которую нельзя было никому показать. Даже Юри. Но она уже знала. Она ждала его сообщения. И не дождалась. Как будто врыв, в квартире раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не один раз, а длинной, яростной серией. Кто-то бил в дверь кулаком. Сону вздрогнул, оторвав взгляд от стены. Сердце дико заколотилось, подскакивая к горлу. Они нашли меня. Те люди в костюмах. Или Рики передумал. Или… — Ким Сону Открывай, чёрт тебя дери! Я знаю, что ты дома! Голос Юри. Сорванный, хриплый от крика, полный такой чистой, неконтролируемой ярости, что Сону мгновенно отрезвел. Он поднялся на ватных ногах и, пошатываясь, побрёл к двери. Его пальцы с трудом нашли щеколду. Дверь распахнулась, едва не сорвавшись с петель, и на пороге возникла Юри. Она была без своей обычной куртки, в растянутом свитере, забрызганном краской, и узких джинсах. Её пепельные волосы торчали в разные стороны, лицо было бледным, без единой капли косметики, а глаза горели таким гневом, что Сону инстинктивно отступил на шаг. — Ты… — она ворвалась внутрь, захлопнув дверь ногой с такой силой, что звенела фурнитура. — Ты конченный, бессмысленный, безмозглый Идиот! У меня нет слов… — Тихо, родителей разбудишь! — прошептал Сону, озираясь по сторонам, дабы убедиться, что излишний шум в такое время не разбудил кого-нибудь. Она подошла к нему вплотную, задирая голову, потому что была ниже. Её дыхание было частым и горячим. — Я ждала до трёх ночи! Потом уснула. Проснулась в шесть и первым делом — телефон! Ни звонка! Ни сообщения! Только это… это твоё идиотское отложенное письмо, которое ты отменил! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Я думала, ты в морге! Или тебя в мешок зашили и в реку! Я звонила Джеюну! Я звонила в справочную больниц! Я уже собиралась идти в полицию с этой твоей дурацкой геометкой! Она кричала, и в её крике была не только злость. Была паника. Настоящая, животная паника за него. И это, наконец, пробилось сквозь ледяной панцирь шока, в котором он пребывал. — Юри… — попытался он начать, но голос отказал. — Молчи! — она отшатнулась от него, схватившись за голову. — Ты пошёл туда один. Ты пошёл на встречу с этим… этим психованным японцем, который может быть кем угодно! Ты нарушил всё, о чём мы договаривались! Ты втянул меня в это, а потом просто… исчез! Она обернулась к нему, и теперь в её глазах, помимо гнева, стояли слёзы. Слёзы бессилия и страха. — Я твой друг, Сону! Мы партнёры! Не солдат и командир, не святой и грешник! Партнёры! А ты… ты пошёл и взвалил всё это на себя одно, как герой какого-то дешёвого боевика! И что? Доволен? Получил свою порцию адреналина? Её слова били точно в цель, каждое — как удар хлыста. Сону опустил голову. Вся его бравада, всё решение «нести крест в одиночку» рассыпалось в прах перед этим искренним, испепеляющим гневом человека, который действительно о нём беспокоился. — Прости, — выдохнул он, и это было тихо, но от всего сердца. — Прости. Я… я не думал, что будет так… Я не хотел, чтобы ты боялась. — А как, блядь, не бояться? — её голос снова сорвался на крик, но теперь в нём была хрипотца. — Когда последнее, что ты пишешь — «если я не вернусь, покажи это Джеюну»? Что я должна была думать? Что ты пошёл на пикник? Она тяжело дышала, вытирая тыльной стороной ладони предательскую слезу, скатившуюся по щеке. Потом посмотрела на него внимательнее, и её взгляд сменился с ярости на тревогу. — Боже, Сону, да ты же… ты весь трясёшься. И выглядишь, как смерть. Что там случилось? Что он тебе показал? Это был не вопрос следователя. Это был вопрос друга. И Сону больше не мог. Стена, которую он пытался построить между этой ночью и остальным миром, рухнула. Он молча подошёл к столу, взял телефон, с трудом нашёл в дрожащих пальцах нужную запись и протянул ей. Потом опустился на стул, уронив голову на сложенные на столе руки. Он был пуст. Выжжен. — Включи. Но… сядь, — пробормотал он. Юри на секунду замерла, глядя на телефон, как на ядовитую змею. Потом осторожно взяла его, нашла