Реабилитация

      Не стану прокручивать в голове весь свой рутинный день, ибо совсем не хочу быть в нём хотя бы на одну секунду больше, чем обычно.

По обыкновению Цунаде скептически смотрела, еле сдерживаясь, чтобы не тюкнуть меня по голове, как Наруто. Но она оказалась мудрее. Заставила доделывать эти отчёты, плюс добавила сверху новых. Я безумно счастлив.

Тухнул в Резиденции почти до самого вечера, летучие мыши за окнами сочуственно пищали.

А сейчас уже утро следующего дня. Как обычно не выспался.

Ушастые архаровцы смотрели на меня с осуждающей жалостью в глазах, когда увидели в своих мисках не палтуса, а какой–то там сомнительный корм.

      –Не всё коту масленица ...

Изнемождённо дописываю рукой последние строчки. Чуть не пролил чай на бумаги. Если бы пролил, Цунаде бы заставила меня переписывать всё по новой. Забавно, но по телу пробежал холод.

Агрессивно укладываю листы в папку, потому что утренний недосып заставлял чувствовать себя злой овчаркой, раздражавшейся по любому поводу.

Бегу в прихожую одеваться, пока собаки отвлеклись на какую–то говорливую птицу за окном. Заныриваю в зелёный жилет, запрыгиваю в ботинки и вылетаю из квартиры, поспешно закрыв за собой дверь.

Успел. Победа!

И первым делом направляюсь к нему, бедной красно девице, заточённой в башне с злым драконом–санитаром.

Сердце уже не стучит в груди так отчаянно, а скорее больше с предвкушением.

Бегу в госпиталь будто в театр, мечтая увидеть очередную комедию, основанную на реальных событиях.

Вот и его очертания на фоне синего неба и трудящейся с самого восхода солнца деревни.

Двери пропустили вовнутрь. Собрался пойти сразу до лестницы, но краем глаза замечаю, что все нормальные люди одевают бахилы.

Неловко вчера вышло.

Избегая встречи с уборщиками, впопыхах натягиваю голубые бахилы, словно большой рот синей хищной змеи. Оповещаю прежней девушке о своём осмотре. Впереди целых десять минут.

Поднимаюсь по лестнице, заворачиваю налево и скоро оказываюсь перед уже знакомой дверью.

Стучусь в её окошко, Обито разрешает войти.

Только закрываю за собой дверь, как он налетает на меня, беря за руки.

      –Покажи, покажи, покажи!

Не успел понять такого напора детского нетерпения, который почти никогда в жизни не замечал за ним.

Он выхватывает из моих рук папку, неаккуратно открывая её, как медведь разрывает пойманного красного лосося.

      –Так, так, так, кем же ты у нас теперь сделался... ”Птицею высокого полёта?”

Я смотрел на него с сонным непониманием, глядя на его глаза, быстро бегающие по строчкам. Меж тем в моих глазах читался немой вопрос и тихое удивление.

Он кивал сам себе, переворачивая листы то на одну сторону, то на другую.

      –Отлично, прекрасно! Ты ведь можешь меня отмазать, кандидат на звание Шестого Хокаге!

      –От чего тебя отмазывать? ...

      –Как от чего? Не тупи. Я задрался здесь лежать, меня не скоро ещё выпишут. А ты можешь ускорить этот процесс.

Я озадаченно поморгал, принимая свои бумаги назад.       –Да давай, какая тебе разница с этого? Напишешь, мол, ручаюсь за здоровье, все дела.

      –И куда ты пойдёшь?

      –Мне всё равно, куда, лишь бы подальше от этого заточения. На улицу, на скамейке спать буду, как псина – мне уже без разницы. Ну или в тюрьму засяду, в конце концов. Там хотя бы кормят бесплатно.

Я оглядывал его с головы до ног, усиленно соображая.

У него нет ни денег, ни жилья, и самое главное – нет желания жить. Я отчётливо понял это вчера, и, видя, как он себя ведёт, он говорит абсолютно серьёзно. Противоречивые чувства внутри.

