Просто перетерпеть?

Эймонд взял предложенный кубок и стал глотать вино почти не чувствуя вкуса. Захотелось быть безнадежно пьяным, как Эйгон, чтобы ночь слилась в один бессвязный поток пятен, а утро вспыхнуло пустой страницей без воспоминаний о случившемся. Но он выпил недостаточно много. – Если тебя и правда так волнует этот вопрос, то да. Это был мой приказ, – Люцерис спокойно ответил на его взгляд, наклонив голову на бок. – Зачем? – спросил Эймонд, чтобы потянуть разговор и отдалить ночь хоть еще немного. Люцерис виновато улыбнулся и пожал плечами скорее неосознанно, чем для выражения незнания. – Мне хотелось сделать, что-то для тебя. Что-то что могло тебя порадовать… ну или не разозлить еще сильнее, – мягкая улыбка и спокойствие окутывало Люцериса, не давая Эймонду поводов для агрессии. А слова альфы ввели его в легкий ступор. Порадовать? Его? Он хотел сделать ему приятное? С губ чуть не слетел новый вопрос «Зачем?». В горле образовался сладковатый ком, который все не хотел сглатываться, и Эймонд молча протянул Люцерису свой пустой кубок. Тот так же без слов взял его, мимолетно касаясь своими пальцами чужих, и налил Эймонду еще вина. Сделав еще глоток, Эймонд стал медленно обходить мужа по кругу, держась на расстоянии и не сводя с него взгляда. Люцерис вновь ощутил себя так, словно находился перед диким драконом, что принюхивался к нему. Он дал Эймонду спокойно сделать то, что тот хотел, но при этом также не упускал его из вида. Перед диким драконом нельзя открываться, нельзя показывать страх или неуверенность, которых в его бурлящем море чувств хватало. Люцерис спокойно дышал, улавливая тени эмоций на казалось закаменевшем лице омеги. Нужно было дождаться подходящего момента для сближения. Ведь один неверный шаг, и они будут кружить вокруг друг друга уже с мечами. Что в планы Люцериса на эту ночь не входило. Эймонд пристально вглядывался в альфу, старался держать гордую и уверенную осанку и казаться больше, но быстро понял бесполезность этого. Люцерис был крупнее и выше его, как и полагалось альфе: широкие плечи с перекатывающимися под кожей мышцами, узкие крепкие бедра, ноги, руки, медленно вздымающаяся грудь, перетекающая в плотный пресс. Взгляд Эймонда скользил по телу молодого мужчины, в то время как он пытался разобраться, что по этому поводу чувствует. «Мы теперь супруги. Теперь ты властен над всем мной», – пронеслись в его голове слова Люцериса. Эймонд сглотнул вязкую слюну и остановился, отпивая еще вина. Он невольно облизнул губы, по которым чуть не скатилась сладкая рубиновая капля. Настало время сглатывать Люцерису. По мнению молодого Велариона, повязка на глазу никак не портила утонченно-суровую внешность Эймонда. Он и раньше думал, что дядя красив, еще когда они были детьми и во время активных игр белые волосы Эймонда развевались на бегу, а редкий смех звенел по коридорам замка. Люцерис надеялся, что он еще услышит эту мелодию. Нет, он верил в это. Знал. Люцерис сделал аккуратный шаг в сторону замершего Эймонда. Минуту назад блуждающий и задумчивый взгляд принца впился в него, прямая поза в миг перетекла в боковую стойку заставляя Люцериса остановиться на мгновение. Альфа улыбнулся, вновь наклонил голову вбок, чуть открывая шею, и продолжил свое сближение. – Пора, – внезапно сказал Эймонд севшим голосом, то ли спрашивая, то ли безнадежно утверждая. Не дожидаясь от Люцериса ответа, Эймонд резко повернулся к нему спиной. Глотнув еще вина, он стал смотреть на яркое пламя камина, ища в нем силы перетерпеть все это. Эймонд стал растегивать многочисленные застежки своего свадебного облачения. Движения становились все резче, пальцы начали холодеть и плохо слушаться, глаз стало пощипывать от образовавшейся влаги. В раздражении на себя Эймонд дернул одну из шнуровок на кафтане, отрывая ее с громким треском. Тут же теплые ладони в успокаивающем жесте легли поверх его закоченевших от нервов рук. В спину уперся большой источник тепла, запах альфы проник в ноздри, а по шее пробежались мурашки от чужого дыхания. Эймонд замер, стискивая челюсть и напрягаясь всем телом по привычке. – Ты очень красив в этом наряде, Эймонд. Прошу не рви его, – прошептал ему Люцерис, беря его руки в свои и переплетая пальцы. – Захочу… сожгу эту тряпку в камине, – вымолвил Эймонд, с неодобрением чувствуя, как от окутывающего его со всех сторон тепла постепенно начинают расслабляться зажатые мышцы. Он надеялся, что его тело до последнего будет слушаться его и не отвечать на близость альфы, словно течная сука из борделя. Ведь это