Реабилитация

      Выплывшие из тёмного переулка три силуета привлекли моё внимание, выудив из девяти кругов ада. Они были слева от Обито метрах в пяти от него, пока я плёлся где–то сзади, остановившись у пушистого сборища кустарников и одинокого дерева.

      –Эй.

Обито невольно повернул голову в их сторону, убирая сигарету изо рта.

      –Что такое? ...

Раздражённый, нервозный тон незнакомца прерывал ночную тишь. Он подступился чуть поближе, а два других молча стояли позади, облакотившись на пыльные каменные стены.

      –Подойди–ка сюда. ...

Обито немного потупился на месте, вглядываясь в лицо этого парня. Спустя полминуты он ненапряжно медленно двинулся к ним, всё глубже в тени переулка.

      –Какие–то проблемы? ...

Меня они не замечали. Я всё также стоял у кустов, не шевелясь и не двигаясь с места. Я не знал, к чему это может привести. Всплывшее в голове предостережение должно было сразу подвести импульс к моим ногам, заставляя тут же подойди и разрешить ситуацию, но я не мог ничего делать. Ни одна часть тела не поддавалась мне, и что самое главное – у меня даже не было в голове ни единой мысли по поводу какой–либо защиты. Я просто стоял, не колыхаясь, и наблюдал за этой сценой. Я будто был в анабиозе.

      –Хех, да–а, проблемка небольшая! ... Ну так, ничего серьёзного! ...

Голос у этого парня был явно тревожным, он прерываля, но в то же время был переполнен адреналином и злостью. Обито был спокоен как и всегда, пытаясь понять корень ситуации.

      –Ну просто, к слову сказать, была такая война, да, Четвёртая Мировая ещё, припоминаешь, нет? Ну так вот, там ещё её учинил КТО–ТО, не могу только вспомнить кто, не подскажешь? ...

Учиха будто тут же осёкся, его брови слегка облачили серьёзность и потаённую, ещё не раскрывшуюся злобу. Он ничего не отвечал, нахмуренно вглядываясь ему в глаза.

      –Хм, не можешь вспомнить? Запамятовал? Ну, я уже сам припомнил: Учиха Обито его зовут, НЕ СЛЫШАЛ о таком? ...

Обито сверлил его ледяным взглядом. Отведённая к низу сигарета меж двумя пальцами источала невесомый серый вихрь. Я примерно чувствовал, что сейчас происходило внутри у Обито. Но мою голову распирало духотой, и я уже не мог ни о чём думать. У меня не было желания вообще что–либо делать. Если бы подул ветер, я бы упал в кусты навзничь. Перед глазами всё было отчётливо, но в то же время смазанно. Тело не тряслось, но в то же время я будто всё ниже и ниже припадал к земле.

      –... Того, о ком ты говоришь, больше нет. Я не знаю такого.

Незнакомый парень чуть не рассмеялся от изумления и тревоги.

Двое остальных начали медленно и уверенно продвигаться вперёд, захватывая Обито в некий полукруг.

      –ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ? Ах, вот оно что! Так ты решил идиотом притвориться? Чтож, право, у тебя получилось... !

Как молния сверкнула в небе, так же быстро произошёл удар. Был гулкий звук, смешанный с ответной невнятной реакцией. Обито пошатнулся, зажмурившись и рефлексом прижимая лицо к плечу. Внутри меня что–то откликнулось, но слабо. Очень слабо. Я никак не отреагировал, продолжая смотреть на драку как на нечто обыденное. Я чувствовал, что некая человечность, как песок меж пальцами, ускользает от меня.

Парень довольно потирал кулак, потряхивая рукой.

      –И во–от, о чём это я? Ах да, ты просто прячешься от ответственности за содеянное! Как подлая мразь, ты отрицаешь то, что сделал! А за это придётся ОТВЕТИТЬ!

Он не успел опомниться, как получил следующий удар в шею, ближе к затылку.

      –Не думал ли ты о том, что слепо исполняя какую–то свою мечту, ты станешь причиной СМЕРТИ других невинных людей!? Но нет, ты не думал! Тебе было плевать на всех, так же, как и мне на тебя сейчас!

Ещё один быстрый удар – и он уже лежал на земле, став грушей для битья. Подключились и остальные. Они стали пинать его ногами, пока он молчал, пытаясь сопротивляться. А сопротивляться человеку, которого недавно на операционном столе собрали не пойми из чего, было, наверное, непосильно трудно. Возможно, это был укол совести, когда моё сердце что–то кольнуло. Я понимал, что это заходит слишком далеко, но ничего не предпринимал. Мне стоило только показаться им на глаза, и они тут же бы сгинули под страхом моей защиты или вовсе под страхом ареста за избиение, но у меня не осталось сил. К этому моменту я уже умер. Прости. Я не могу ничего сделать. Прости.