      –Хорош ломаться ...

Он подошёл ко мне, понизив голос и говоря на ухо, облокотившись ладонями на плечи, и косился на дверь позади.

      –Серьёзно, что тебе с этого? Что тебя останавливает? Раз вы пожалели меня один раз, спасая после войны, то пожалейте уж дважды. Я, видимо, повышенно вызываю у вас жалость.

Я опустил руки в карманы, ткань тихо издала шершавый звук.

      –Ну?

      –Подожди ты. Я думаю, что писать.

      –Ура, спасибо!

***

      Двое взрослых мужчин стояли у приёмного стола, но один из них выглядел как младший брат, за которого в борьбу с несправедливой администрацией отважно вступился старший.

Охранник раздражённо поглядывал на ”постоянно жалующегося“ пациента, который уже стал местным арлеккино.

Девушка перенаправила дует к главврачу, в его главный кабинет на третьем этаже. Она с охотой разрешала ситуацию с Какаши, и совсем неохотно с Обито. По большей части она избегала его вопросов, и когда никто не видел, изнемождённо метала на пациента молнии гнева. Это было мило.

Устало поднимались по лестнице. Обито проронил, что это – его главный враг.

Постучавшись в дверь, немного подождали, и наконец приглушённый голос разрешил войти.

      –Входите. Нет, только вы одни. А вы, пожалуйста, подождите.

Обито пожал плечами, отходя с прохода и усаживаясь на скамью у противоположной стены.

Бросив на него утомленный взгляд, с предчувствием того, что придётся долго что–то размусоливать, всё же вошёл в строгий, искуссно отделанный кабинет.

Большой стол почти у самого входа отграничивал всех входящих, заведомо будто намекая на неприступность и скептизм.

Хоть бы это было не так.

Серьёзный пожилой мужчина сидел за большим столом. Локти его стояли на ручках кресла, а сухие пальцы касались друг друга подушечками.

Он учтиво кивнул, когда двери закрылись за спиной, поглотив абсолютно все звуки и оставляя кабинет в холодной тишине.

      –Чтож, здравствуйте... Я по поводу Учихи Обито.

      –Здравствуйте, Какаши Хатаке. Что конкретно вы хотите узнать?

Его не низкий тембр голоса был чуть хриповат, звуча как натянутая струна старой гитары.

      –Конкретно: по поводу его досрочной выписки. Я... Я не обесцениваю рекомендаций ваших врачей, а лишь отражаю мнение Учихи Обито. Не являясь ему никаким родственником, я, конечно, не имею права решать за него проблемы, но вы и сами понимаете: у него не осталось никаких родных. А я более менее... Его близко знакомый товарищ. Так что, я расчитывал бы на ваше разрешение...

Пока я тщательно подбирал слова, вид главврача уже облачился в раздумия, смотря в сторону окна и понимающе кивая, в подтверждение моих слов, будто это было моей конечной мыслью.

      –Да... Да, я услышал вас.

Он замолчал, размышляя в своём спокойном ритме, меж тем как я боялся не угодить каким–нибудь неофициальным словом, отчего боясь потерять некое почтительное одобрение с его стороны.

      –Кхм... Послушайте.

Он перевёл на меня взгляд, сминаемый у краёв глаз морщинами.

      –Какаши Хатаке. Я попросил зайти только вас, ведь знаю, что вы умный и рассудительный взрослый человек, которому не нужно повторять дважды и с кем всё спокойно можно обсудить.       Вы всеми уважаемый в Конохе человек, её заслуженный шиноби, принёсший ей не мало заслуг и побед, отчего я несомненно горд и по причине чего безмерно вас уважаю. И вы, как человек опытный, не по наслышке знающий, что значит война, должны меня понять. Учиха Обито – преступник огромных масштабов. Он человек, учинивший Четвёртую Мировую Войну. Да, в её завершении он принёс себя в жертву, даже сумев спасти вас. Но это... Не может оправдать его, как человека. Наши врачи спасли ему жизнь, когда он был на волоске от погибели. Я знаю, вам тяжело слышать, что ваш товарищ – террорист и преступник, но давайте будем называть вещи своими именами.       По вашему, это то, за что можно простить все его действия?