единственное, что у него осталось – он сам. Но руки уже в ответ сжали ладони Люцериса. Над правым ухом он услышал смешок. – Ты быстро учишься, – прошептал Люцерис, на что уголок губ Эймонда непроизвольно дрогнул. – Тогда, надеюсь, еще одной… странности моей семьи ты научишься, – Люцерис плавно переместил руки на талию мужа и развернул его к себе. Теперь Эймонд мог рассмотреть каждый всполох пламени камина в голубых глазах альфы. – В моей семье… В нашей семье, – исправился Люцерис, улыбнувшись Эймонду, и погладил его по бокам, – говорят о проблемах, а не замалчивают их и разбираются в одиночку. В нашей семье можно говорить о том, что нас волнует и о том, что нам не нравится, – загипнотизированный мерцанием огня в глазах Люцериса Эймонд сперва не до конца понял, что тот сказал. Но когда смысл до него дошёл, ему захотелось рассмеяться и ударить это лицемерное лицо. Тина страха и злости вновь поднялась со дна, казалось только улегшегося потока чувств. Нравится ему или не нравится, какая разница? Что бы он не сказал, он обязан делать то, что должен. Он обязан отдаться ему и позволить сделать все, что тот захочет. Ведь это долг супруга и омеги. – Почему бы тебе просто не сделать то, что должен, и не отстать от меня, раз ты внезапно захотел быть таким заботливым? – «дыхнул пламенем» Эймонд, сдерживая клокотавшую внутри злость на жизнь и на альфу. А у Люцериса вдруг заныл старый шрам на боку, вестник печали и пепла на языке. – Я мог бы кинуть тебя на кровать, разорвать рубашку, сдернуть штаны, – глаза Люцериса вдруг замерцали лиловыми молниями, а голос стал ниже, приобретая рычащие нотки, от которых живот Эймонда начало скручивать, – рывком перевернуть на живот, – лицо альфы наклонилось к нему, почти соприкасаясь лбами, – и исполнить свой долг, невзирая ни на что, а по утру вывесить окровавленную простынь, как флаг завоевания, – Люцерису было противно оттого, что он говорил, особенно, когда он вновь ощутил отчетливый запах страха омеги. – Такой ты видел эту ночь? – с вырвавшейся печалью спросил он, желая стереть страх в лиловом глазе. – Боль, унижение, страх… об этом они все твердили тебе…? – продолжил альфа, потираясь носом о его, оказавшийся таким холодным. Эймонд судорожно вздохнул, борясь с порывом убежать, ударить, укусить. Руки уперлись в грудь Люцериса напротив громко стучащего сердца. Ногти тут же впились в обнаженную и уже поцарапанную кожу. Но это не помешало Люцерису прижать окаменевшего Эймонда к себе и обнять, поглаживая по стальной спине и мягким волосам, в которых переливались драгоценные камни. – Хочешь, я расскажу, как все будет на самом деле в эту ночь и в последующие? – горячее дыхание Люцериса опалило ухо Эймонда, от чего он тут же зажмурился и судорожно задышал с каждым вздохом, все больше заполняя легкие запахом своего альфы, начавшим пьянить сильнее любимого вина. Люцерис не торопил его, но ждал ответа, с облегчением чувствуя, как твердая фигура мужа вновь начинает расслабляться под его бесхитростными ласками. Настал черед Люцериса чувствовать гуляющие мурашки, когда холодный нос Эймонда ткнулся ему в основание шеи, делая судорожный вдох. – Ну повесели меня своей сказкой, – все же ответил ему Эймонд, собрав крупицы самообладания. – Ночь ведь долгая, а я совсем не устал от тебя, – не удержался он от колкости. Широко улыбнувшись на это ворчание, юный Веларион чуть отстранился от мужа, разглядывая его хмурое лицо с сердитым колючим глазом. – Ну… для начала не будет никакого кидания тебя на постель, – усмехнулся Люк, погладив Эймонда по щеке и заправив выбившуюся белую прядь за уже облюбованное им ранее ухо. – Какая щедрость. Неужели мой муж отнесет меня на руках на наше брачное ложе? – понемногу выплескивал накопившееся раздражение Эймонд. Люцерис улыбнулся, представляя эту картину. Эймонд на его руках, обхватывающий его шею руками, зрительный контакт, улыбка и радость в лиловом глазе. Картина их будущего, но не нынешней ночи. Люцерис покачал головой. Что бросить на кровать, что отнести на нее, все это осуществление воли лишь одного. А они должны пройти этот путь вместе, на равных. – Не сегодня. Но если ты хочешь… – по лицу Эймонда Люцерис понял, что тот сейчас скорее отрубит ему руки, чем попросится на них. – Потом, я не буду рвать на тебе одежду, грубо срывать ее, сдергивать… – говорил Люцерис тихим и плавным голосом, аккуратно выпуская Эймонда из своих рук и опуская их на завязки его облачения. – Это было бы огромным неуважением к тем, кто сотворил такую красоту и к тому, кто ее дополнил своей