Книга, которой нет

      [Ирере — ворота. Закат.]       К воротам Ирере шёл человек. Ярмарка за стеной ещё шумела — к вечеру тише, чем днём, но торговцы зазывали, кто-то смеялся, кто-то бранился из-за цены. На дорогу за воротами не смотрел никто.       Шёл он медленно. Каждый шаг давался с трудом, но он не останавливался. Солнце садилось ему в спину, и в красном свете было видно, что с ним не так.       Кожа на нём прогорела. Местами она спеклась в серо-чёрную корку, как уголь, оставленный в остывшем костре; местами под коркой проступало белёсое, выжженное. Кое-где сквозь трещины ещё пробивался огонь — не пламя, а тусклое тление, как в углях, которые ворошат к ночи. Над ним поднимался дым и тянулся следом. Пахло горелым.       Глаза у него были как два таких же уголька. Что в них — понять было нельзя. Он просто шёл.       Стражники у ворот заметили его, когда он подошёл совсем близко. Их было трое. Они переглянулись.       — Стой! — Первый выставил копьё. — Кому говорю, стой!       Он не останавливается. Подходит вплотную, к самому острию. И поднимает голову.       Рот открывается. Из него идёт дым — густой, с пеплом, и тянется к лицам стражников. Первый отшатывается, но дым уже у него во рту, в горле, в груди. Он кашляет. Хватается за горло. Кашляет ещё.       Потом смотрит на свои руки.       Кожа на тыльной стороне ладони темнеет. Под ней что-то наливается красным, как уголь, на который дунули. Он хочет крикнуть — и крик срывается в хрип: горло уже не его. Из-под нагрудника пробивается первый огонёк.       Двое других горят рядом с ним. Все трое ещё стоят. Никто не падает.       Тот, что пришёл, уже идёт дальше — в ворота, в город. За спиной у него остаются трое, и они тоже поднимают головы.       [Изабель Гранд. Корабль "Галеон Свободы". Вечер]             — Вы тоже в Ланоре? — Рейко опустилась на лавку рядом, подобрав под себя ноги.       — Мы пока сами не знаем, куда, — сказала Изабель.       Рейко открыла было рот — и не договорила. Посмотрела на неё внимательнее, перевела взгляд на Аврору, на чашку, к которой та не притрагивалась, на Лилу, прижавшуюся к сестре. Что-то в ней быстро сообразило и сбавило.       — Это мои сёстры, — Изабель кивнула на них. — Аврора, старшая. И Лилу, младшая. Это Рейко. И Миша.       Миша приподнял ладонь. Лилу посмотрела на него и снова уткнулась в плечо Авроры.       — Простите, я забыла фамилию, — сказала Изабель.       — Нишимура. — Рейко улыбнулась. — А Миша просто Миша.       Парень коротко кивнул. Под взгляды лезть он не любил.       Аврора, чтобы не молчать, спросила:       — Тот господин — ваш дядя?       — Вроде того. Друг отца. — Рейко повела плечом. — Он затеял путешествие, а я упросила взять меня. Я ведь нигде не была. — Она запнулась, словно проверяя, можно ли продолжать. — В Ирере мы пробыли совсем не долго, но даже этого хватило, чтобы полюбить этот город. Он прекрасен.       Изабель чуть улыбнулась. Совсем чуть.        — Теперь плывем в Ланоре. Мне обещали подарить кольцо с камнем амагинита, представляете?       Аврора взглянула на свое кольцо, затем повернула руку ладонью вниз, словно хотела убрать кольцо из виду, но не убрала.       — Какая красота, Аврора, откуда у вас такое прелестное кольцо?! — девушка присела поближе, чтобы детальнее рассмотреть, — Правда, я не могу определить, что за камушек в него инкрустирован?       — Не знаю, — сказала она. — Не спрашивала.       Камень был фиолетовый, тёмный. Рейко разглядывала его так, будто он мог ответить сам.       — Дядя Демьян! — позвала она через плечо. — Идите сюда.       — Иду, иду, Рейечка. — Демьян оставил Агафона у сундуков и подплыл к столу, на ходу натягивая лучшую из своих гримас. — Что у нас?       — Вот. Не разберём камень.       Он взял руку Авроры в перчатках — близко к глазам, не касаясь.       — Любопытно. — Он пожевал губами. — Теневой аметист? Нет, прожилки не те. Фиолетовый обсидиан — светловат… — Он понизил голос значительно. — Мраклит?       — Точно не Мраклит, дядя, вы что?       — Шучу, шучу. Мраклит я от чего угодно отличу. — Он отпустил руку, в душе оставшись при мнении, что это мраклит. — Дорогая вещь, кто бы что ни говорил. Откуда такая?       — Это подарок, — сказала Изабель прежде, чем Аврора ответила.       — А, — Демьян всё понял и просиял. — Ну, в Ланоре есть один человек, Рубен. Всю жизнь камни перебирает. Он скажет. Доплывём — спросим.       Аврора кивнула. Снова повернула кольцо, теперь чтобы камень лёг на место, и положила руку на колени, накрыв её другой.       Камень был красивый. Только смотреть на него ей не хотелось. [Дариус Валлен. Корабль "Галеон Свободы". Вечер]       В каюте капитана пахло табаком и старым деревом. Армель сел не сразу — сначала прикрыл дверь поплотнее, проверил, потом опустился за стол.       — Что ж, начнем, — произнес капитан, — мне поручен приказ доставить вас в Ганзейский порт в целостности и сохранности, а также с максимальным комфортом.       — Это приказ Шевре? — спросил Дариус.       — Так точно, он лично отдал мне этот приказ.       Норрис сидела очень прямо.       — Корнелиус и Николь, — сказала она. — Что с ними?       — Внизу. — Армель кивнул на пол. — В закрытой каюте на нижнем ярусе. Люди господина Шевре говорят, оба здоровы. Просили потерпеть до нейтральных вод; там, надо думать, выпустят. — Он посмотрел на Норрис прямо. — Я их пока не видел.       — Мы все понимаем, капитан.       — Замечательно. Теперь. Госпожа Норрис, вам просили это передать, — Армель достал из ящика стола конверт, — сказали прочитать это только тогда, когда ваши родные будут с вами. Я вам доверяю и отдаю раньше положенного, только лишь прошу, не попадайтесь с ним на глаза солдатам Шевре.       — Благодарю, господин де Лаваль, — она приняла конверт и положила его к себе в сумку.       — Господин Валлен. Скажу прямо: оружие при вас есть?       Дарриус повел бровью, тут же поправляя свои усы.       — Я не военный человек, с чего бы у меня должно быть оружие?       Армель де Лаваль снова обращается к ящику своего стола, и тут же достает мушкет с карманным ножом.       — Это вам на всякий случай. Не спрашивайте зачем, просто примите, я надеюсь, что они вам не понадобятся, — проговорил капитан, заканчивая разговор с легким оттенком сожаления в голосе. — Пора отчаливать, — Армель поправил свою треуголку и кивнул Дариусу. — Прошу ожидать меня в кают-компании, а я отдам приказ: "Снять якорь!" [Ирере — ярмарка. Вечер.]       Торговец сукном вытирал руки о фартук, когда между лотками прошёл человек. Шёл странно — медленно, ровно.. От него изнутри шёл дым: тонкими ниточками изо рта и из ноздрей.       — Эй, — окликнул торговец, приближаясь.       Человек повернулся. Открыл рот.       Дым повалил оттуда густо, серый с белым пеплом, и потёк в лицо торговцу прежде, чем тот успел задержать дыхание. Сукно из рук выпало. Торговец схватился за горло. Закашлялся — и кашель пошёл уже не воздухом, а чем-то горячим.       Кожа на тыльной стороне его ладони темнела. Под ней проступало красное.       Рядом завизжала женщина у соседнего лотка. Потом ещё кто-то. Потом везде.