Слова врезались в уши острыми ножами, проникая сквозь тело до самой грудины. Эти слова было тяжело слышать. Будто кто–то медленно пилил мышцу диафрагмы, и от того становилось затруднительно дышать.

Всё изначально шло к этому, и данные слова не были бы для кого–то потрясением.

Да, деревня считает его преступником, взашей прогоняя его отовсюду, словно бездомную больную дворнягу. С этим нельзя было не согласиться. Шиноби не должны ставить свои интересы выше интересов и безопасности своей деревни – эта фраза преследовала каждого ниндзя на протяжении всей его жизни. Но с другой стороны, они обращаются с ним как с игрушкой, несерьёзно относясь к нему, не считая за человека именно вследствие того, что он преступник. Но всё упирается в то, что они сделали – они спасли его. Они так захотели. И Обито ни в чём не виноват, обвиняя их в эгоизме. Он не виноват в том, что никто не подумал о его состоянии после этого. Они не рассчитывали на то, что этот человек гораздо глубже, чем может показаться. Они не подозревали, что он может легко отречься от своей жизни, что он не подвластен животным инстинктам самосохранения.

Мы в ответе за тех, кого приручили.

      –Пусть мы выпишем его досрочно, в этом нет никаких проблем, если он уверен в своих жизненных силах. Но что тогда будет касаться его дальнейшей жизни? Деревня выделит ему жильё? Выделит ему деньги? Компенсацию? Не забывайте, что ему нельзя полноправно доверять. Война закончилась, но он всё ещё остаётся преступником. Он выйдет в деревню, и что может случиться? Всё, что придёт ему в голову. Последствия могут быть серьёзными.       Или, быть может, вы сами поможете ему с жильём? Я знаю, у вас сейчас непростое положение – особенно много работы. Найдётся ли у вас время на него?

С утверждением внимал слова главврача, понимая, что другого выхода нет.

И кто бы мог подумать, что Обито никому не будет нужен? Что вроде бы спасшие его люди внезапно отведут взгляд в сторону, перестанут замечать его, окрестив словами: ”Он ведь преступник, зачем ему помогать?“ – поставив себя в противоречие с самими же собой.

Где–то внутри чувствовалось некое отвращение.

      –Чтож... Да, я понимаю, что выделения помощи от деревни можно не ждать. Тогда я принимаю следующее решение. Я заявляю, что беру на себя полную ответственность за его здоровье, состояние и положение. Впредь он будет жить у меня, и я буду за ним присматривать, чтобы вы были уверены в том, что он не сделает ничего плохого.       Вы согласны?

Он посмотрел мне в глаза, в которых, возможно, можно было прочесть хмурое недоверие или неприятное удивление.

Он надеялся, что я изменю своё мнение. Что я откажусь от своих намеренний. Что я поступлю точно так же, как поступили с Обито и они.

Не тут то было. С этого момента я буду защищать его от вас.

Он молча перевёл взгляд вниз, аккуратно придвигая пальцами по столу ко мне какие–то бумаги с текстом.

      –Чтож ... Если вы так решили, то не буду перечить... У вас действительно очень доброе сердце ...

Эти слова не звучали возвышенно отрадно и гордо в пользу чужого счастья. Эти слова звучали прикрытием, которое дало возможность выйти из ситуации, оставляя явно не тот посыл, который он хотел дать.

Но, может быть, он всё–таки чем–то тронут. Тогда он воспринимает это не как простую человеческую добродетель, а как нечто за рамками.

Мы явно мыслим по–разному.

Нагнулся к причудливому столу, подошед к главврачу чуть ближе. Придвинул два листа бумаги к себе, водя глазами по строчкам. Вроде бы нет никакой незаметной уловки, которую бы я подписал по незнанию.

