Просто перетерпеть?

Эймонд сидел у камина, с учащенным дыханием из него вырывалась злость. Очередное письмо вежливости от матери, с напоминанием кто он и что от него ждут, горело в камине. Эймонд сжал подлокотники кресла, впиваясь в них ногтями, живот напрягся, маленькие иголки боли стали пронизывать его. Ребенок внутри гневался вместе с папой. Скрип разнесся по комнате, когда Эймонд навалился на спинку кресла и попытался расслабиться. Руки опустились на выпирающий живот, который уже не могли скрыть даже самые просторные одеяния, что удавалось найти Люцерису у торговцев Мейрина и Эстапора. Эймонд постарался дышать ровно, поглаживая плотный живот в надежде успокоить как себя, так и малыша внутри него. Пора было уже привыкнуть к этим письмам, прилетающим к нему на черных крыльях. В суматохе военных дней они не приносили столько злости. Борьба за жизнь и царившая всюду смерть стирала их из памяти быстрее, чем прилив смывал кровавые пески на берегах сражений. Но в замке течение жизни замедлялось, и все из вне казалось острее и чужероднее. Сильнее всего злили слова о наследнике, которого он носил, и смутно проскальзывающих между строк планах на него. Алисента бесконечно писала о его долге, мимолетные строчки гордости за то, что он смог все это пережить, претерпеть, пересилить себя и возлечь с мужем, что он справился со своей единственной, по ее мнению, задачей. А строки о том как поживает двор и "семья" вызывали тошноту, как в период первых четырех месяцев беременности. Ее слова вновь заползали в него пиявками, пробирались под кожей до разума и сердца, отравляли их, вызывали беспокойство и удушливый страх, что он где-то ошибся, недопонял, сыграл всем на руку, повелся на улыбки, сверкающие голубые глаза и жар ночи, что все не так хорошо как он решил и на самом деле он несчастлив. Он не может быть счастливым. Эймонд злился, запирался, уходил на уединенные прогулки к месту обитания Вхагар, на которой уже не мог летать, и "кусался" стоило к нему подойти в таких настроениях. Особенно доставалось Люцерису как виновнику всего его текущего положения. Но альфа и бровью не поводил на это. Люцерис уже успел увидеть его разным: и злым, и суровым, и устрашающим, и мягким, а также улыбающимся, довольным, ласковым, просящим еще и еще. Обитатели замка поняли эти закономерности и старались не беспокоить беременного принца, когда черные крылья несли ему черное настроение. Лишь Люцерис, с присущим ему упорством, старался как-то изменить положение дел, получая рычание на объятия и попытки вернуть покой, как выяснилось хрупкой души и сейчас не менее хрупкого тела. Рейнира дала сыну совет "не трогать Эймонда и не вставать между ним и его матерью, как бы не нравились их отношения", когда он в очередной визит черного ворона из Гавани получил пощечину и порез на щеке от чуть не прилетевшей в голову вазы. Это был первый раз, когда Рейнира видела гнев на лице сына и слышала его рык, обращенный на нее. - Он мой муж, моя омега, которая носит моего ребенка! И я не буду стоять в стороне и смотреть как ему вредят! Если эти сраные письма доведут его до выкидыша, я сожгу того кто их написал! - ревел в нем дракон. В тот день Эймонд слег с тянущими болями в животе, а Арракс расплавил несколько скал на берегу, передавая гнев и ярость своего наездника, которые тот сдерживал, находясь рядом со страдающим мужем. Рейнира с болью в сердце смотрела на все это, тщетно прогоняя призраки своего прошлого и пытаясь найти поддержку, благоразумие и спокойствие у Веларионов и Деймона. Порочный принц сверлил камин глазами полными жажды крови, ожидая вестей от мейстера. Они с Эймондом нашли общий язык в частые визиты семей в замки друг друга. Если во время войны между ними еще была небольшая дистанция и легкая неловкость со стороны Эймонда, то после - слишком многое оказалось общим и понятным только им двоим, несмотря на разность полов, возраста и воспитания. Рейнис и Корлис в тот момент также не поддержали нейтралитет Рейниры и не встали на защиту королевы. Эта рыжая сука Хайтауэров сперва отобрала у их дочери трон, затем портила жизнь их сыну с женой, хотела вырезать глаз внуку, а теперь нависает угрозой над правнуком и Эймондом. Чета Веларионов была