***

      Дворф по имени Кадди торговал гвоздями на углу, у часовой лавки. Он услышал крик и поднял голову — низко, по своей привычке смотреть из-под лба. На том конце ряда что-то происходило. Народ шарахался в стороны и снова сбивался в кучу.       Кадди был не из пугливых. Он взял из-под прилавка молот — короткий, тяжёлый, не для боя, для работы, но и для боя сойдёт.       Через ряд от него на стену часовой лавки кто-то наваливался. Высокий, тонкий — по очертанию лесной эльф, светлая коса. Только эльф был не цел. Он липнул к стене грудью и руками, и руки уходили в дерево как в тёплый воск. От места, где он касался, по доскам расползалось чёрное.       Эльф повернул голову через плечо. Глаз у него уже не было — две тлеющие точки.       Доска под его ладонью занялась. Сначала тихо, без огня — углём; потом из щелей вверх пошли язычки.       Кадди не успел добежать. Стена лавки занялась разом, ставни ахнули, и его сшибло жаром.

***

      В переулке за рыбными рядами мальчишка-посыльный нёс корзину. Он не видел, что было на ярмарке — он только слышал, что орут, и побежал на крик.       Из-за угла на него вышло нечто. Оно бежало на четырёх — то есть, не на четырёх, а как-то иначе, неудобно, складываясь и распрямляясь. Когда оно подняло переднюю лапу, мальчик увидел, что это была рука — человеческая, только пальцы у неё были вытянуты и светились изнутри красным.       Мальчик уронил корзину.       Оно прыгнуло на него.

***

      Жебер услышал первые крики уже у моста. Он не успел даже застегнуть портупею — выскочил, увлёк за собой полтора десятка солдат, ещё на бегу свистнул лучникам с надвратной площадки.       На ярмарку он вбежал, как в чужой город.       Дым стоял низкий, плотный, как туман над болотом, только горячий — лицо обдало сразу. Лотки горели открыто, длинными столбами; кое-где не горели, а тлели, чёрным. Под ногами хрустело то, что хрустеть не должно было.       Жебер вскинул руку — отряд встал.       Он стал смотреть.       В пятидесяти шагах от него по ряду шёл человек. Просто шёл, рассматривая лавки, словно вышел купить ткани. Изо рта у него ниточками струился дым. Перед ним пятились — те, кто ещё мог пятиться. За ним оставались стоять трое, потом ещё двое, и у этих двоих кожа на лицах уже шла трещинами.       Дальше, у часовой лавки, на стене висел кто-то длинный, даже не весел, он прилип к ней. Стена под ним прогорела насквозь, и сам он наполовину утонул в углях, но не падал.       Из переулка вылетело что-то четвероногое. Перемахнуло прилавок и сшибло бегущую женщину на спину одним движением, вгрызлось ей в шею раскаленными зубами. От женщины осталась куча тряпья, под тряпьём занялось.       — Командир, — выдохнул кто-то из стражников. — Что это?!       — Не знаю, — сказал Жебер.       Он действительно не знал.       — Лучники! — крикнул он наверх. — По тому, что у палатки. Огненными стрелами по одному. Выстрел!       С надвратной свистнула стрела. Воткнулась тому в плечо. Он повернул голову, посмотрел, как смотрят на муху, и пошёл дальше.       Вторая — в шею. Третья — между глаз.       Он начел наливаться пламенем, светиться.       — Отставить стр...       Договорить не успел.       Жебера обдало волной горячего воздуха, отшвырнуло в Кадди, валявшегося с молотом в руке, и прижало к земле. Над головой у него что-то пролетело — кусок горящего тела, рука или нога, — и ударило в каменный столб ворот так, что от столба отвалился пласт.       Жебер поднялся на колено. Сплюнул.       Где только что был торговый конец ряда, теперь была яма. По краям ямы ещё кто-то стоял, но это уже были не люди, а контуры людей, чёрные и оседающие.       — Стрелы не поджигать, — быстро сказал Жебер. — Слышите меня — огнём не бить! Подкрепление, — теперь уже прохрипел он тому, кто оказался ближе. — Бегом.       Стражник не двинулся.       — Бегом, я сказал!       Стражник побежал.       — Коня мне!       Жебер поднялся. Колено не слушалось, но шагнуть смог.       — Джори. — Он отыскал глазами своего помощника, тот был жив, у обвалившегося ставня. — Командование на тебе. До моего возвращения. Удержать среднее кольцо! Стрелы беречь, огнём не бить.       Джори кивнул, не переспрашивая.       Коня подвели не сразу — гнедой пятился, дыша на дым. Жебер взял повод коротко, влез в седло одним движением, не считаясь с коленом.       Развернул коня к дворцу.              [Жебер. Серебряный Дворец. Вечер.]       Тронный зал.       Принц Марсель сидел вполоборота на троне, одной рукой подперев висок, и слушал. Рядом стоял Шевре и что-то ему ровно говорил — про порт, кажется, или про корабль; Жебер уже не разбирал слов, потому что услышал собственные сапоги по залу и понял, что они звучат как у пьяного.       — Господин, — выдохнул он. — Беда.       Марсель поднял голову.       Шевре не повернулся сразу. Закончил фразу до конца — ровно, как будто Жебера не было. Потом обернулся.       — Что у тебя?       — Город горит. Внешнее кольцо. Я не знаю, что это, господин, но оно горит!       Марсель привстал.       — Что значит — горит.       В этот миг где-то за стенами рвануло. Глухо, но рвануло отчётливо — пол под ногами на секунду дрогнул. Свеча на ближайшем подсвечнике дёрнулась.       Шевре уже шёл к Жеберу.       — Мой господин, — сказал он Марселю через плечо, — я улажу. Останьтесь.       Он взял Жебера за руку — за предплечье, чуть выше локтя, — и пальцы у него были как железо. Жебер пошёл, куда повели.