И, подытоживая все мои рассуждения, на месте подписи для Обито стояла кривая линия прочерка.

Мысленно тактично промолчал.

      –Я всё же позову его? Мне нужно его одобрение.

      –Ох, да, точно. Конечно позовите.

Подступился к двери, которая оказалась чуть тяжелее, чем ожидалось. Позвал его.

Поглядывая с слегка озадаченным видом, он вылез из–под двери в кабинет, осматривая стол.

Молча указал ему кивком на листы, он тут же прильнул к столу, взявшись за ручку на витом поводке и внимательно просвещаясь.

Спустя минуту он удивлённо повернулся в мою сторону, и по его глазам можно было сказать, что он или в крайнем неверовании, или в удивлённой усмешке.

Чуть потупившись обдумывающим взглядом в текст, он покрутил ручку в руках, описавшую пару неровных дуг. Вскоре он заполнил свою часть пропусков, передавая ручку мне. Было заметно, как обрывистым движением он всё же не стал расписываться на зачёркнутом месте, предназначенном для него.

Спустя около минуты ознакомления уже я выписывал синими чернилами подпись и даты, а кое–где пришлось подумать и написать заумные слова.

Закончив, мы отдали листы пожилому главврачу, который, щурясь, про себя читал нами написанное, держа листы чуть дрожащей рукою.

      –Хорошо. До свидания. Вы можете идти, дальше мы без вас. Да, только вот это ещё покажите на выходе.

В заключение он протянул ещё пару листов с печатью, которые я тоже благополучно подписал.

      –До свидания...

      Наконец вышли из холодного кабинета, дверь за нами безмолвно закрылась. Сначала шли по холлу молча, но, оказавшись на лестнице, уже гораздо дальше от главврача, Обито будто бы обрёл способность к речи.       –Это было ожидаемо. Я теперь типа в рабстве? Что там на бумажке было написано?

      –Ужас... Ты хотя–бы иногда читаешь, что подписываешь? ...

      –О, так я угадал? Это рабство?

      –Да ну тебя.

Спустились с лестницы и завернули налево, направляясь к выходу. И я никогда бы подумать не мог, сколько сияющей победоносной гордыни может быть в глазах у одного лишь человека, проходящего около стола приёма.

Показал подписи натерпевшейся девушке. Кстати, подумал вот о чём. Если она здесь недавно, то Обито послужил ей хорошим примером того, что стоило бы поменять работу и больше никогда не работать с людьми, так, для сохранения нервных клеток.

Она беглым взглядом пробежалась по тексту, почти сразу же отдав листы обратно.

      –Да, всё хорошо. Эти бумаги ещё нужно будет передать одному отделу, но это уже не ваша работа. До свидания ...

На прощание она раздражительно покосилась на бывшего пациента, ликующего и даже хвастающегося.

Когда выходили из больницы, стоящий у входа охранник чуть ли не сорвался на Обито рывком, но вовремя остановился, когда увидел меня рядом, а следом его уже окликнула девушка. Обито явно злорадствовал, надменно не издав и звука.

Уже отошли от госпиталя метров на двести, как вдруг он неожиданно пробудился от своего молчания, будто бы у него каждый раз был лимит на время разговора.

Но, по правде сказать, мне кажется, что его затяжное молчание вполне объяснимо. Он, наверное, думает о том, как же теперь ему уживаться со мной. Ведь простил ли он меня, в самом деле? Мне трудно ответить на этот вопрос. Благо, надеюсь, мне ещё удастся выяснить это. Пускай его ”вторая жизнь“ не будет столь напрасной, какой он сам её считает.

А я постараюсь выудить из неё всё лучшее, чтобы ты не зацикливался на бренности существования. Ведь я по себе знаю, как это отвратительно, и как это порой выворачивает душу наизнанку, заставляя лезть на стены и отчаянно по ней скребстись.

И я с содраганием сердца надеюсь на всех шаманов северных лесов, что мы не перегрызём друг другу глотки. Только не снова.

      –И далеко живёшь?