наушники, вставила их в уши и присела на край его кровати. Она нажала «play». Сону не смотрел на неё. Он слушал голос Ли Мёнхо внутренним ухом, наблюдая, как лицо Юри постепенно меняется. Как сходит гнев, сменяясь шоком. Как её брови ползут вверх, а глаза становятся всё шире и стекленеют. Как она в какой-то момент инстинктивно прикрывает рот ладонью. Как слушает, затаив дыхание, историю про сына-журналиста, а потом про доктора. Про Нишимуру. В её глазах мелькает понимание — та самая связь, которую они искали. И наконец, когда звучит лающий, разрывающий кашель старика, она закрывает глаза, и её лицо искажает гримаса боли и сострадания. Запись закончилась. Юри долго сидела неподвижно, потом медленно вытащила наушники. Она смотрела не на Сону, а в пространство перед собой. В комнате стояла гробовая тишина. — Боже мой, — наконец прошептала она. Это было не восклицание. Это было констатацией ужаса, слишком большого для обычных слов. — Да, — хрипло отозвался Сону, не поднимая головы. — Этот порошок… «Жёлтый порошок», от которого кровь носом… — Юри говорила медленно, собирая мысли. — Это не просто нарушение техники безопасности. Это… похоже на утилизацию. Незаконную утилизацию промышленных отходов. Токсичных. Возможно, даже радиоактивных. Это уже экологическое преступление. Во много раз серьёзнее. Она подняла на него взгляд, и теперь в её глазах горел не гнев, а тот самый холодный, аналитический огонь исследователя, который Сону знал так хорошо. Но теперь в нём была иная, более тёмная глубина. — Рики прав в одном, — сказала она тихо. — Это машина. Она не просто давит людей. Она отравляет землю. И она сделала соучастником врача, который должен был спасать. Она убила парня, который хотел правды. — пауза. — И она держит в своих руках жизнь твоей сестры через этого самого врача. Сону вздрогнул, как от удара. Он сам ещё не до конца осознал эту связь, пока она не произнесла её вслух. — Что мы будем делать? — спросил он, и в его голосе снова прозвучала та самая беспомощность, которая заставила Юри сжаться внутри. Она встала, подошла к окну, глядя на просыпающийся город. Потом обернулась. — То, о чём мы и договорились. Расследовать. Но теперь мы знаем, за что боремся. И мы делаем это вместе. Без глупых геройств. Без тайн. — она посмотрела на него твёрдо. — Полная прозрачность. Отныне. Ты мне — всё. Я тебе — всё. И если нужно будет кого-то подключать… мы решаем это вдвоём. Договорились? Это был не ультиматум. Это было предложение руки. Опоры. Сону почувствовал, как камень с его души сдвинулся на миллиметр. Он не был один. — Договорились, — кивнул он. — Хорошо, — Юри выдохнула, и её плечи слегка опустились, сбрасывая часть невероятного напряжения. — Первое. Нужно всё это систематизировать. Расшифровать запись, выделить ключевые моменты: название объекта, даты, симптомы, имена. Второе. Новый вектор — экология. Ищем всё, что связано с утилизацией отходов «Кристал Групп» за последние… пятнадцать лет. Отчёты, слухи, статьи в местных газетах, жалобы. Рики говорил, у него есть доступ к утёкшим документам. Пусть ищет с той стороны. Мы — с этой. Она говорила деловито, строя план, и в этом был её способ справиться с ужасом — превратить его в задачу, в композицию из фактов и действий. — А Сонхун? — тихо спросил Сону. Юри помолчала. —Он… часть этой системы. Но он же и её заложник. Мы не можем ему довериться полностью. Не сейчас. Но и отталкивать нельзя. Он… твой шанс понять, как эта машина думает изнутри. Держи его близко. Но не впускай в самое ядро. Пока. — Она посмотрела на Сону. — Это будет тяжело. Для тебя. Он знал, что она права. И это было самое тяжёлое во всём этом. Внезапно Юри вздрогнула и посмотрела на свои часы. —Чёрт, у меня через час консультация у Йены-онни! Я совсем вылетела из головы. — Йена? — переспросил Сону, с трудом переключаясь на что-то столь обыденное. — Чхве Йена. Руководитель арт-клуба. Моя… старшая коллега. Гений в data-art. Я говорила, что хочу визуализировать наш проект не в скучных слайдах. Она