Реабилитация

      С интересом наблюдаю за тем, как он вглядывается в строчки салатово–зелёной книги, держа кончики пальцев у рта и усиленно соображая.

      –Ну... Впринципе... Никогда не думал, что скажу об этом... Но я ещё не уверен в том, что эти персонажи не были придуманы для постельных сцен.

      –А как тебе задумка?

      –Какая задумка? Я читаю отрывок из одной книги этих бесчисленных серий, и всё, что я могу увидеть, так это недотрах главного героя и героини. Вот, наверное, почему тебе так нравится это читать. Ты ищешь родственную душу?

Хоть я и знал практически наизусть все диалоги и ключевые моменты, рассказывать всё это стало бы для него пыткой. Так что, пока он старательно пытается делать вид, что ему совсем не нужно резко выйти в туалет, я пока что отвлекусь от этого развлечения, прокручивая вечер прошлого дня. Его начало вышло слишком смазанным из–за беспощадного удушья мыслями, но сейчас, когда мне совсем нечего делать, пожалуй можно на время сбежать от реальности в прошлый день, который вышел для меня достаточно информативным, хотя об этом никто никогда не узнает.

Дымилась лишь первая сигарета, а мне казалось, что все вещи уже намертво пропитались табаком. Да, я знаю, и он тоже знает, что курить ему совершенно не разрешалось, но как я могу заставить что–либо делать детину, у которой уже скоро должны начать седеть волосы? Не знаю, правда, что я буду отвечать, когда меня спросят, почему от него пахнет куревом, но... Это уже другая история. И, ко всему прочему, никакая бумажка не могла связать ему рук, дабы они не тянулись к бутылкам, так что намеченная пьянка всё ещё в полной мере держалась в силе. Но я только сейчас, на самом деле, задумался о том, что собственно будет с ним, когда зловредные привычки попадут в его организм? Пока что всё вроде бы относительно нормально, лишь изредка он подкашливает, и я начинаю чувствовать себя озабоченным хозяином старенькой кошки, которую все в семье очень любят и с которой не желают прощаться. А также, придётся завтра отзывать собак, потому что пьяных они не любят, а что–то мне подсказывает, что Обито будет в дрова. Но и самому главное случайно не забыться.

Эта работа угнетала меня. Подперев рукой голову, уже четвёртый раз перечитывал одно и тоже предложение и всё ещё не мог понять его смысл, будто бы читал что–то на непонятном языке. А всё из–за говорливого телевизора на заднем плане, вещающего не пойми что для бездельника, развалившегося в своих королевских покоях.

      –Ты даже не смотришь... Можешь переключить это? Или вообще выключить? Ты мне мешаешь.

      –Чего? Да ты посмотри на себя: будущий Хокаге, гордость Конохи, самый настоящий праведник! Как же ты будешь работать в Резиденции днями и ночами под нескончаемое дёргание и недовольные жалования горожан? Тяжело в учении, легко в бою.

В изнемождении схватился руками за лоб. Как же тяжело признавать это, но он прав...

      –Тебе очень интересно слушать про то, как приготовить фаршированные перцы?

      –А? ... А, не, я не слушаю.

Я обернулся. Этот слизень уже вот–вот и уснул бы с пультом в руках.

Как же он совершенно ”не ощутимо“ издевается.

Но желание по–быстрее всё закончить усиливало концентрацию, так что вскоре я уже и забыл о фоновом шуме.

В самом деле, я не знаю, почему я так легко согласился тогда. С одной стороны всё до простоты очевидно: шиноби должен делать всё для Деревни, он должен отдавать ей всего себя без колебаний и раздумий, он должен с честью переносить все страдания. И, по правде сказать, те противоречия, которые периодически всплывают у меня в голове, заставляют меня стыдиться самого себя. Глядя на всё то, что уже осталось в прошлом у меня за спиной, такое бы никак не могло доставить мне какого–либо труда. Да, чёрт возьми, тебе уже почти сорок лет! Столько сражений пережито этим телом, столько страха врагам принесли эти холодные глаза, столько крови было на этих руках, столько шрамов осталось на этой грудине. А ты, старый пёс, жалуешься на какие–то бумажки, на то, что тебе нужно ходить каждый день от дома до Резиденции и обратно, на то, почему они выбрали именно тебя? Ох, и почему же? Ума не приложу.

...