      –Нет... Ещё примерно метров четыреста с половиной.

Идущие навстречу люди порой испуганно отшатывались в сторону, замирая на миг, и тут же обходили нас стороной. Я отчётливо слышал все их шипящие презрения за нашими спинами, отчего мне вовсе хотелось оглохнуть, а так же заткнуть уши самому Обито, потому что ничего они не понимают. Отчего тогда смеют судить?

Какой–то парень даже внезапно остолбенел, глаза испуганно остановились на месте, и его будто парализовало. Но потом он очнулся, направившись куда–то совсем в другую сторону. Интересно, что в этот момент было у него в голове?

Обито и сам старался не обращать на это внимания, старался не смотреть людям в глаза, потому что понимал, что он просто напросто мог их напугать.

И так никто и не отсалютовал слова приветствия, хотя, прекрасно зная самого себя, что я не любитель таких процессий, порой на автоматизме хотелось кивнуть знакомым лицам, которые делали вид, что не замечают меня. Ну и пусть.

      –Ой, а ты что, получается, теперь будешь содержать меня?

По дороге я от скуки легонько пинал маленький встретившийся камешек.

      –В каком–то смысле да ... Учти, ты сам подписался на –...

      –Да нет, нет, я не об этом, меня это устраивает. Будешь меня кормить, защищать от злых людей, одевать ...

      –Лоток за тобой не нужно будет чистить?

      –Я уже взрослый.

      –А–а, ну да.

      –А ты будешь давать мне деньги?

Камешек отскочил в сторону под острым углом, что заставило меня печально вздохнуть.

      –А ты их не пропьёшь ... ?

Он резко замолчал, будто невзначай отведя глаза в сторону на дома.

      –Обито? ...

      –Ну, что я... Я такого не говорил ...

Я перехватил его взгляд, и он стал похож на двенадцатилетнего мальчика, которого подозревали в курении за Академией.

      –... Но хочется, да?

      –Твою мать, конечно хочется! Я хочу нажраться до синих соплей, да прямо до комы, ох, как долго я себе такого не мог позволить ...

Я чуть не рассмеялся, удержав всё в прищуренных от смеха глазах и никому не видимой улыбке.

      –Тебе не противопоказано сейчас?

Он раздражённо посмотрел на меня так же, как обычно смотрел на своих любимых врачей.

      –Ты издеваешься? Может, они мне ещё срать запретят?

      –Ха–ха, ну, что же поделать...

Уже совсем скоро должна была показаться давно знакомая крыша дома. А мы всё шли, и на какое–то время я даже забыл о своих страхах, разговаривая с этим чудаком, как ни в чём не было, как будто ничего никогда не случалось. Слышать его беззаботные глупые речи с шутками было равносильно тому, как проходить психотерапию.

      – ... Ну, должно быть, таким образом я разорю тебя. Что же делать? На какую–то работу меня вряд–ли возьмут. Или ты миллионер?

      –Ну, как тебе сказать... Если каждый день у тебя будут пьянки – то да, разоришь. А если будешь вести себя сдержанно, то всё будет нормально.

      –Ну нет, сдержанно как–то                               неинтересно.       Эх, придётся идти продавать мыло.

Неожиданно разум поразило острой стрелой усмешки.

      –Серьёзно?                   А что, вы похожи.

      –Да ну. Я красивее.

Я беззвучно посмеялся.

Наконец, дом оказался совсем рядом. Я потянулся к карману, нащупывая связку ключей.

И, кто бы мог подумать, почему–то задумался о приоритетах в делах только сейчас. Конечно, сегодня определённого время прихода в Резиденцию мне не установили, но даже если Цунаде попытается отчихвостить меня, я достопочтенно прикроюсь подписью из госпиталя. Какой же я гениальный, а как всё идеально сходится. Просто сказка.

Войдя в дом, стали подниматься по лестнице до пятого этажа. Вдруг осенило одной предостерегающей мыслью, с которой нужно было бы делиться со всеми моими возможными гостями, а в данном случае с Обито.