собственной, – продолжал стелить Люцерис, отвлекая внимание мужа от своих действий. Эймонду хотелось закатить глаз на эту слащавость и напомнить Люцерису, что он не мягкотелая омега, которой можно напеть эту ложь в уши. Он знал, как выглядел в отражении зеркал и что в нем не было ничего прекрасного и достойного тех тошнотворно-сладких баллад о красоте. Кровь древней Валирии сделала его внешность недурной, королевской, но повязка на глазу, чуть вытянутое лицо с острыми, как скалы Драконьего Камня, чертами, никак не могли сделать его таким же красивым, как многие другие омеги, на которых пускали слюни и другие жидкости альфы. Эймонд уверил себя, что Люцерис нагло лгал ему или же себе, чтобы суметь все же разделить с ним ложе. Эти мысли отозвались болью в той задушенной части его естества, что сейчас все же проскребалась наружу и тянулась в сторону альфы, желая еще раз уткнуться в его шею и расслабиться в защищенном коконе чужих рук. В памяти не было восхищенных или обожаемо-вожделенных взглядов, обращенных на него, которые могли бы сейчас пошатнуть уверенность Эймонда в своей непривлекательности и нежеланности. Было лишь воспоминание, в котором мать сказала отцу, что единственная его привлекательность для потенциальных супругов – это титул и королевская кровь. Люцерис наконец-таки расстегнул его кафтан и позволил тому напоследок соскользнуть с плеч Эймонда на пол. Завязки на рубахе подались куда легче, открывая его взгляду нежные молочные ключицы. Рот наполнился слюной, которую он сглотнул, сдерживая себя, чтобы не попробовать их тут же. И только потянув вверх края рубахи, чтобы стянуть ее, он заметил каким отсутствующим стало выражение лица мужа, а ранее блестящий лиловой злостью глаз стал тусклым и пустым. По спине пробежал озноб. – Хочешь меня? – еле слышно спросил Эймонд все еще глядя куда-то мимо альфы. Он впервые подумал, что для Люцериса это точно такой же долг, как и для него. И что тот так же, как и он, может не желать всего этого, не желать его. Особенно после всего, что было между ними, между их семьями… Эймонд не думал, что может почувствовать себя еще более жалким и ненужным. Не думал, что это вообще вызовет в нем таких чувств. Омега внутри заныла и заметалась, с новой силой царапая что-то внутри. Люцерис сперва удивился столь внезапному и казалось глупому вопросу. Стал бы он так вести себя с Эймондом если бы правда не хотел его? Он внимательно посмотрел в лицо мужа, пытаясь понять, что пошло не так и как это исправить с минимальным риском для жизни. – Это ведь просто долг. Никто из нас этого не хочет, – Эймонд посмотрел на него без привычной злости и раздражения, он смотрел с обреченностью на, казалось, такого же обреченного человека. – Наверно все же стоит порвать на тебе рубаху, чтобы ты был уверен в моем желании, – усмехнулся Люцерис, удивляясь ходу мыслей Эймонда, удивляясь его непониманию происходящего, непониманию того, что Люцерис сдерживает свое желание как может, чтобы не испороть все окончательно. – Я тебе докажу, – уверенно сказал Люцерис, прищуриваясь. – Позволишь? – быстро добавил он, помня о мудрых наставлениях шлюх и Деймона. Эймонд вздохнул, в висках пульсировало, как от нехватки сна, но его не было ни в одном глазу от разворачивающегося представления, в котором он был вынужден участвовать весь день и остаток жизни. Он поднял руки, давая Люцерису снять с себя рубаху и вскинул подбородок в немом вызове. Взгляд Люцериса стал рассеянным и скользящим по его поджарому телу, что немного смущало и в то же время льстило той его части, что он раньше не давал воли. Несмотря на уменьшающееся количество одежды, становилось лишь жарче. Люцерис впился ногтями в ладони, надеясь, что его взгляд сейчас не слишком похабный. Он не думал, что ему после стольких борделей будет так сложно контролировать себя с омегой. Но Эймонд, с его бурлящим огненным характером, его опасностью, его запахом, а теперь и его телом… был не одной из тех одноликих омег. Он был особенным, был давним наваждением, сокровищницей Древней Валирии, что еще предстоит завоевать. Цели, которые Люцерис себе поставил, требовали контроля. Настроение его мужа было переменчивым пламенем на ветру. И его собственная выдержка трещала. Хотелось просто взять, как в том страшном описании. Но это сиюминутное удовольствие будет стоить ему пропасти в семейной жизни долгое время, если не всю жизнь. Драконы гордые и упертые существа. Но он тоже дракон. Люцерис протянул Эймонду руку и тот, окинув ее взглядом и подумав, все же вложил в нее свою, решив узнать, что