согласна с Люцерисом в том, что нельзя стоять в стороне и просто смотреть как слова матери отравляют жизнь их новому члену семьи. Омега ушедшая в другой дом потеряна для прошлого, так ведь учат жителей Вестероса их семибожье? Что же главная почитательница этих божков все не оставит Эймонда в покое? Ответ был прост - такой инструмент она ни за что не отпустит. Этот момент понимали все, в том числе и сам Эймонд. Всего лишь инструмент чей-то власти. Все ее дети. Мама пишет не потому что волнуется или скучает, ей интересно, что происходит в стане "врага", соблюдены ли условия, приличия, выполнен ли долг, о котором она столько твердила, не стал ли младший сын разочарованием, как старший. Эймонд помнил как оттягивал написание письма о своем положении. Когда первая волна волнений о будущем отцовстве схлынула с него, накатила вторая волна - его место и место его ребенка в непрекращающейся борьбе двух сторон. Весть о том, что он носит, сильно успокоила Алисенту, как понял Эймонд из писем, и этот сменившийся тон ему не нравился. Словно он лишь выполнил пункт ее плана, а не завел ребенка со своим альфой, которого... Признаться в любви к Люцерису даже в голове было не всегда просто. Он сомневался, обрывал себя, отказывался верить что все могло обернуться как в ненавистных песнях бардов. Но эти слова о чувствах все же просачивались, быстро растворяясь в сознании, не успевая оформиться внутренним голосом и произнестись четко и внятно, а тепло от этого мимолетного чувства пробивалось через все нагроможденные барьеры, давая свои ростки. После них Эймонд куда охотнее давался в руки и порой сам напрашивался на внимание Люцериса, который с радостью человека одержавшего победу делился своим теплом и любовью, которую не боялся проявлять и даже озвучивать. Теплые воспоминания не прогнали поселившийся внутри холод от слов матери. Живот продолжило тянуть как в тот раз, когда появились первые намеки на истинные планы Отто и Алисенты на трон и судьбу семьи наследной принцессы. Рука без остановки поглаживала живот в попытке успокоить маленького дракона внутри. По словам мейстера ребенок должен был появиться на свет уже скоро. Еще немного и Эймонд вернет себе подвижность, крылья и меч в руки, которым сможет защитить все, что стало ему дорого. Изменения, творящиеся с его телом, вводили в ступор и вызывали панику. Тошнота, усталость, изменение вкусов в еде - все это можно было пережить не задумываясь о происходящем. Но увеличивающийся живот, расходившиеся кости таза, судороги в ногах и слабость, потеря координации и ловкости, потеря возможности согнуться, присесть, бежать - это ввергало его в отчаянье. Сотни страхов, волнений и картин будущего уживались внутри него, борясь за первенство. И на фоне всех остальных неизменным был страх медленной утраты контроля над своим телом. Эмоции выходили из под контроля и раньше, их не удержишь полностью, они не покоряются абсолютно твоей воле, слишком переменчивы и опасны, как огонь. Боль пугала накатывающим сомнением в себе, но Эймонд был воином, он пережил ранение и боль от пронзенной плоти и надеялся, что сможет пережить боль от выходящего из него ребенка. Выживет он или нет, справиться после с отцовством или будет с брезгливостью наблюдать, как его собственная мать, на разочаровывающего его ребенка? Это было известно лишь богам. Но тело... Эймонд потратил годы, чтобы контролировать его. Сперва на тренировку для боя и защиты, затем для сдерживания столь непривычной ему сущности омеги. И вот сейчас, то в чем он был уверен предавало его. От многого привычного его жизни пришлось отказаться. Эймонд чувствовал себя запертым на земле, крылья сковало, а тяжесть живота притягивало к земле. И чем ближе был срок, тем ярче в голове рисовались ярко описанные кем-то из Королевской Гавани картины родов Лейны, которая несмотря ни на что продолжала подниматься в небо, пока не улетела в него безвозвратно с дымом и пеплом. Но поддержка Люцериса, который носил его на руках, когда он вредничал и не хотел выходить из покоев, забота четы Веларионов, которые относились внимательно к его нуждам и изменчивым желаниям, а Рейнис часто рассказывала без утайки как о радостях, так и о тяжбах материнства и как все