      –Кхм, только, предупреждаю сразу: руки не поднимать, не убегать, не повышать голос и не подходить к мискам.

Уже открывал дверь ключом, когда как гость задумался о моих словах только сейчас.

      –Что? ...

Дверь отворилась, и нас двоих чуть не сбили с ног. Но вдруг псы предостерегающе застыли на месте, опомнясь, на кого только что хотели запрыгнуть, и этим человеком был совсем не им привычный я.

      –Матерь Божья, да у тебя зоопарк ... !

Собаки возбуждённо залаяли, поглядывая то друг на друга, то на непрошенного гостя.

      –Просто выстави ладонь вперёд.

В такой шумной суматохе сердце обычно начинало неприязно постукивать у тех, кто не привык к говорливой ораве собак. Но, признаться честно, сейчас я эту ситуацию никак не могу разрешить. Они, насколько я могу судить, никогда в жизни не принимали в дом гостей, отчего совсем не зная, как впускать кого–то помимо меня на свою территорию.

Обито хотел было пройти вперёд, но какую же ошибку он совершал. Ему очень повезло, что его не схватили за ногу, и я мысленно благодарил псов за их сдержанность.

      –Просто сделай, как я прошу. Дай им узнать себя. Сейчас ты для них совершенно чужой. Они не помнят тебя.

Устало покосясь на меня, он всё же вытянул ладонь вперёд, медленно садясь на корточки.

Они вихрем подбежали к нему, во всю начиная обнюхивать ладонь, и кто–то даже нетерпеливо отгонял другого, рыча и скалясь.

Он уже хотел было подняться и вытереть слюнявую руку о штанину, но тут же собаки напрыгнули на него, повалив на пол парадной.

      –Куда !? ...

Я прыснул со смеху, держа руки в карманах и спокойно облакачиваясь на полностью распахнутую дверь.

      –Да–а... По другому никак.

      –Да отзови ты их уже, они меня всюду облизали!

      –Конечно, они тебя вспомнили. Эй, сидеть.

Все семеро вмиг остановились, но их хвосты продолжали неистово биться. Я помог Обито подняться, и сам невольно вытер руку об жилет.

      –Ну... Это... Так бывает... Смотри, как они рады...

      –Ага. Я чуть не обоссался от счастья.

Прозвучала команда ”место“, и вся семёрка понеслась к своим местам, очень не желая уходить от своего нового старого друга.

Всё же удалось пройти в квартиру, и Обито тут же был отправлен в ванну, молнией выпрыгнув из ботинок.

Снял с себя жилет и стянул ботинки. Две их пары теперь небрежно стояли в прихожей.

Прошёл на кухню, вовсе не контролируя этого, потому что был увлечён мыслями. Я рассуждал, каков сейчас будет план моих действий.

Первым делом нужно было расположить его. Только вот куда? Кому–то придётся спать на полу.

Точно. Нужно же и за едой сходить, ведь по большей части единственное, что я могу предложить, это повесившуюся в холодильнике мышь.

      –А где полотенце?

      –Возьми любое. Тебе же без разницы? ...

      –Угадал.

Барабаня пальцами по столу, усиленно размышлял, с чего начинать. Посмотрел на время. Вот–вот стукнет одиннадцать.

Он наконец пришёл на кухню, осматривая её внутренности.

Посмотрев на него, меня тут же опечалил его вид.

О нет. Одежда.

      –Что же, тебе и периодеться не во что...

      –Даже не думай. Ни за что. Не стану одевать твои вещи. Глядя на этих собак, у тебя точно есть блохи.

      –Тогда отлично. Одной проблемой меньше. Ладно, я пока пойду смотреть, есть ли у меня вообще для тебя спальное место.

Ушёл в комнату, оставив его на кухне.

Попробую нарыть где–нибудь матрас или хотя–бы что–то ему подобное. Это было единственной проблемой в постельном вопросе, потому как подушка с одеялом и простынёй точно имелась.