уготовил ему альфа. Отступать все равно было некуда, можно было лишь гордо идти вперед на встречу всему, что уготовлено ему долей. Люцерис озарил его своей мягкой улыбкой, ненадолго отгоняя сгущающиеся краски настроения, и потянул на себя. И только Эймонд подумал, что тот вновь хочет прижаться к нему, как Люцерис отступил и стал разворачиваться, открывая вид на кровать за своей спиной. Эймонд внутренне вздрогнул, понимания какую форму доказательства выбрал Люцерис. От накатившей вспышки злости он чуть не фыркнул и не выдернул руку из ладони Люка, но сдержался и лишь сильнее сжал ее, вновь ощущая возрастающее напряжение и замораживающий страх. Эймонд зажмурился, понимая, что это время пришло. Они и так оттянули его достаточно. Этого не избежать, как бы не хотелось. Он повторял себе, что должен лишь немного потерпеть. Просто перетерпеть этот момент. Это не будет длиться часами, лишь пару минут и он сможет свернуться под одеялом и пропасть до утра. Можно было воспринять это как болезненную тренировку, после которой ноют мышцы и остаются синяки с новым боевым опытом. Но постель не была похожа на источник новых и полезных в жизни знаний, теперь она ассоциировалась лишь с болью и пустотой. Горячие губы обожгли его плечо. Эймонд распахнул глаз. Люцерис нагнулся и мягко целовал его шею и плечо, обнимая за талию. Было немного щекотно от проступающей щетины на лице альфы. Эймонд судорожно вдохнул, сглатывая и рефлекторно отводя голову, давая больше места чужим губам. Крупные горячие ладони на его талии вызывали мурашки и постоянные сокращения мышц пресса. Люцерис всячески сдерживал себя, чтобы не впиться зубами в нежный участок шеи и не поставить метку. До этого они еще дойдут, а пока… Поцелуи резко прекратились, а руки с талии опустились на бедра. Внезапно Эймонд почувствовал поцелуй на груди, затем ниже и ниже. Ладони в аккомпанемент оглаживали его ноги, так же стремясь зачем-то вниз. – Что ты…? – Эймонд непонимающе смотрел на опустившегося на колени Люцериса. – Обувь, – коротко пояснил он, развязывая шнуровку на его сапогах. – Я хочу снять твою обувь, – Эймонду пришлось опереться рукой о его плечо, чтобы сохранить равновесие. Вид Люцериса в его ногах стал забавлять, пока тот после обуви не потянул завязки на его штанах. – Теперь хочу снять их, – продолжил озвучивать свои действия Люцерис, взглянув в потемневший глаз Эймонда. Беловолосый принц резко поднял голову, опалённый плескавшимся вожделением в глазах альфы. Он почувствовал, как его последний барьер скользит по коже, давая жару чужих рук заменять его. Захотелось прикрыться, чем угодно. Но Эймонд пересилил первый порыв и выпрямился, отгоняя стеснение и демонстрируя свою наготу. – Какой же ты… – раздался шепот снизу и пронёсся по телу Эймонда согревающей волной. Вновь посмотрев вниз, в глаза Люцериса, он увидел лишь жаркие, тягучие, голубые глаза, переливающиеся предвкушением, жаждой, желанием. «Он правда хочет меня?» – удивленно спросил Эймонд, не до конца понимая и не до конца веря своим выводам. Все происходящее превращалось в сумбур в его голове, хаос мыслей и чувств. Он стал подрагивать под взглядом мужа и путаться в эмоциях еще больше. В голове зудела и злость на того, кто сейчас с таким желанием смотрит на него, скручивал навеянный страх, заставляющий ждать боли от каждого касания теплых рук и горячих губ. Внутри разливалась противная ему и недостойная его неуверенность в том, как поступить, что делать, что чувствовать. Ему тысячи раз описывали супружеский долг и то, что он должен просто лечь и терпеть, но все шло не так, и он не знал, как ему быть. От того он просто стоял и позволял действовать Люцерису. Были и другие эмоции, еще мало понятные, мимолетные, быстро сменяющие друг друга, переливающиеся по его венам. Эти яркие приятные вспышки, вызывающие то трепет, то истому, все сильнее проклёвывались в Эймонде с каждым действием Люцериса. Эймонд был каменным яйцом, окутанным мраком скорлупы дворца и его тлетворного влияния, и нарастающий жар этой ночи должен был помочь ему вылупиться, либо окаменеть навек. Люцерис опустил руки ему на обнаженные бедра и поцеловал тазовую косточку, заглядывая в лицо. Скорлупка стала трескаться, как и самообладание Эймонда под этой незатейливой, но отчего-то такой будоражащей лаской. Люцерис поднялся и, не отрывая взгляда от глаза Эймонда, приблизился к нему, притягивая к себе за талию. Эймонд смотрел в ответ, гадая, что тот сделает на этот раз. – Я хочу… хочу целовать тебя, – рука Люцериса погладила его по щеке рядом со шрамом, решив