преодолеть - люди вокруг, от новой семьи до стражи и прислуги, не давали своему принцу скатиться в пучину одиночества, отчаянья, страха и безнадежности. Все оберегали его кто как мог: нагретая у камина одежда и обувь в промозглую погоду, что часто посещала замок окруженный морем, быстро смолкающий шум и голоса в дневное время, когда Эймонд стал нуждаться в паре часов сна, пристально следившая за его подъемом по лестнице стража, готовая оказаться рядом при малейшем намеке на потерю равновесия и заваливания назад от тяжести живота. Изменения происходили каждый день, а то и по несколько, не давая подготовиться и хоть как-то смириться. Особенно часто менялось настроение, превращаясь в шторм и погребая под собой окружающих, но чаще всего Люцериса, который не бежал от него, а встречал грудью с неизменной улыбкой и заботой в глазах, о которую эти волны и разбивались. - "Слуги больше не будут переставлять твои вещи, а если что-то и потеряется я куплю тебе сотни, тысячи таких же", - утешал разнервничавшегося омегу альфа. А Эймонд, опустошенный утренним волнением, лежал на нем и поддавался его утешениям, про себя думая о нападавшем на Люцериса скудоумии. Зачем ему тысячи каких-то жемчужных бусин для волос, если ему нужны лишь те, что он подарил после свадьбы? Порой Эймонд размышлял, засыпая на груди Люцериса, как из того мальчика бастарда, который вырезал ему глаз, получился такой альфа? Как сам Эймонд, глядя в зеркало на переливающийся пламенем рубин в его пустой глазнице, мог жаться спиной к подошедшему Люцерису и жмуриться от тепла его больших и крепких рук, обхватывающих живот и спускающихся ниже под него? Все сплетни и толки о семье Люцериса, когда они все еще жили вместе в Королевской Гавани никуда не исчезли из его памяти после брака и уж точно не стерлись жаркой первой ночью, перевернувшей все в его жизни. Отцовство трем темноволосым детям Рейниры приписывали Харвину Стронгу, сыну какого-то речного лордика, которого Эймонд даже вспомнить не мог, хоть тот и был какое-то время десницей короля. До того как Стронг стал пеплом, по слухам он был высок и силен, как и Люцерис сейчас. Но явно не обладал умом, раз возлег с принцессой, которая должна была дать наследника драконьей крови. Официальным отцом Люцериса называли Лейнора Веларион, наследный титул которого перейдёт к Люцерису по старому договору между семьями. Лейнор, будучи альфой, по слухам предпочитал альф в свою постель и сам отдавался им как омега, что считалось запретным и омерзительным в вере семибожья. Все эти обстоятельства в учениях Веры не могли дать миру достойного человека и мужа. Но вопреки всему, что навязывали Эймонду, Люцерис был куда более достойным, чем тот же Эйгон, рожденный в законном браке двух благородных людей. Эймонду лишь оставалось бесконечно размышлять вечерами у камина о будущем их ребенка и каким они его вырастят. Эти мысли приходили в кроткие мгновения покоя, что дарили ему языки резвящегося в камине пламени. Тогда мысли о родах и рисках не пережить их перескакивали на мысли о дальнейшей жизни с маленьким ребенком, который однажды вырастет во что-то. И при всей любви к себе, чем больше становился живот, тем сильнее Эймонд желал, чтобы ребенок был похож на Люцериса, разве что цвет волос и глаз он хотел такой же как у себя. Беловолосый, сиренеглазый истинный дракон, свирепый, высокий и сильный, как его отцы хоть и по разному. Эймонд понимал свое новое положение, его сохранность и сохранность ребенка наивысшая ценность сейчас для всего Дрифтмарка. Но не мог себе объяснить, как после жизни в Красном Замке, где стража и слуги на каждом шагу, его могло порой так выбешивать их присутствие. Прогулки по песчаным берегам, по краям которого плескалось бескрайнее сверкающее на солнце море, одно из немного активных развлечений одобряемых мейстером, которое он мог себе позволить. Но как же его злило присутствие стражи в это время, когда хотелось побыть одному наедине с ветром, морем и скалами. Этот звенящий звук соприкосновения лат при ходьбе, перешептывания, когда он подолгу оставался на одном месте, разглядывая горизонт или ракушки с другими выброшенными из моря сокровищами. Однажды он накричал на них и отослал прочь, грозясь сжечь если