может помочь. — Юри схватила свою сумку, на ходу поправляя волосы. — Сону, слушай. Ты сегодня никуда не иди. Спи. Ешь. Приходи в себя. Вечером напиши мне. И… включи телефон. Джеюн звонил мне, спрашивал о тебе. Он волнуется. — Что ты ему сказала? —Что ты простудился и отключил телефон. Но он не дурак. Он почуял, что что-то не так. Будь готов к вопросам. Она остановилась у двери, ещё раз оглядев его. —И… спасибо. Что вернулся. Идиот. Она ушла, оставив дверь приоткрытой. Сону сидел, слушая, как её шаги затихают в подъезде. Комната снова наполнилась тишиной, но теперь она была другой. Не давящей, а… выжидающей. В ней было место не только для его страха, но и для плана. Для союзника. Он поднялся, дошёл до кухни и выпил стакан воды прямо из-под крана. Холодная жидкость обожгла горло, но принесла облегчение. Он посмотрел на свои руки. Они почти не дрожали. Он вернулся в комнату, взял телефон и подключил его к зарядке. Потом сел за стол, открыл ноутбук и создал новый файл. «Расшифровка. Ли Мёнхо». Он вставил наушники, нажал воспроизведение и начал печатать, слово за словом, погружаясь обратно в тот тёмный склад, но теперь уже не как испуганный мальчик, а как архивариус, как собиратель улик. Это была его работа. Его бремя. И его долг.

***

Вечер того же дня окрасил небо над Сеулом в густые, сиреневые тона. В квартире-студии Ли Хисына царил уютный, творческий беспорядок. Гитары стояли в углу, на столе был разбросан монтажный софт на мониторе, а с открытого балкона доносился прохладный воздух и приглушённый гул города. Сам Хисын, в простом сером свитере, разогревал на крохотной кухне готовый рис с овощами. В дверь постучали. Три быстрых, знакомых стука. Хисын улыбнулся про себя и пошёл открывать. На пороге стоял Шим Джеюн. В руках он держал бумажный пакет, из которого вкусно пахло жареными манду. Но его обычно открытое, улыбчивое лицо было омрачено лёгкой, но заметной тенью беспокойства. — Входи, — кивнул Хисын, пропуская его. — Что случилось? Тебя словно трактором переехало. — А, ничего, — отмахнулся Джеюн, ставя пакет на стол. — Просто… Сону. Опять что-то не то. Юри утром звонила, паникует, что он не выходит на связь. Потом говорит — а, простудился, спит. Но голос у неё… знаешь, когда человек врет, но не хочет тебя грузить? Вот такое. Он вздохнул, скидывая куртку. —И Сонхун-хён… после вчерашнего он как в воду опущенный. На тренировку не пошёл, говорит, мигрень. А я видел его утром — сидит над бумагами, лицо белое, будто всю ночь не спал. Будто… будто его изнутри выели. Хисын слушал, молча расставляя на столе тарелки. Его спокойное, внимательное лицо было непроницаемым маской. — А ты? — спросил он наконец, ставя перед Джеюном чашку чая. — Ты как? Выглядишь не лучше. Джеюн растерянно улыбнулся. —Я? Да я нормально. Просто… устал, наверное. От всего этого. Иногда кажется, что я бегаю между ними с ведёрком, а пожар-то уже вовсю горит, и ведёрком его не потушишь. — Ты не пожарный, Джеюн-а, — мягко сказал Хисын, садясь напротив. — Ты друг. И дружба — это не тушение пожаров. Это… быть рядом, когда жарко. И когда холодно. Джеюн посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то уязвимое, что он обычно тщательно скрывал под слоем энергии и заботы о других. — А ты всегда знаешь, что сказать. Как будто у тебя для всего есть правильные слова. — Не всегда, — честно ответил Хисын. Он отпил чаю, глядя на Джеюна поверх края чашки. — Иногда правильных слов нет. Иногда есть только чувства. Которым нет названия. Пауза затянулась. Джеюн ковырял палочками манду, не решаясь его съесть. Тишина в квартире была тёплой, но напряжённой, будто заряженной чем-то невысказанным. — Хисын-хён… — начал Джеюн нерешительно. — Тебе не обязательно звать меня «хён», — тихо прервал его старший. — Когда мы наедине по крайней мере. Джеюн вздрогнул, покраснел и опустил глаза. — Ладно… Хисын. Я… я иногда думаю. О том, что было бы, если бы… — он запнулся, с трудом подбирая слова. — Если бы не было всей этой