все же не трогать пока повязку. Большой палец легко прошелся по нижней губе Эймонда и тот чуть приоткрыл их, следуя движениям руки, приподнимая подбородок. Люцерис с трепетом прильнул к нему, позволяя себе чуть больше, чем на церемонии. Запахи вокруг них усилились. Эймонд зажмурился, решаясь распробовать новое, понять, что в этом особенного. Его кожа чувствовала кожу Люцериса, губы чувствовали чужой вкус, влагу, движение, тепло. То, что всегда с виду казалось Эймонду мерзким, особенно после того похода в бордель с Эйгоном, который со шлюхами лизался, словно псина, оказалось сносным, даже приятным, когда Люцерис стал немного двигать ими, углубляя поцелуй. Он не лез к нему с языком, не пропихивал его никуда, как порой по слухам служанок делали с ними альфы, заставляя Эймонда кривиться от услышанного и жалеть, что вышел из комнаты именно в этот момент. Но вдруг стало не хватать воздуха, и они отпустили друг друга тяжело дыша, привалившись лбами. Эймонд рефлекторно облизнулся и почувствовал сладость. Захотелось еще. Переступив с ноги на ногу он поморщился оттого, как его обнаженный член прошелся по грубоватой ткани штанов Люцериса. Внезапно низ живота почувствовал твердый бугорок, упирающийся все это время в него. Эймонд сглотнул, продолжая в голове логический ряд ответов. Бугор был крупным. Член Эймонда неожиданно дернулся, твердея от нового соприкосновения с тканью чужих штанов. Меж бедер стало увлажнятся, от первых выступивших капель смазки. – Сними их, – не попросил, а приказал Эймонд прямо в губы Люка. – Ммм? – не понял сперва тот, все еще пребывая в неге от простого поцелуя и представляя, что с ним будет дальше, если уже так. – Штаны. Почему только я голый? – Люцерис и правда задумался почему. А потом вспомнил, что не хотел пугать Эймонда раньше времени. Но раз просят. – Присядь, – улыбнулся Люцерис и подтолкнул Эймонда к кровати. – Думаешь настолько меня поразить? – хмыкнул принц, но все же сел на самый край, готовый тут же подняться. Люк улыбнулся ему, развязывая и снимая сапоги. Для того, что он хотел сделать дальше, им обоим понадобится опора. Он старался не торопиться, а делать все плавно, чего не выходило. Штаны быстро полетели в сторону, открывая Эймонду вид на абсолютно голого мужа. Крепкие ноги, узкие бедра и уже вставший крупный член с налитой головкой. Эймонд сглотнул, рефлекторно сведя ноги, простыни под сжавшимися пальцами скомкались. Это должно быть в нем сегодня. Совсем скоро. Люцерис сделал шаг к нему. Уже сейчас. Эймонд дернулся, но остался сидеть, смотря на покачивающееся достоинство альфы, что приближалось к его лицу. Внутри передернуло от догадки, что Люцерис сейчас заставит его открыть рот и… Эймонд сжал зубы и зажмурился, борясь с внезапно накатившей тошнотой от вновь замелькавших картинок из борделя, где омеги на коленях заглатывали отростки между ног посетителей. – Опять думаешь о самом худшем, Эймонд? На сомкнутые колени Эймонда опустилось что-то тяжелое, а икры на ногах стали поглаживать и разминать. Открыв глаз, он увидел у себя на коленях голову Люка, прижавшуюся к ним щекой, словно верный пес. Он мягко посмотрел на него и, улыбнувшись, поцеловал белую острую коленку. – Что ты делаешь? – Эймонд старался успокоиться от налетевшего видения, тело постепенно расслаблялось под руками Люцериса. – Хочу сделать то, что может тебе понравиться, – вновь горячие губы прикоснулись к коленке Эймонда, разнося тепло по телу. – Убьёшься что ли? – вырвалось у Эймонда. Люцерис засмеялся. – Нет, – в его глазах были теплые смешинки и огоньки предвкушения, манящие Эймонда за собой. – Позволишь? – его руки скользили по ногам Эймонда, согревая и успокаивая. А сам Эймонд не мог понять на какое именно действие тот просит разрешение. Сам факт, что он спрашивает, выбивал его из колеи и путал. Увидев его непонимание и растерянность, Люцерис просто указал пальцем на свои губы и облизнул их. Эймонд смутился. Он не был уверен, что правильно понял. Только что ушедшие картинки вернулись, но уже не складывались, ведь там только омеги стояли на коленях. А сейчас перед ним был Люцерис, альфа. Увидев, что Эймонд вновь впал в ступор, Люцерис усмехнулся про себя. То, что он хотел сделать, и правда было слегка необычно. Чего удивляться, что воспитанному в вере Семерых Эймонду это дается еще сложнее. Нотка грусти прозвучала в мыслях Люцериса, и он с нежностью провел рукой по голому бедру мужа в обещании, что все будет хорошо. Все еще находясь в поиске ответа, Эймонд не сразу понял, что его ноги стали расходиться. Вернее, их