Я почти твёрдо уверен в том, что ежедневные миссии доставляли бы мне куда меньше усталости и скуки. Как в старые добрые времена, когда сражаешься на миссии и готов чувствовать на себе даже разъедающую кислоту, лишь бы только не слышать своих мыслей и демонов в голове. Они, по правде сказать, являются мне не в тех ярких красках как раньше, но всё же мне от них никогда не избавиться, и с этим я уже почти смирился; но когда они всё же приходят, когда они завывают свой унылый хор, и ты в это время усиленно пытаешься подсчитать, сколько шиноби и каких классов отправить на ту или иную миссию, ты никак не можешь убежать от них. Ты не можешь зарыться в бумаги, чтобы спрятаться. Ты вынужден слушать этот нестихающий шёпот, заставляющий чувствовать себя больным шизофренией.

Единственное, что приходит мне на ум, так это возраст. Мне просто необходимо ссылать этот недуг на какую–то причину, иначе мне элементарно будет страшно за себя. Мне кажется, что дай мне такую работу тогда, я бы тоже был совсем не рад этому, но после всего этого меня могли бы отпустить, как собаку с цепи, на миссию, и там бы я мог восстановить свою человечность и на какое–то время закрыть рот своим мыслям. Сейчас же... Моя лучшая помощь Деревне – сидеть с ручкой и кипой бумаг и думать о том, как бы не спиться. Теперь, на самом деле, я понимаю тётю Цунаде.

Но что с этого? Мне всё ещё тошно с самого себя. Я никогда никому не жаловался, кроме самого себя. И я не стану начинать это делать.

Я мужчина. У меня не существует боли, как говорят мне члены общества. И я молчу, и даже внутри себя молчу, пускай даже могу выть от отчаяния.

И как же хорошо, что никто не умеет читать мыслей. Тогда все бы давно поссорились друг с другом, не смогли бы пережить правды, многие бы потеряли половину своих друзей, а кто–то потерял бы и себя.

Да, я думаю, я гнию от этого, что тут скрывать. Когда–нибудь я не проснусь утром, потому что внутри меня уже ничего не останется. И, казалось бы, смерть – это нечто прискорбное, нечто сжимающее горем, нечто переворачивающее с ног на голову. А в такие моменты понимаешь, что нет. В такие моменты умереть – это что–то вроде подарка. Так вот, мне и интересно – я хочу смерти или нет?

Я невольно вспоминаю о том, что Обито когда–то грезил о посте Хокаге. А сейчас я не вижу у него и малейшей заинтересованности в этом. Возможно его непрошенное продление жизни так повлияло на него. Да, понятно, что преступника никто не пустит на престол, но всё же что–то ведь должно было блестеть в его глазах, когда он слышал это слово: ”Хокаге“ Но нет. Ничего в них не было. Возможно он просто смирился, но мне кажется, что со скуки он решил попробовать всё плохое, что есть в этой жизни. И кто в праве его судить?

Чтож. Я опять вернулся к тому выводу, что я не человек, я – шиноби для деревни. А у шиноби нет чувств. И никто моих чувств и не видит. Я – лучший помощник Деревне.

Протрезвев от всего ужаса, происходящего в моей больной голове, я обнаружил себя уже почти лежащим на столе и чуть не уснувшим. Чуть погодя, вяло обернулся назад. На моё удивление этот чудик не спал. К нему уже пришли трое псов, невозмутимо лежавших рядом с ним, как со старым приятелем, а он и не возмущался. Заметив мой любопытный взгляд он не стал отрывать расслабленный взгляд от телевизора.

      –... А вот ты знаешь, как отличить гусака от гусыни? Нет? А я знаю.

Я недоумённо глянул в сторону телевизора.

            ... Только посмотрите, как он гордо рассекает гладь воды. Этот самец держит голову параллельно поверхности воды, совсем не так элегантно, как скромная гусыня позади него. ...

Перерыв на нечто глупое и несуразное был для меня проблеском света. Отворачиваясь от злосчастной работы и поворачиваясь в спокойную и бездельную атмосферу нынешнего Обито, на миг казалось, что, может быть, жизнь не настолько плоха. Всё окажется достаточно плачевным, когда и если я наконец услышу, что он никогда в своей жизни не прощал меня.

Я развернулся обратно, а лежащие листы так никуда и не делись. Сколько не пропадай внутрь себя, они всё неизменно и беспощадно тебя презирают. Мне уже давно стало интересно: сколько я ещё выдержу? И мне больше интересно, выдержу ли я сам себя? Рефлекс от беззаботной идиллии расстаял и удалился, как весны моей златые дни. Я думаю, с каждым днём я чувствую себя всё хуже и хуже.