Спустя приблизительно десять минут я с неглубокой досадой понял, что никакого второго матрса у меня дома не было, но это и было ожидаемо. Зато нашёл довольно толстый тёплый плед, который, с накинутой поверх себя простынёй довольно уверенно играл роль матраса. На него же мягко опустилось лёгкое, но тёплое одеяло, укрывавшее собой подушку.

Вернулся к нему на кухню и обнаружил, что в ней уже во всю проводится обследовательская экспедиция.

      –М–да... Ну и рожа... И зачем ты так на меня уставился? ...

      –А у самого–то.

Тут же я поймал на себе скептический взгляд. Ни о чём не жалею.

Псы кругом обступили его, стараясь вести себя максимально интеллегентно. Они с подозрением оглядывали его. Кто–то осторожно подступался поближе, а кто–то робко предпочитал сохранять дистанцию, усиленно втягивая воздух и разрозненно болтая хвостом.

Почему–то всегда, когда наблюдаешь такие сцены знакомства, невольно умиляешься. Эти люди, которым доводилось иметь дело с любопытными собаками, и эти собаки, которые очень любят дружить, вместе составляют весьма интересную и забавную картину, смотреть за которой – одно удовольствие.

      –Они думают, принимать тебя в стаю или нет.

      –Чего? Я, по–твоему, похож на собаку?

Хотелось съязвить ещё раз, и я еле удержался, так ничего и не ответив.

      –Ну, у тебя есть только два выбора: стать её частью, и тогда они примут тебя за равного, или же отстаивать свою позицию. Но тогда они расценят это как отнятие территори, и в конечном итоге будут стараться выселить тебя.

      –Ошалеть можно. А ты что, типо, вожак?

      –Ам–м... Тебе ответить развёрнуто, или просто: ”Нет“ ?

      –Не надо... Этого хватит.

Окликнул псов, когда они уже начали мешаться под ногами, шастая туда сюда. Все дружно понеслись куда–то в другие комнаты.

      –А, кстати... А у нас будет что–нибудь типа обэда?

      –Как, уже? Тебя разве не должны были кормить недавно...

      –Должны были и сделали. Но я их едой не наедаюсь. Я очень, очень хочу есть...

И я сразу догадался, в чём дело. Всё было прозрачно – его организму сейчас нужно много еды, чтобы откуда–то брать энергию на восстановление. Ох, и не в подходящее же время я тебя забрал...

      –Тогда метнись кабанчиком в магазин... Ах да, точно, я же не могу никуда тебя одного отпускать...

Устало выдохнул, потирая веки. Столько много чего нужно сделать, а я устаю только от того, что стою или дышу. Какой ужас...

***

      Курица шипела пузырьками масла, лёжа на грани сковороды. Стою около плиты, периодически поглядывая на процесс жарки, но по большей части смотрел только в свою любимую книгу. Мы наконец встретились!

За спиной ждали голодные рты, а у ног чувствовалось движение и толкание. Цыкнул на мопса, настоятельно трогающего лапой ногу.

      –Скоро уже? ...

Главный оголодавший сидел за столом, хотя от скуки фактически почти лежал на нём.

      –Уже–е... Почти...

      –Умоляю, просто отдай мне её, сейчас уже умру с голода... Уже вечер, а я обедал, если это можно так назвать, лишь остатками бутербродов сомнительной свежести... Чем ты вообще обычно питаешься? Солнечным светом?

      –Мог бы поуважительнее быть. Чем я питаюсь – того обычно не остаётся, что ты и наблюдаешь в холодильнике.

      –М–м... А для чего в Резиденцию ходил–то?

      –Не любят меня, вот и мучают... Отдавал всякие бумаги, брал новые, слушал об указах, о наставлениях, о декларациях и так далее, давай не будем об этом кошмаре ... Кстати, ты завтра идёшь туда со мной. Попросили.

      –Да? Без проблем.

К огромному счастью Обито, его невозможно манящая к себе кура опустилась в тарелку, которую он чуть ли не выхватил у меня из рук.