неторопливо разводил Люцерис, открывая себе доступ к намеченной цели и оставляя дорожку поцелуев на внутренней стороне бедра. Волна горячего дыхания достигла почти вставшего члена Эймонда, возвращая его мысли из душного, тошнотворного борделя в брачную ночь. Но не успел он опустить взгляд как внизу сдавило и обожгло. Эймонд резко выгнулся и прикусил губу, чтобы не застонать в голос от неожиданности и от тех ощущений, что стал дарить ему Люцерис. Простынь затрещала под пальцами, ноги рефлекторно захотели сомкнуться, но лишь плотно сжали широкие плечи альфы, что стал плавно двигаться, то выпуская уже вставший член омеги, то вновь заглатывая его полностью. Тело Эймонда сковало от этого нового напряжения. Мышцы быстро стали подрагивать и ныть, но беловолосому принцу не удавалось расслабить их. Из-за напряжённого живота даже легким было сложно вобрать воздух. Жар то пульсацией расходился от паха по всему телу, то внезапно скапливался в скованном чужим горлом члене, сводя с ума. Люцерис сглотнул, пронося по телу Эймонда новую волну, и выпустил его член, лизнув напоследок головку. Для него запах там внизу от обильно выступившей смазки был просто одуряющим. А Эймонд то ли попытался вздохнуть, то ли всхлипнул от утерянного тепла, и неосознанно подался бедрами. – Дыши, Эймонд, – улыбнулся на произведенный эффект Люк, тоже восстанавливая дыхание. Эймонд распахнул до этого зажмуренный глаз, ловя в нем белые вспышки, и стал делать судорожные вдохи, так и не сумев вдохнуть полной грудью. Член пульсировал и неприятно холодила высыхающая слюна. Не дожидаясь пока Эймонд вернет способность мыслить, а значит способность сопротивляться, Люк решил чуть сменить положение. Погладив его по напряженным бокам и полюбовавшись резко проступившим прессом, Люк стал целовать его от пупка и выше, добираясь до заострившихся сосков. Эймонд резко втянул воздух, стоило Люку прикусить бледно розовый бугорок, и до боли сжал его плечо, то ли в попытке остановить эту пытку, то ли притянуть сильнее. Несмотря на впившиеся в него ногти, Люцерис продолжал посасывать и покусывать соски Эймонда, плавно укладывая того на спину. Так тому стало легче дышать, и он чуть расслабился под руками мужа. Эймонду казалось, что рассвет должен был наступить уже совсем скоро, так тягуче долго охватывал его этот пожар. И он не мог сказать себе точно, хочет ли он восхода солнца или бесконечности ночи. Невероятно сложный вопрос, особенно после того как Люк вновь заглотил его член и одной рукой стал массировать его соски, а другой мошонку. Напряжение возросло троекратно, выгибая его на встречу губам Люка. Стоны больше не получалось сдерживать, даже мысли, что следовало бы так сделать, не могли больше пробиться к его уплывающему сознанию. Эймонд больше не мог себя контролировать. Он стал метаться по постели, даже не заметив, как с него слетела повязка. Хотелось больше, хотелось прекратить, хотелось оттолкнуть, хотелось прижать. – Нет!… ааа… – простонал Эймонд и схватил руку Люка, что была на его груди, в попытках остановить. Что-то стало переливаться внутри него через край, грозило выплеснуться из него. Внутри скрутило все в тугой узел и Эймонд попытался уйти от этого, вырваться, не дать произойти этому пугающему неизвестному взрыву внутри него. Его трясло и метало в стороны, но Люк удержал его за вырывающие бедра и заглотил в последний раз. Заглушенный дверьми и каменными стенами вскрик донесся до потихоньку приближающихся к дверям спальни стражников. Вздрогнув, те вновь заняли позиции, что им указал принц Деймон. С недовольством королевы было справиться легче, чем с гневом Порочного принца и Морского Змея. Для Эймонда мир вдруг замер, и он сам вместе с ним растворился в образовавшейся пустоте. Глаз закрывался от накатившей усталости и легкости, от пережитого напряжения и всплеска удовольствия. Мысли ворочались вяло, так и не обретая формы и ясности. – Прости, Эймонд, но спать пока рано, – прошептал знакомый голос над ним и куда-то потащил его. Эймонд распахнул глаз и встрепенулся, когда горячие руки вновь стали вызывать в нем, казалось бы, потухший пожар, разгорая тлеющие угольки возбуждения. Голова немного прояснилась, и он уже мог понять, что Люцерис делает с ним. Люцерис прикусывал щеку с внутренней стороны, отрезвляя себя и не давая сорваться. Вкус Эймонда на его языке, запах возбуждения омеги и распростертое теперь по середине кровати тело мужа – наброситься, прижать, ворваться. Его руки подрагивали, касаясь нежной кожи между разведенных ног в нетерпении, а член уже отдавал