***

      Кабинет Шевре был в двух коридорах. Двери Шевре закрыл сам.       Развернулся.       Удар вышел без замаха — резкий, короткий, кулаком в скулу. Жебер качнулся на пятках, выровнялся. Из носа пошла кровь. Он не вскрикнул.       — Коротко, — сказал Шевре. — Что происходит?       Жебер вытер кровь рукавом, не глядя.       — Мы не знаем, что это, господин. На нас напали. Кто эти твари, не могу сказать. Они как люди-факелы — одни ходят и дышат, и от их дыхания делаются новые. Другие липнут к стенам и поджигают здания собой. Третьи бегают на четвереньках и рвут когтями. — Жебер собрался. — И ещё. Один из них взорвался, когда мы выстрелили по нему огненными стрелами. От него на двадцати шагах ничего не осталось.       Шевре слушал, не перебивая. Глаза у него были сухие, внимательные.       — Люди-факелы, — сказал он после паузы.       Шевре повернулся к окну.       Окно у него в кабинете было большое, во всю стену, выходило на внешнее кольцо. И всё это кольцо было сейчас в огне. Не в красном — в оранжево-белом, ровном, как печь, в которую долго и хорошо подкладывали. Над огнём стоял столб дыма выше самой высокой башни Ирере.       Шевре стоял к окну и не двигался.       Жебер ждал.       Он ждал две секунды. Потом три. Потом пять. Шевре не оборачивался и не говорил. Просто стоял. Жебер видел только его спину и затылок и видел, как у Шевре под кожей шеи дёрнулась жилка.       — Господин, — сказал он осторожно. — Мне нужны люди.       Шевре повернулся не сразу. И когда повернулся, лицо у него было то же самое, что всегда. Только глаза смотрели как сквозь Жебера.       — Сколько у тебя осталось?       — Я не знаю. Половина гарнизона — это самое лучшее. Возможно, меньше.       — Половина гарнизона.       — Господин, — Жебер сделал шаг вперёд. — Дайте мне гвардию. Сотню. Полусотню. Я удержу мосты, я удержу среднее кольцо, дальше зараза не пойдёт.       Шевре посмотрел на него.       — На гвардию не рассчитывай.       — Господин…       — Я сказал.       Жебер замер. У него на языке был ещё один вопрос — где гвардия, почему не помогает, — но он знал, что задавать его нельзя. Он знал это так же отчётливо, как только что знал, что Шевре его ударит.       — Тогда колдунов, — сказал он тихо. — Хоть одного. На башню, прикрыть стрелковые позиции. Мы не выстоим без…       — Колдунов в городе нет.       Это Шевре сказал ровно, как факт. И Жебер на секунду перестал понимать, на каком он свете. Колдунов нет. В Ирере. В столице.       — Как... нет?       — Так нет. — Шевре снова отвернулся к окну. — Возвращайся туда, Жебер. С тем, что у тебя есть. Не пускай их на среднее кольцо. Подрывай мосты. Подрывай всё остальное, если придётся. Среднее кольцо ты мне удержишь.       — Господин, я не…       — Удержишь, — сказал Шевре, не оборачиваясь.       Жебер кивнул его спине. Потом сообразил, что Шевре его не видит, и сказал вслух:       — Так точно.       Развернулся к двери. У двери оглянулся — на одну секунду, против воли. Шевре всё так же стоял у окна. И в огне за окном что-то перекатывалось, как угли в очаге, который только что разворошили.       Жебер вышел.       