      –Горячая же... Ну, ладно.

Он налетел на бедные куриные ножки как коршун, съедая разве что только не кости.

К нему подступилась пара особо хитрых ушастых, умоляющими глазами внимая со всей печалью в чёрных глазах.

      –Отойдите–ка лучше, а то мало–ли и вас зацепит...

Не больно сжимаю их мокрые носы, заставляя тем самым отойти чуть подальше. Они облизываются и возмущённо скулят. А по глазам Обито можно было прочитать только одно: ”Делайте что хотите – не отдам.“

Чувствовал себя так, будто кинул в обширный вольер с бассейном тушку курицы, и из воды на неё тут же выскочил огромный крокодил, тут же её проглотив.

      –Господи, это приятнее оргазма... Ты не будешь есть?

      –Нет... Ешь сам, я не хочу.

      –С щ–щего это?

Он старательно сдирал с уже почти голого бедра остатки мышц.

      –Ну, ты восстанавливаешься. Тебе не понять.

Вскоре на тарелке осталось лежать лишь три кости, будто их начисто обгладавали и исклевали стервятники.

      –Фух, всё... Спасибо.

      –На здоровье.

Уже собирался отправить кости в мусорку, но встретил жалобный взгляд на своём пути.

      –Ладно... Ловите. Одной вам хватит.

Бедро тут же оказалось в зубастых пастях. Его перетягивали с задорным рычанием как канат.

      –Ну, я спать.

Обито уже поднялся с места, как я был вынужден остановить его поспешные действия.

      –Стоять. Сначала мыться.

      –По причине?

      –Ты в больнице был. Не хватало от тебя чем–то заразиться. Нет, я, конечно, могу тогда неделю другую просто лежать дома и никуда не ходить, но тогда получается, что мы всё это время будем дома вдвоём.

      –Согласен... Повеситься можно.

Обоюдно посмеялись.

      –Подожди, гений. А переодеваться мне опять в это же? В чём тогда смысл?

Я опешил, удивлённо выпучив на него глаза.

      –Обито, у тебя что в голове творится? Я тебе сразу когда пришёл сказал, что я тебе купил комплект.

      –... А–а, да. Точно. Я просто не слушал.

Негодник.

Спустя все предспальные процедуры наконец–таки без задних ног упали в свои кровати. Ну, у кого кровать, а кого что–то вроде лежанки...

      –Уйди... Уйди я сказал ... !

Учиха настойчиво отодвигал рукой чёрного здоровяка, но тот напористо и невозмутимо шёл к своей цели. Я старался не смеяться.

      –Фу, всё в слюнях сейчас будет, ты хоть хлеборезку не разивай ...

      –Постарайся только не делать ему больно. А то останешься без ручек. Без второй.

Это было рисковано, но я должен был.

      –Ха–ха–ха, ха–ха–ха. Мне смешно.

Р–рр...

      –Ты хули рычишь? ...

Но дикая природа победила. Обито пришлось потесниться с громадиной, так как иначе его самого бы выгнали окончательно.

      –Это унизительно. Почему ты не можешь поспать где–нибудь ещё? ...

      –Видит цель – не видит препятствий. И ты пока не заслуживаешь его уважения, так что он не слушается тебя.

      –Да–да, сплю и вижу, как же бы мне угодить собаке.

Но всё же он смирился, и, в конечном итоге довольно скоро уснул, даже не смущаясь порыкивающим храпом своего шерстистого соседа.

Потом уснул и я, но перед этим мою голову по обыкновению посетила томная ария, печально играющая на скрипке в ночи.

Стало довольно неуютно, будто бы только сейчас у меня начало пробиваться осознание ситуации. На миг даже показалось, будто я нахожусь в клетке с диким свирепым волком, и ещё не понятно, сколько я в ней пробуду.

Неприятный животный страх подступал к горлу, безмолвная ночь давила напряжением, хотя оно было лишь в моей голове.

Совладать с необузданной стихией – как способ выжить и обрести спокойствие души.