В конце концов, от безысходности я всё же заставил себя доделать ещё половину отчёта.

Прошёл примерно час. Пол одиннадцатого ночи. Стоим на балконе, он опять затянулся серым дымом. Опять кашляет.

      –М–м... Хуита. (Кашляет.)

      –И в чём смысл? ... Никогда не мог понять.

      –Кхэ ... Я не знаю. Смысл в том, что: ”Почему бы и нет?“

Думаю, я почти до конца понимаю его. А вот врачи – точно не понимают.

      –Тяжечку?

Он добровольно протянул дымящуюся, как огнедышащий змей, сигарету в мою сторону. Я неоднозначно посмотрел на него, поморгав.

      –Не будешь? А, ну да, у тебя же намордник. Ты закомплексованный.

Не стал ему ничего отвечать, пожав плечами.

Прошло около минуты, прежде чем я перевёл тему.

      –Слушай... Ты бы ещё хотел стать Хокаге? Если бы у тебя была сейчас возможность, ты бы стал им?

Он нахмурился в усмешке, переводя взгляд с темнеющей ночи на меня.

      –Это крик души? Типо, глядя на то, чем ты занимаешься, ты думаешь, мне бы хотелось вприпрыжку побежать сдвигать Цунаде с места?

Он криво улыбался с задумчивым видом, приближая сигарету ко рту и всматриваясь вдаль.

      –Ну, нет... Нет. Пускай это останется у меня где–то далеко позади. Именно там эта мечта кажется самой яркой и не огорчающей.

Да. Я думаю, эти слова действительно приятно обволакивают ему душу. Раньше ты думаешь, что всё легко, и ты очень многого не знаешь. Сейчас же приходит осознание, и тебе кажется, что ты не можешь ничего. Чтож, пускай же эта мечта хранится в красивой обёртке для маленького ребёнка в тебе, и пускай он никогда не раскрывает её.

      –И... Ты... Просто соглашаешься, и всё. Меня это вымораживает. Я тебя не понимаю.

Он говорил спокойно, слегка раздражённо, всё так же глядя на мало различимые чёрные силуеты деревьев на фоне тёмно–синего неба.

Я с некой опаской переместил на него взор, пытаясь что–то уловить в его глазах. Неужели я сейчас найду в них того скалящегося чёрного большого волка, которого так остерегаюсь?

      –Я ведь... Не могу просто взять и отказаться.

      –И почему? Почему я могу, а ты не можешь? Чем мы отличаемся?

Это ввело меня в ступор. Я всегда думал, что мы отличаемся слишком многим. Я никогда бы и не мог вообразить себе, что он поставит себя на одну линию со мной.

      –Я должен, ведь меня попросил народ... Деревня всегда должна быть под охраной сильного... Разве нет?

Он растерянно вздохнул, погружая пядь в свои белые волосы, как в шерсть белого медведя.

      –Кто убил в тебе тебя ... ? Знаешь, я раньше видел в тебе нечто устоявшееся и крепкое. Теперь же по тебе кто–то прошёлся, будто об тебя вытерли ноги.

Сейчас я понял, что некогда в нём что–то горело при виде меня, а теперь оно безвозвратно угасло. Ощущение, будто с грудной клетки отслоилась какая–то часть.

      –Шиноби и есть тот, об кого вытерли ноги. У него нет осознания того, что он лишился какой–либо чести, ведь вся честь, которая у него есть – это служение Деревне. Разве не это твердили всем, в том числе и тебе?

      –Да, это твердили и мне и тебе. Только почему–то тогда ничего у тебя в голове не переменилось. Слыша всё это ты всё равно был собой. Ты оставался способным быть и шиноби, и собой. А сейчас ты слуга и не более. Я считал тебя умным и осознанным тогда. Сейчас же я такого сказать не могу.

Я слушал его, как через льдиную стену. Слова были гулкими и приглушёнными, они не были прозрачными для моего разума.

      –Я... Не могу понять ...

Серое облако дыма мрачно закурилось у его лица.

      –О чём я и говорил. ... Ты уже не тот.

В его словах отчётливо слышится презрение. Это не было для меня откровением. Я постоянно ожидаю этого, зная, что рано или поздно он скажет мне об этом. И я действительно не понимаю, что он имеет ввиду. Возможно, с его позиции преступника ему гораздо легче это понять, нежели с моей. Либо он не видит очевидного, либо я не могу посмотреть дальше своего носа.

Он совершенно не испытывает ко мне никакого уважения.