***

      В коридоре было пусто. Жебер прислонился ладонью к стене — на секунду, чтобы выровнять дыхание, колено все еще ныло. Кровь из носа шла, тонко.       Из-за двери кабинета послышался голос Шевре. Ровный, обыденный, как будто ничего не было.       — Лейтенанта ко мне.       Солдат пробежал мимо Жебера, не глянув. Жебер пошёл дальше, и у поворота, нехотя, замедлил шаг.       Голос Шевре доносился обрывками.       — Найдите мне Кловиса. — Пауза. — Где бы ни был, доставь. — Пауза. — Удвоить охрану на покоях принца. Никого не впускать, кроме меня. — Пауза. — И ещё. Найди Антуанетту. Срочно.       Он пошёл дальше.       К выходу из дворца вело три поворота. У второго Жебер успел оглянуться — и увидел.       В конце дальнего крыла, по перпендикулярному коридору, быстрым шагом шёл Шевре. Один. Без свиты.       Жебер посмотрел ему в спину секунду.       Потом отвернулся и пошёл к воротам.              [Юдес. Ирере — порт. Вечер.]       Город горел.       Юдес видел его с мостика — внешнее кольцо за рейдом, в зареве. Над зданиями стоял низкий дым, и в дыме что-то время от времени вспыхивало белым, а потом докатывался звук. Звук был неровный: то будто рвалось, то будто кто-то с размаху ударял по огромной бочке.       Капитан стоял рядом, у бортика. Молча.       — Юдес. — Капитан не повернулся. — Что у нас в порту?       — Никого, кэп. К вечеру всех выгнали. Солдаты у трапа стоят. Пассажиры на борту.       — Откуда стрельба?       — Из ярмарки, по-моему. Внешнее кольцо. — Юдес помолчал. — Кэп. Им бы помощь.       Капитан кивнул. Не сказал ничего — но кивок Юдес понял. «Не можем.»       — Доброго вечера, господа.       Юдес обернулся быстро. За спиной у них на мостике стоял человек. Когда поднялся — не слышали ни капитан, ни Юдес, а уж старпом обычно слышал даже кошку.       Молодой. Светлые волосы, аккуратно прибранные. Камзол хорошего шитья, не из тех, что носят на корабле. Стоял он расслабленно, одной рукой держался за перила, и вид у него был как у человека, который пришёл смотреть представление.       — Вы кто, — сказал Юдес.       — Пассажир. — Тот чуть склонил голову. — Фелициан Дейт. С билетом, всё как полагается.       Он протянул сложенную бумагу. Капитан взял, развернул, поднёс к фонарю.       Юдес смотрел не на бумагу. Юдес смотрел на самого Фелициана.       Что-то в нём было неправильное. Не одежда. Не голос. Что-то другое, какое-то совсем мелкое — смотреть неудобно.       — Бумага в порядке, — сказал капитан без выражения. И посмотрел на Фелициана так же, как Юдес. Долго.       — Я понимаю, что не лучшее время, — сказал Фелициан тем же тоном, каким сказал бы «не самая лучшая погода». — Город, как вы заметили, в затруднении. Я бы рекомендовал не задерживаться.       Капитан не ответил.       В этот момент с городского берега, ближе обычного, ахнуло. Юдес увидел отсвет в воде раньше, чем услышал звук.       — Кэп, — тихо сказал он. — Чертовщина к нам подбирается. Что делаем?       — Подбирается.       Капитан кивнул. Раз, потом второй раз.       Фелициан смотрел на них с лёгким любопытством. Не вмешивался. Юдесу захотелось спихнуть его за борт — не потому, что было за что, а просто из-за того, как он стоял.       На мостик поднялись трое — двое стражей Шевре и третий, в чёрном плаще, без знаков различия, со шрамом через бровь. Третий вышел вперёд.       — Капитан де Лаваль.       — Слушаю.       — Снимайтесь с якоря.       — Валентин, мы пока не…       — Я не пришёл обсуждать. — он говорил ровно, почти вежливо. — У меня приказ господина Шевре: ваш корабль должен покинуть порт. Снимайтесь немедленно.       