болью, подгоняя его к основному действию. – Я… Сейчас я подготовлю тебя, чтобы не было боли, – продолжил он говорить о своих действиях как советовали «наставники». У пришедшего в себя Эймонда мелькнул в голове порыв огрызнуться или посмеяться над наивностью альфы. Без боли супружеская обязанность невозможна, но этот порыв потонул в стоне, когда Люцерис стал массировать пальцем его головку. Эймонд ухватился за ближайшую подушку, напряжение внизу живота стало нарастать вновь. Внезапно он почувствовал давление и проникновение в свое нутро. Эймонд замер ощущая, как что-то небольшое, очевидно палец, задвигался в нем. Но рука на его члене, что двигалась в такт, отвлекала от нового ощущения и не давала зажаться или испугаться. Все вместе лишь распаляло его, но не вызывало никакой боли, что он так ждал. Движения внутри него нарастало и пальцы Люцериса стали распирать его все сильнее, вызывая слегка болезненные покалывания, которые наоборот лишь сильнее скручивали удовольствие внизу его живота. Эймонд и сам не понял, когда его бедра стали двигаться навстречу. Его вновь стало потряхивать, как перед предыдущей разрядкой. Совершенно неожиданно и молниеносно появилась мысль, что ему мало, этого слишком мало, чтобы вновь испытать опустошающее извержение. И только эта мысль пронзила его и удивила одним своим фактом, как напряжение начало вырываться, но тут обжигающие руки Люцериса пропали, оставляя внутри лишь пустоту и проникающий холод. Все замерло и Эймонд застонал от ощущения отступающего края высвобождения. Резко появилось чувство одиночества и брошенности. Эймонд тут же попытался найти Люцериса и потянулся к нему рукой почти сразу встречая его ладонь. Он схватился за нее и сжал. Слегка плывущим взглядом он все же увидел, что Люцерис тут, он не исчез и не бросил его так. Но встретившись с ним глазами у Эймонда перехватило дыхание. Глаза напротив горели в полумраке комнаты, переливаясь голубым и лиловым огнем желания. Желания его, Эймонда. Их пальцы переплелись, и массивная фигура альфы склонилась над ним, заполняя собой все, придавливая к постели и разводя его ноги еще шире. Что-то крупное и влажное проскользнуло между ног Эймонда, вызывая мурашки и еще не понятое чувство предвкушения. – Совсем немного, Эймонд. Потерпи совсем немного…, – прошептал Люцерис ему на ухо и завладел его приоткрытыми искусанными губами. Их руки крепче сжались. Эймонд замычал сквозь поцелуй, когда почувствовал, как в него медленно начало проникать что-то огромное и горячее, заполняя образовавшуюся пустоту. Но осознание, что сейчас в нем, резко окатило Эймонда холодом. Страх тут же заполонил мысли. Он не понимал, как мог так забыться, так просто лежать и позволять делать это с собой. Как он мог минутой ранее желать этого мерзкого действа, вскидывать навстречу бедра и призывно разводить ноги? Отвечавшие ранее на ласку Люцериса губы сжались, и сам Эймонд словно окаменел с нарастающим ужасом чувствуя, как член альфы проникает все глубже. Но тот тут же замер в нем, покалывания от растянутых стенок тихо запульсировали. – Тш-ш-ш, Эймонд… – потерся Люцерис носом о его щеку, чувствуя, как его головку сдавило. – Больно? Не зажимайся…, так только хуже. Боги, расслабься пожалуйста, - шепоты стали тише от того, что Люцерис перестал нависать над ним. Освободившейся рукой он вновь стал водить по чуть обмякшему члену Эймонда, отвлекая того. Эймонд выдохнул застрявший воздух, вновь ощущая приятную ласку. Напряжение стало отпускать тело, позволяя Люцерису продвинуться дальше. От возобновившегося ощущения движения внутри, его чуть не подкинуло. Рука Люцериса задвигалась быстрее и теперь даже нарастающие болезненные покалывания от растяжений было легче переносить. А мысли не могли сконцентрироваться на навязанном страхе, ведь он не подкреплялся действиями и не подтверждался. Казалось прошла вечность, прежде чем чужие бедра соприкоснулись с его. Эймонд в удивлении распахнул глаз. Теперь с каждым вдохом он ощущал Люцериса в себе, всего, большого и невыносимо горячего, глубоко пульсирующего в нем. Люцерис перестал наглаживать его, сам переживая калейдоскоп ощущения. Эймонд обволакивал его, сдавливал и жег своим внутренним жаром. Каким же он был горячим там. – Все? – неожиданно сказал Эймонд, возвращая Люцериса на землю и вызывая в нем тихий неуместный смех. Непроизвольно Эймонд и сам дернул уголком губ вверх и не сдержал неуверенную слегка нервную улыбку. Он вздохнул, тут же чувствуя, как член внутри него чуть сместился, прокатываясь волной жара по его телу. Медленно