Так это всё было. Этот разговор благополучно въелся мне в голову, и я не могу забыть его. Но, надеюсь, приземлённые людские утешения хотя бы на время затмят мне голову, иначе для чего ещё был создан алкоголь.

      –М–да... И как ты это читаешь ...

А он всё ещё держал в руках книгу, которая всегда вызывает у всех какой–то повышенный интерес, заставляя всех с усиленным вниманием заглядывать мне за плечо.

      –Без понятия. Ровно так же, как ты уже читаешь третью страницу.

      –Э–э... Ты не понимаешь, это другое... Тут просто дуб очень красиво описывается ...

      –Безусловно, безусловно. Только я знаю данный сюжет по строкам почти наизусть, а описание дуба совсем не в этой серии книг и совсем не у этого автора. Собирайся уже, или ты поменял свои планы на вечер?

      –Ну уж нет, ни за что! И я уже одет. Мне выбор в одежде не велик.

Без двадцати шесть.

Кто бы мог подумать, что добровольно собираться на приём алкогольной интоксикации можно так отрадно? Это, наверное, многое говорит о нас.

Уж не знаю, сколько лучше брать с собой денег, но сильно тратиться на него у меня совсем не было желания. И, я надеюсь, что его подружки если что подсобят.

Вышли из квартиры, предварительно отозвав всех собак. За дверью стало непривычно тихо.

Идти до райского сада Эдема было не очень далеко. По хитрому прищуру Обито можно было сказать, что он подозревал меня о нахождении в запое, когда я сказал, что со своих младых лет припоминанию, где находится указанный бар. Но я, на самом деле, довольно редко посещаю такие места, иначе, если мы пересечёмся там с Цунаде, то будет только два варианта исхода событий: либо она ещё больше завалит меня работой, либо мы уйдём в запой вместе.

Проходя через двери, я очень надеялся на то, что я не встречу никаких знакомых. А какой будет анекдот, если там будут уже знакомые нам врачи. Это как пересечься в забегаловке со своим фитнес–тренером. А сколько недосказанности в глазах.

Спустя пару минут поиска в слабо освещённом помещении, нас окликнули знакомые голоса.

Итак, сейчас взрослые дяди будут пить пиво и мужественно плакать друг другу в плечо, жалуясь на свои жизни.

***

      –А потом это было... Ну, как его... Ну короче здание то серое большое, где управляющий ещё, мы туда пошли, и что, как вы думаете? Послали нас оттуда, потому что нужно было завтра приходить, а мы дни перепутали!

      –Нет, подожди, это потом было, а до этого? ...

      –Всмысле? ... Всё так было.

      –Да не–ет, мы ещё шли когда, ты мужика какого–то встретил, и он спросил типо: ”Я правильно иду?“ Ну помнишь же, мы ржали?

      –Э–э... Ты наркоман? Нет, это вообще из другой истории ...

      –Всмысле? Нет... !

      –Да в коромысле, отстань, не слушайте его. Ну вообщем ладно, всё, неважно. Самое главное то что? А в отношении всё дело... Всем всё равно было всегда и будет. И независимо от возраста: что тогда мы были мелкими, что сейчас. А всё это что? Ха–лат–но–сть!

      –Ну всё, всё, тебе хватит ...

      –Коррупция! Эгоизм! И вообще, проституция! ...

      –По–моему, это уже лишнее?

      –Пф–ф!

Вот так, от темы к теме, разговор плыл от одной крайности к другой, хотя начинали мы вовсе с любимого сорта пива. Как это перекочевало к социальным проблемам – одному Богу известно.

      –Ладно, давайте. Ваши самые большие ошибки в жизни. (Обито откинулся к спинке дивана.)

      –Я родился.

      –Блин, Генма, я хотел сказать.

      –Вы никогда не задумывались о том, почему у нас почти всегда шутки депрессивные?

      –Да–а... Хороший вопрос, Ирука... Стоит задуматься. Или поплакать ...

      –Юмор, основанный на моей боли. Ха–ха.

      –А где мне ещё говорить о том, как меня что–то бесит?

      –Пф–ф, согласен, кто тебя будет слушать кроме нас. Ну давай, поплачь об этом.

      –Я к тебе, как к брату, а ты ... Эх, Генма, Генма ...

      –Ой, мы типо как семья, получается? Мило!

      –Да, своей–то нет, ха–ха!

      –Ну так вот, именно поэтому вы, можно сказать, у меня единственные. Как печально! Даже обняться захотелось ...