Капитан повернулся к старпому. Юдес видел его лицо в три четверти и видел, как у капитана коротко напряглась челюсть. У капитана это бывало в одном случае — когда ему отдавал приказ человек, которому он не имел права отвечать.       — Юдес, — сказал капитан наконец. — Команду на палубу. Сниматься с якоря.       — Так точно, кэп!       Юдес отдал команду коротко, не глядя на Валентина.       — Снять якорь! Отплываем немедленно! Вперед!       Внизу побежали, забегали по палубе, на бак ушёл боцман. Якорь пошёл вверх.       — Разумно, — сказал Валентин. Развернулся и пошёл с мостика так же спокойно, как пришёл. Двое его людей за ним.       Капитан подождал, пока они исчезнут на лестнице. Только тогда повернулся к Фелициану.       — Вы ещё здесь? Немедленно спускайтесь в кают-компанию!       — Слушаюсь, мой капитан!       Юдес проводил его глазами вниз по трапу. Шёл он мягко, почти без звука.       Внизу заскрипел шпиль. Якорь шёл вверх. На баке отдавали швартовы.       Капитан опёрся обеими руками на перила и смотрел в город. Город всё горел.       — Кэп.       — Что?       — Этот.       — Я понял, — сказал капитан. — Глаз с него не сводить. И с тех, которые с Валентином, тоже.       — Так точно.       [Изабель Гранд. Корабль «Свобода». Вечер.]       Дариус и Норрис вошли в кают-компанию.       Они вошли — и за столом стало тише. Не сразу. Сначала Рейко договорила фразу, потом замолчала Аврора, потом Изабель, наблюдая за лицом тёти, отставила чашку.       Лилу подняла голову.       — Тётя, — сказала Изабель. — Что.       Норрис села рядом с Авророй. Дариус — напротив, у Лилу.       — Девочки, — сказал Дариус. — Нам надо поговорить. Всем вместе.       Демьян, успевший вернуться к столу с каким-то новым предметом для оценки, осёкся на полу-слове. Поглядел на Лялю. Та коротко тронула его за рукав.       — Мы, пожалуй, к себе, — сказал Демьян совсем другим, тихим, не своим голосом. — Рейечка, идём.       Рейко поднялась медленно. На пороге обернулась — на Изабель, не на сестёр. Изабель чуть кивнула. Рейко ушла.       Миша посмотрел на Рейко, потом на сестёр Гранд и без звука вышел за хозяйкой.       В кают-компании остались только свои.       Норрис посмотрела на Аврору, на Изабель, задержалась на Лилу. Потом на Дариуса.       — Нам надо говорить про маму и папу, — сказала она. [Принц Марсель. Ирере — Серебряный Дворец. Вечер]       Марсель ходил. Не сидел на троне.       От Шевре, ушедшего по коридору с Жебером, не было вестей. Стража у дверей молчала. За окнами что-то рвало воздух с равными промежутками — каждый раз все громче.       — Где Антуанетта?       — У принца Филиппа, ваше величество. — Стражник у двери сказал это так, как говорит человек, отвечающий на вопрос в третий раз. — В башне. Двери закрыты, четверо при ней. Господин Шевре распорядился.       Марсель кивнул.       Антуанетта. Антуанетту он знал с детства. Она стояла у двери отца в тот год, когда у короля началась бессонница и Марселю запретили входить ночью; в одну из тех ночей, когда на отца покусились, Антуаннета отсрочила смерть короля. Если Филипп с Антуанеттой, Филипп в безопасности.       Марсель сел.       Просидел он секунд пять.       Снаружи, сильно ближе, чем все предыдущие, ахнуло. Стекло одного из дальних окон отозвалось дребезгом. На канделябре против трона огоньки свечей легли по ветру, которого в зале быть не могло.       Марсель встал.       — Я к брату.       — Ваше величество, господин Шевре просил…       Но Марсель уже не слушал. Кинув в стражника кувшин, он рванул в сторону башни к лестнице. Стражники ошеломленно бросились следом, но их шаги глухо отставали.