выдохнув и прислушавшись к своим ощущениям, он расслабился, обмякая и откидывая голову назад. Ему не было больно. Ни страха, ни боли, ни удушливого мерзкого запаха и тяжести. Ничего из того, что он представлял, не было. Было лишь чувство заполненности, отдающее то удовольствием, то дискомфортом, но на тренировках и во время полетов он порой чувствовал больше неудобств чем сейчас. Люцерис целовал его, держал за руку на протяжение всего этого пути и давал время, весь вечер, всю ночь давал ему время, осознал Эймонд. Он не был жесток к нему, не был груб, как обещала его мать. Эймонд посмотрел на улыбнувшегося ему Люцериса по-другому. Но не успел он как-то выразить произошедшую в нем перемену как охнул от пришедшего в движение члена в нем. Внутри стало пустеть, а затем он вновь был наполнен. Все мысли о боли, страхе, матери, септах, пережитых моментах в борделе сгорели, оставляя его покачиваться на волнах огненного моря. Наконец-таки вырвавшаяся из него омега млела и стонала в руках альфы от удовольствия, подаваясь на встречу и царапаясь, метя альфу по-своему. Были лишь толчки, лишь поцелуи, лишь взрывы, сметающие все внутри, выплескивающиеся густым былым семенем, что слизывал Люцерис, рыча и оставляя на белой коже свои следы. Комната переворачивалась для него, перекручивая его самого новой позой. И все для них начиналось по новой – толчки, наполненность, теснота, жар, нарастающая тяжесть внизу живота, искры в конце и чувство полета над всем миром. Последний аккорд их ночи и Эймонд не чувствовал тела, словно его не было у него больше, растворилось, сгорело в этом огне. И лишь укол боли в плече, от метки Люцериса, давал понять, что все на месте, просто слишком хочется спать. – Теперь ты мой, Эймонд, – раздался голос в засыпающем сознании Эймонда, – А я твой, – что-то теплое и влажное коснулось его лба над рассеченной глазницей, а потом он почувствовал себя в горячем коконе, надежном и безопасном, словно скорлупка драконьего яйца. Эймонд окончательно расслабился, выдыхая этот тяжелый и полный событий день в грудь обнявшего его Люцериса, и уснул. Страшная ночь, обернувшаяся новой жизнью, закончилась. Люцерис, несмотря на усталость, еще долго не смыкал глаз. Уже спокойнее без горячки возбуждения и груза ответственности за возложенную самим собой миссию, он рассматривал спящего Эймонда и думал о случившемся, вспоминал все до момента их общего помутнения, надеясь, что по утру муж не решит прирезать его от запоздалого шока первой ночи. На этой мысли он улыбнулся, хоть в ней и не было ничего хорошего. Но от чего-то эта таившаяся и временами выплескивающаяся ярость в омеге ему неимоверно нравилась. Он и раньше не представлял себе кроткого и во всем послушного спутника жизни. Такими не были ни его мать Рейнира, ни его бабушка Рейнис. Таким он и не хотел увидеть Эймонда, и не увидел. Эймонд был все тем же необузданным и яростным драконом, запомнившемся Люцерису в ту последнюю ночь. Он убрал упавшую на лицо Эймонда белую прядь, поцеловав ее прежде чем заправить за ухо. И вновь стал наблюдать за мерцанием драгоценного камня в рассечённой им глазнице. Тело стало наливаться тяжестью от усталости и пережитых за один день событий. Они сделали это трижды, если Люцерис правильно помнил. Слишком многое сначала сливалось в одно целое, а потом разрывалось на сотни частей. Уже закрывая глаза, он пытался вспомнить мазнул ли он кровью Эймонда из плеча на простыни или нет. Чертовы обычаи Вестероса! Без окровавленных простыней их брак септоны могли и не принять, а за ними и лорды, клеймя Эймонда распутным или негодным, как когда-то попытались мать Люцериса. Благо их обычаи не додумались держать свечи над молодоженами и проверять откуда именно кровь. Этим вопросом можно заняться и утром, он видел на столе нож для фруктов и, если сейчас не получилось, он, как и его отец Лейнор, сделает себе небольшой порез завтра. Все завтра. Когда сон уже почти забрал Люцериса, Эймонд внезапно завозился рядом и прижался плотнее, мелко вздрагивая и хмурясь. Тут же распахнув глаза, Люцерис пытался понять в чем дело, и потому как омега продолжила жаться и пытаться свернуться в клубок он понял. Нехотя выпустив его из рук, он встал и нашел свалившееся с кровати одеяло. Самому Люцерису было жарко, особенно в обнимку с еще одним горячим телом, так что он укутал лишь Эймонда и вновь обнял его, зарываясь носом в его волосы. Поблескивающие в свете догорающего камина бусинки жемчуга в прядях волос Эймонда, были последним, что он увидел прежде чем отпустить этот день и уснуть.