они его ослушаются и продолжат беспокоить. Уже через четверть часа к нему присоединился Люцерис, не стараясь солгав, что хотел бы пройтись вместе с мужем. А Эймонд лишь сердито смотрел на него, выискивая в глазах цвета спокойного моря хоть проблеск намека на собственную слабость. Порой забота душила сильнее петли или воды в легких. Эймонд ненавидел чувствовать себя слабым, но беременность была ее воплощением. Он был слаб, не мог защитить себя и ребенка, был неуклюжим, терял равновесие, заваливался. И порой неусыпный контроль и бесконечные приглядывания лишь обостряли чувство беспомощности в нем. Словно что-то ускользает сквозь его пальцы, как песок на берегу. - "Один из главных плюсов беременности в том, что она заканчивается, - говорила ему как-то Рейнис, расчесывая волосы после одной из неудавшихся прогулок. - Помню как не могла дождаться, когда Лейна из меня уже выберется и я смогу оседлать свою Мелеис", - Эймонд лишь усмехнулся на это, нежась и успокаиваясь под приятными действиями бабушки. У двух драконов были похожие мысли и желания. Желание быть свободными. Порой в тяжелые моменты своих переживаний он ненавидел эту беременность, ненавидел все те изменения в его теле, что делали его беспомощным, ненавидел Люцериса, из-за которого в нем начал расти ребенок, ненавидел этот брак и богов, которые сделали его тело способным зачать и выносить дитя. Прогулки в такие дни были всегда долгими, а тропы самыми удаленными. И конечно же стражники удостаивались его рыка и пронзительного свирепого взгляда, говорящего "уходи или умрешь". И они скрывались из виду, уходили прятаться за какой-нибудь валун, чтобы создать своему беременному принцу хотя бы мнимое чувство уединения и одиночества. И как только Эймонд получал желаемое, оставаясь один среди скал и песков, его начинало одолевать одиночество и чувство потерянности. Он один, с раздутым чревом, а вокруг неизвестность. Срок приближался, и что с ним будет когда время придет он не знал. Как злые боги распорядятся его судьбой в миг рождения новой жизни. Несмотря на все разговоры с Рейнис и Рейнирой прочнее всего были тревожные слова матери и мрачные слова септ. Ко всему этому прибавлялись еще и письма из Красного Замка с проповедями матери и все чаще появляющимися вопросами о планах его новой семьи. Эймонд не был дураком, и понимал, что за зловонные ветра дуют из Королевской Гавани. И это знание съедало его, разрывая на обе стороны. Теперь он носил другую фамилию, другой герб, носил уже своего ребенка, но он продолжал быть ребенком своей матери, быть частью и той семьи, несмотря на все выводы что он успел сделать и проповеди о полном переходе омеги в семью мужа. Сама Алисента опровергала их, выспрашивая его о поездках Рейниры и Деймона в Дрифтмарк и о разговорах ведущихся за столом семейной трапезы. Письмо, что он только что сжег, содержало в себе все те же темы, все те же вопросы, но уже более настойчивые. Королева мать теряла терпение от уверток сына и высказывала свои сомнения в правдивости его писем и его верности настоящей семье. Побывав на войне, Эймонд на удивление не вынес любовь к ней. Запал битвы, триумф победы были сладки для него, того, кто жил этими грезами все детство. Но помимо этого война состояла и из потери, поражения и моря чужой и собственной боли, что Эймонду оказалось не так просто переносить как он думал. А письма матери как раз отдавали запахом пепла, тлена и крови. В треске огня, пожирающего бумагу недавно прибывшего письма, ему слышался звон мечей и рев драконов. Звуки нарастали, этот шум уже раскалывал голову, в которую потоком струилось виденье поля усеянного мертвецами. Повсюду мертвые, их лица были ему знакомы, это были его близкие - Джекейрис пронзенный стрелой, Деймон покрытый копотью и оплавленной кожей, Корлис пронзенный мечом, Рейнира похожая на обугленное полено в камине, истлевший Визерис, белая Рейнис с потухшим взглядом, смотрящим в вечность, изуродованный Эйгон, обезумевшая Хелейна, Люцерис... лишь клочки мяса вокруг отделенной от туловища головы Арракса... Когда решительный на разговор о письмах Люцерис вошел в их покои он нашел Эймонда сжавшимся на полу и постанывающим от боли. Подол длинной рубашки и штаны были мокрыми.