      –Забавно, конечно, смеяться над вами и вашими травмами из детства, но давайте что–то не настолько примитивное – и так всем понятно, что вас никто не любит.

      –Ну, сам же напрашиваешься на откровение, а потом критикуешь. Я, может быть, от всего сердца, а ты ...

      –Ой–й, бля, давай, разнойся.

      –Нет, ну а если серьёзно: мне кажется, моя самая большая ошибка в том, что... Я когда–то сказал маме, что хочу стать шиноби. Не обессудьте, в детстве я представлял себе это гораздо круче.

      –Это было вчера?

Изуно удивлённо осёкся.

      –Ах ты клоун, за язык поймал... !

Обито довольно прищурился.

      –Нет, ну, на самом деле, тебя можно понять. Я уверен, что ты не один такого мнения, Изуно, и вообще, стыдиться этого не нужно, я думаю... ?

Обито щёлкнул пальцами в сторону Ируки и понимающе закивал.

      –Братик, золотые слова. За это нужно выпить.

Я не знаю, отчего, но это обращение к нему каждый раз будто выводило меня из комы, заставляя выбираться из омута скуки за этим времяпровождением. А это слово звучало далеко не раз, и оно было посвящено лишь ему. Отчего оно так врезается в меня, будто лезвие ножа? Мне неприятно это. Я не хочу это чувствовать. Я не хочу думать об этих опасениях, я не хочу обращать внимание на эти слова. Почему–то, если я вдруг захочу посмотреть Ируке в глаза, то мои зрачки сузятся, а брови сойдутся над глазами острым углом, только разве что не заставляя оскалиться диким зверем.

Я понял, что убегаю от своей тени. Я всё ещё убегаю.

Прозрачные кружки с золотистым содержимым поднялись в воздух уже наверное сотый раз за эту встречу.

      –Какаши, а вы чего молчите? Вы не уснули?

Я посмотрел в сторону Генмы, облакачиваясь о руку на тёмно–красном столе.

      –Ну уж нет, а то вы меня ещё обокрасть вздумаете, чтобы вот это всё продлилось примерно до завтрашнего утра.

Генма в детском драматизме досадно ударил кулаком по столу.

      –Чёрт, вы нас раскусили! ...

Немного улыбнулся, утвердительно мигнув ему глазами.

Я почти не участвовал во всех их диалогах, будучи в какой–то тягостной пучине. Я отпивал пива только тогда, когда они вдруг отвлекались на что–либо, не замечая меня. Я не знаю, удаётся ли мне отдыхать сейчас, но по ощущениям ничего не меняется. Завтра же опять нужно будет куда–то идти, заниматься не любимым делом, хвататься за голову. Всего отдыха, какой бы только мог случиться здесь, ни за что бы не произошло, ведь всю тяжесть я принёс с собой, так и не отпустив её перед приходом сюда. Я понадеялся, что она расстает здесь, но она облачилась в плотную спору, переживающую неблагоприятные для себя условия. Внутри меня был плотный, плотный груз. Возможно, его расплавила бы только пьянка, но я не мог настроиться на неё, даже не потому, что нужно было завтра идти на работу, а просто. Если всё это продлится до завтра, иного варианта мыслей у меня не будет. Я больше не управляю собой.

Под конец я чувствовал на себе то опьянение, которое получили они. Но моё опьянение не приносило мне забвения и расслабления, оно просто приносило мне тошноту и меня будто бы тянуло к земле.

Не знаю, сколько времени было на часах, на за окном уже вовсю мрачнел вечер, проявляя мелкие звёзды цвета слоновой кости. Они всё прощались друг с другом, и, как это по обыкновению бывает у пьяных людей, никак не могли остановиться. Я лишь неприкаянно стоял рядом, ни живой, ни мёртвый.

      –Так, ну всё, всё, всё, хватит, хватит... Если вы меня сейчас не отпустите, я прямо здесь спать лягу...

Изума охотно подхватил идею Котетсу.

      –Ой, а я с–с тобой тогда, можно?

      –Сладкая парочка, прекращайте. Я, может, тоже хочу! ...

      –Ну–у, не знаю, найди себе ещё кого–то, мало людей, чтоли? Вот, например, этих троих сразу бери ...

Обито оглянулся на нас оставшихся, легкомысленно смеясь и чуть пошатываясь.

      –Ух–х ты, шутки про геев, да ещё и вчетвером, я ждал! Но ты не учёл одного, я не пидор, вообще–то.

Генма задорно ухмылялся.