***

      Он мчался вверх по бесконечной лестнице, через сотую ступень, не останавливаясь, хотя ноги подкашивались от напряжения. Ступив неудачно, принц споткнулся и упал на колени, резко впившись в холодный камень. Ткань брюк разорвалась, принц поранился, но боль не имела значения. Он тут же вскочил и побежал дальше, его дыхание было резким, почти рваным, а израненные колени заливались кровью. Стражники отстали, их шаги гремели позади, но Марсель уже был впереди — на два этажа выше.       Он бежал, узор у него на шее поднимался, и кожа правой щеки начинала холодеть; правый глаз начинал видеть хуже, будто на него легло стекло, очень тонкое, очень холодное. Марсель этого не замечал. Он бежал.       Дверь в верхний коридор была открыта.

***

      Их было четверо.       Один лежал у самой двери, поперёк порога, лицом вниз. Двое других — у стен, в разных углах, с рассеченными животами. У четвёртого Марсель не разобрал, где голова.       Антуанетты не было.       Дверь в комнату Филиппа была открыта. Не выбита. Открыта.       Марсель вошёл.       — Филипп.       Марсель сказал это тихо, как зовут, когда боятся разбудить.       — Филипп.       Тишина.       Марсель опустился на колени там, где стоял. Колени уже не болели — он их не чувствовал. Он смотрел на пустую кровать и пытался понять, в каком порядке думать. Где Антуанетта? Где Филипп? Что происходит!?       Марсель почувствовал, как у него онемело правое веко.       Он поднял руку к лицу и не нащупал кожи. Под пальцами было гладкое, твёрдое, холодное.       Серебро.       Серебро уже заняло половину правой щеки, висок и веко. Марсель открыл рот и закричал, пронзительно громко.       Серебро на щеке пошло по шее, по груди, по обеим рукам сразу. Оно занимало его быстро, как воду наливают в форму.       В двери ввалились стражники.       Один — впереди, двое за ним, мечи наголо. Они увидели Марселя на коленях и встали.       Марсель не остановил крик. Он не знал, как.       Из него ударило. Из груди, из плеч, из открытого рта — серебряные прутья. Длинные, тонкие, как жидкость. Они вышли разом, веером, и пошли вперёд, на стражников, и обернули их прежде, чем те успели опустить мечи.       Серебро легло на них кольцами. Снизу — у щиколоток. По бёдрам. По груди. По шее. По лицу. Прутья сходились и срастались, и через секунду в дверях стояли уже не люди — три серебряных столба, в которых ещё угадывались плечи и шлемы.       Меч в руке у первого так и не упал. Серебро его удержало.       Марсель кричал.       Из него шло ещё. Серебро тянулось дальше — по полу, по стенам, по косяку двери. Оно покрывало комнату Филиппа кольцами, обхватывало ножку пустой кровати, ползло на потолок.       Воздух у Марселя кончился. Крик оборвался.       Он стоял на коленях посреди серебряной комнаты. Лица у него больше почти не было — серебро дошло до подбородка с одной стороны и до брови с другой. Глаза смотрели вперёд.       [Изабель Гранд. Галеон «Свобода». Вечер.]       На палубу созвали всех. Кто-то из команды прошёл по каютам и постучал в каждую — без слов, просто стук. Сёстры поднимались последними. Изабель шла впереди, Аврора держала Лилу за руку.       Воздух наверху был не корабельный. Пах гарью.       Они встали у борта. Слева от них — Норрис с Дариусом. Справа — Сабуровы; Демьян стоял молча, и это было первое его молчание за вечер. Ляля держала его за рукав. Рейко с Мишей подошли с кормы и встали рядом, не подходя вплотную; Рейко глянула на Изабель и не сказала ничего.       Изабель смотрела в сторону города.       — Дамы и господа.       Это был капитан. Он вышел на палубу, снял треуголку, обвёл их взглядом — без спешки, как обычно осматривают экипаж перед длинным переходом.       — Мы отплываем. Идём в Ганзейский порт.       Капитан надел треуголку обратно.       — На город, по всему, напали. Кто — не знаю. Чем — не знаю. Одно ясно: оставаться в порту нельзя.       — Как напали, — выдохнула Норрис.       Корабль качнулся. Канат на баке ушёл, и палуба под ногами медленно поехала.