суеты. Сонхуна, университета, всего. Если бы мы просто… были. Ты и я. Что бы мы делали? Хисын отложил чашку. Его движения были медленными, осознанными. — Наверное, я бы играл на гитаре. А ты бы слушал. Или говорил что-то. Или просто молчал. Было бы неважно. Он встал, подошёл к балконной двери, глядя на огни города. —Я устал, Джеюн. Джеюн встревоженно поднял голову. —Устал? От чего? Я… я слишком много говорю? Надоел? Хисын обернулся. И в его обычно спокойных, мудрых глазах Джеюн увидел что-то новое. Усталость, да. Но ещё — глубокую, давно скрываемую нежность и какую-то решимость, будто он принял решение, которое долго откладывал. — Нет, — сказал Хисын тихо, но так, что каждое слово было отчётливо слышно в тишине. — Я устал притворяться. Притворяться, что моя забота о тебе — это просто забота старшего. Что желание видеть тебя улыбающимся — это просто дружеская симпатия. Я устал от этой маски «хёна». Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, сокращая расстояние между ними. —Для меня ты, Шим Джеюн, — не просто друг. Ты — тот, чей смех отогревает самый холодный день. Тот, чья бестолковая забота о других заставляет меня хотеть быть лучше. Ты — тот, о ком я думаю, когда играю самые тихие мелодии. И я больше не хочу делать вид, что это не так. Джеюн замер. Весь его мир, привычный и ясный, в котором он был тем, кто всех поддерживает, всех развлекает, всех спасает, — перевернулся с ног на голову. Он смотрел на Хисына, на его серьёзное, открытое лицо, и не мог найти ни единого слова. В голове гудело. Но сердце… сердце билось с такой силой, что, казалось, вырвется из груди. И в этом бешеном ритме не было страха. Было облегчение. Огромное, всепоглощающее облегчение, будто он наконец-то смог выдохнуть после долгой, долгой задержки дыхания. — Я… — его голос сорвался на шепот. — Я тоже. Давно ещё. Просто… боялся. Боялся, что если скажу, если сделаю шаг… всё развалится. Нашу дружбу. Нашу… команду. Хисын медленно, давая ему время отпрянуть, поднял руку и коснулся его щеки. Прикосновение было тёплым, твёрдым, настоящим. — Ничто не развалится, — сказал он. — Потому что это и есть основа. Всё остальное — стены, которые мы сами построили от страха. Давай их снесём. Джеюн закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. Он чувствовал, как дрожат его собственные руки. Потом открыл глаза, и в них, наконец, не было ни растерянности, ни страха. Была только ответная, давно ожидающая своего часа нежность. —Хорошо, — прошептал он. — Давай снесём. И тогда Хисын наклонился и поцеловал его. Это был не страстный, не стремительный поцелуй. Это было медленное, осторожное прикосновение, полное вопроса и обещания одновременно. Это было признание. Это был долгожданный конец долгого ожидания и начало чего-то совершенно нового. Когда они наконец разъединились, Джеюн, покрасневший до корней волос, глупо улыбался. —Вау, — выдохнул он. — То есть… я. Хисын усмехнулся, его глаза светились тёплым, счастливым светом, который Джеюн видел в них так редко. — «Вау» — это хорошее начало. Они сели рядом на диван, плечом к плечу, уже не как хён и его беспокойный друг, а как два человека, нашедшие друг в друге тихую гавань посреди бушующего вокруг них моря. Джеюн осторожно положил голову Хисыну на плечо. — А что насчёт… всего остального? — тихо спросил он. — Сонхун. Сону. Вся эта… тьма, которая вокруг них. Хисын обнял его за плечи, притягивая ближе. — Мы будем рядом. Как и всегда. Но теперь — вместе. И если эта тьма попытается забрать одного из них… — он сделал паузу, и в его голосе зазвучала стальная нота, которую Джеюн слышал лишь тогда, когда Хисын был по-настоящему серьёзен, — она получит отпор. От нас обоих. За окном окончательно стемнело, и город зажёг свои ночные огни. В студии было тихо, тепло и безопасно. Двое людей, нашедших друг друга, сидели в тишине, слушая биение своих сердец, которые наконец-то бились в унисон. Впереди были бури, тайны и опасности. Но теперь они есть друг у друга. И это было главным оружием против любой тьмы.