      –Разумеется, мы все это прекрасно понимаем!

      –Мама твоя прекрасно мне... –

Прерывая наиострейший укол, Ирука поспешно вмешался.

      –Всё–ё, хватит, перестаньте, вам что, по четырнадцать? ... По домам пойдёмте...

Учиха слегка потупился, после чего по–товарищески приобнял его, со всем великодушием и простотой души, отчего тот чуть не упал.

      –Эх–х, ну ладно, братик, хорошо посидели!

Он с видом старшего брата потрепал его по голове, и тот даже почти не смутился. Если бы это произошло при их первой встрече, он бы уже точно попращался со своей покидающей тело душой.

Спустя ещё пару прощаний они наконец разъединились, как противоположные полюса магнита, разминувшись корабалями в море в противоположные направления. Меня они уже не замечали, но мне это и не нужно было. Вся тьма ночи, все последние тягости моей жизни обвалились на меня именно в этот день. Когда–то этот день должен был наступить, и вот он настал. Снаружи во мне ничего не поменялось, но внутри горел адский костёр, внутри хаотично метался ураган, и всё это удерживало моё тело, но оно стойко держалось, ведь если не сломилось ещё раньше, то не сломится уже никогда. Казалось, какое–то малейшее касание, и всё это хлёстким потоком вырвется наружу. Но во мгле ночи ничто не могло потревожить моё испытываемое тело, будто натянутое на струне, и даже пьяный Обито не мог этого сделать. Он шёл слегка неровной опьянённой походкой, с виду напоминая простого уличного раздолбая, закурившего белеющую во мраке сигарету. Дым от неё будто создавал новые облака в вышине.

Я припоминал дорогу к дому лишь подсознательно, так как даже не мог удерживать голову, которая всё время устремляла взор в землю под ногами. Куда бы я не посмотрел, везде, будто отражением в зеркале, я заглядывал во внутрь себя. Невозможно было разобрать это мельтешение, невозможно было что–то разглядеть внутри себя. Я отсчитывал секунды, в какой момент это всё окажется наружи, сколько я ещё так протяну, поможет ли мне ещё что–то? Все мысли сводились к тому, что нет. Эта ночь своей непроглядной тьмой полностью отражала тщетность моей веры в спасение. Не проглянет луч исцеления, не спасёт никакая доза алкоголя, не выкурится и малая часть всего того ужаса, накопившегося за столько много лет жалким сигаретным дымом. Всё кончено, я сошёл с ума. На этот раз окончательно. Голову изнутри распирало жгучим давлением, а грудина чувствовала себя ещё более неоднозначно, так, словно все природные катаклизмы слились в один и сейчас их эпицентром было моё сердце.

Вот, в этот день, буквально через пару минут я умру по дороге домой. Я отчётливо чувствовал свою смерть, она шла за мной по тропе чернеющей ночи, и она шла спокойным размеренным шагом, наслаждаясь моей болью. Она предстала в обличии огромного чёрного косматого волка с обезображенной мордой, с льющимися из пасти белёсыми слюнями и немигающими задымлёнными зрачками.

Я вспомнил, как в юности находил спасение у этого чёрного волка. Отступившись от всего общества людей, я мог убежать к нему, спрятаться за него ото всех, и тогда бы он неистово и ревниво защищал меня, не чувствуя и капли усталости. Мы были единым целым, он был мне как отец, как брат, как товарищ, как самый близкий друг, как кумир, как стальная хватка непроницаемой защиты. Но мы поссорились, когда я повзрослел. Государство вытрясло из меня столь близкое единение с ним, и ему это очень не понравилось. Именно тогда он ощетинился, стал оголять на меня жёлтые клыки с резцами, навострил свои уши. И именно тогда я и понял, что наша связь пропала. Я понял, что если я, как тогда, побегу к нему за защитой, он растерзает меня в клочья. И я стал бояться его. Я стал бояться одури в своей голове, стал бояться своих страхов, олицетворяемых этим чёрным огромным волком. В этот день они наконец подобрались максимально близко. Впервые за много лет я чувствовал себя уже не волком, не хищником, а жертвой. Да, я пал настолько низко, что чувствовал себя истекающей кровью ланью с тщетными попытками убежать.

Кем нужно было стать, чтобы умереть от страха? Как это всё могло так обернуться? Где–то я свернул со своего пути, ведущего меня к силе. Я забрёл на ту тропу, с которой уже нельзя было свернуть, и она вела меня к смерти, к моим страхам, к волку.

Это конец.