***

      Из лестничного люка кто-то поднялся.       Изабель повернула голову.       И первое, что она увидела, — глаза.       Они были голубые, и они на секунду вспыхнули — изнутри. Она моргнула. Когда открыла глаза снова — глаза напротив были обычные. Светло-голубые, как у человека.       Светлые волосы. Длинное лицо. Камзол не корабельного покроя.       Она его узнала прежде, чем поняла, что узнаёт.       Ярмарка. День, когда она ехала в Ирере. Толпа, карета, давка. На мгновение — лицо в толпе, белые волосы, и глаза, которые горели голубым посреди обычного дня. Она тогда подумала: показалось. Голова кружилась от давки.       Не показалось.       Он смотрел на неё.       Смотрел так, как смотрит человек, который ждал этого момента. Не любопытно, не оценивающе — он узнавал её в ответ. У неё в груди стало неровно.       Он чуть наклонил голову. Улыбнулся — мягко, ровно, как улыбаются хорошие знакомые при встрече, которой обоим неловко. И отвернулся. Пошёл вдоль борта в сторону кормы, рассматривая снасти, фонари, узлы, — так, будто Изабель и не было.       У Изабель ладони стали горячие.       Она знала это ощущение. Это было то же, что у дворцовой стражи. То же, что у кареты на ярмарке. Жар в пальцах, как будто в каждый кто-то ткнул углём изнутри.       Аврора не заметила. Аврора смотрела на город.       — Изабель.       Это сказала Норрис, не оборачиваясь. Голос у неё был такой, какой Изабель у неё никогда раньше не слышала.       — Изабель. Смотри.       Изабель посмотрела.       Из самой высокой башни Серебряного дворца — Изабель знала эту башню, её было видно отовсюду в Ирере, — шло вверх что-то длинное, тонкое, серебряное. Росло снизу вверх, из самой крыши, и росло быстро. Десять метров. Тридцать. Шестьдесят. Дым в небе обтекал это и шёл дальше.       Оно встало.       Замерло.       И раскрылось.       Из верхушки во все стороны пошли отростки — длинные иглы, как спицы, только громадные. Они выстрелили веером — вниз, по горизонтали, под углом. Изабель было видно с моря, как одна игла прошла через крышу соседнего здания и встала там, торча. Другая ушла в землю. Третья — в стену. Четвёртая ушла в самый огонь внешнего кольца, и в этом месте огонь погас. Просто перестал быть.       Норрис подняла руку к виску, очень коротко, и опустила. У неё было лицо, какого Изабель тоже раньше не видела.       Лилу прижалась к Авроре и не вынула из-под её локтя голову.       У Изабель ладони горели уже так, что больно было сжимать.       Она не понимала, на что её тело реагирует. На серебро в городе. На человека, ушедшего на корму. На то и другое сразу. Жар поднимался от ладоней к запястьям и дальше, и она не знала, куда его деть.       [Корабль «Свобода». Вечер.]       Корабль уже отошёл далеко.       Город отсюда был — полоса огня и серебра. Длинная подкова в красном, и в самой середине — высокое тонкое дерево, белое, с расходящимися от него иглами. Иглы из дворца ещё росли. Где они доставали до огня, огонь гас. Где не доставали — горело.       Ветер шёл в сторону корабля и нёс запах.       На палубе стояли молча.       Лилу держала Аврору за два пальца и не плакала.       Норрис стояла впереди. У неё в сумке лежал конверт от Шевре, и она про него сейчас не вспоминала.       Дариус — за её плечом. Они не касались.       Капитан вернулся на мостик и распорядился прибавить хода. На мостике никто не говорил.       Изабель смотрела на город.       Она не плакала. Она думала про маму и папу, которые сейчас были внизу под её ногами, и про Констанцию, про которую никто не знал, где она. Она думала про дом, в котором они утром завтракали, и которого, наверное, уже не будет.       Ладони у неё больше не горели. Они просто были тёплыми.       Ветер шёл с города.       Запах был такой, какого она не знала и не хотела знать.       Корабль шёл в темноту, и за кормой оставался её город, в котором горело и серебрилось одновременно, и она не знала, что из этого хуже.