      –Именно по ТВОЕЙ причине она умерла! Из–за ТЕБЯ! Она в жизни ничего плохого не сделала, а ты УБИЛ ЕЁ! У меня больше никого не было, КРОМЕ НЕЁ! Этот взрыв не оставил от неё НИЧЕГО, как и ОТ ВСЕХ остальных жителей Деревни на тот момент!

Этот отчаянный крик ненависти и скорби разрезал ночное пространство. Он заходил даже в недра души, вырезая из неё какую–то часть. Я опустился на корточки, не сводя глаз с неравной драки, бессильно ухватясь за голову. Сейчас в моём сознании тихо звучал “Отче наш“, но могли ли его строки как–то оправдать моё бездействие?

Спустя ещё какого–то десятка ударов они наконец закончили, отдыхиваясь и чуть отходя назад. Обито почти не шевелился, лёжа на земле израненной собакой. Кое–где на его одежде и теле краснели смазанные пятна крови. Ещё минуту злостно и молча смотря на него, главный зачинщик был готов развернуться и уйти, подзывая свою банду. Но вдруг Учиха предпринял попытку присесть, отрывистую и болезненную. Он поднёс испачканную в крови ладонь к лицу, как–то заворажённо осматривая её. Незнакомцы держали свои грязные руки в карманах, хмуро наблюдая за его действиями. А в лице главного из них, даже в темноте я заметил знакомые черты. Это был тот парень, остолбеневший при виде Обито, когда мы шли домой.

      –... Ты считаешь меня слабым, когда я говорю, что Обито Учихи больше нет... Ты думаешь, я прячусь от тебя? ... Но я ведь никуда не убегаю от вас... Я не злюсь на тебя. Вовсе нет... Избивай меня, делай со мной, что хочешь, чтобы вымесить свою злость... Чтобы мне злиться на тебя, нужно хотя бы немного уважать тебя. ...

Незнакомец будто удивился его словам, бегая глазами около его силуета.

      –Хах, ты думаешь, мне нужно разрешение от тебя, на то, чтобы избить? Кем ты себя возомнил, мусор? ...

Он наконец смог сесть, согнув руки на коленях и сложа их в замок. Он смотрел в сторону, на его испачканном в крови и грязных пятнах лице появилась свободная и уверенная улыбка насмешки.

      –Мы с тобой оба мусор. Мы ничем не отличаемся. Что осталось во мне от Учихи? Шаринган? Элементарно цвет волос? Прежние цели? Нет. Во мне ничего не осталось от него, он умер.       Я погубил ту, которую ты любил? Чтож... Может быть, для тебя это откровение, но со мной было то же самое. Я знаю, тебе плевать на это, ведь ты хочешь, чтобы я вернул тебе её. Но именно этого хотел и я для себя.       Ты пришёл избивать меня не один на один, даже зная, что я только встал с койки. Ты всё ещё боишься меня, хотя я даже ничего тебе не сделал. Как–то нечестно, наверное?       Ну что, разве мы с тобой оба чем–то отличаемся?

Он усиленно соображал, не веря его словам. Видимо, они находились ему истиной.

      –... У тебя шрам ...

Обито на миг задумался, после чего, пошатываясь, встал, переведя на него пустой довольный взгляд, от опьянённой придури которого не осталось и следа.

      –Точно... Ты прав... Шрам. То есть, он делает меня собой... Он делает меня прежним мной, он даёт мне не забыть себя. ...       А ты бы хотел навсегда остаться самим собой?

Мгновенье – и зачинщик уже схватился за челюсть, отшатываясь назад.

      –Теперь ты будешь собою всегда!

Его приятели подскочили для ответного удара, но безуспешно отхватили сдачи.

Ситуация приняла совсем иной вид. Теперь уже я наблюдал за тем, как Обито беспощадно избивал и пинал их, сам будучи испачканом в своей же крови, но будучи и в полном забвении. Я понял, что, даже без чакры, он был сейчас настолько же сильным, насколько был сильным во время Четвёртой Мировой Войны. Стоило бы вмешаться, чтобы защитить уже этих парней, но я понимал, что это невозможно. К нему вернулась эта непоколибимая воля и жажда крови, которая поистине ужасала. Если бы можно было описать этот мордобой звериным очерком, я бы сказал, что огромный дикий степной волк без доли пощады рвал на части трёх людей, рыча и завывая неистовым рыком. Его глаза были залиты кровью, его разум был чист, как белый снег, его воля была импульсивной и звериной.

Остановившись, когда все трое скованно лежали на замле, он немного отошёл назад, хватая ртом свежий ночной воздух. Отдышавшись, он громко и искренне засмеялся, закидывая голову назад, засмеялся с видом ребёнка, которого рассмешили забавной шуткой. Этот смех был ужасающим, он был злорадным, хотя на самом деле был совершенно лёгким. Его голос был чист и откровенен, его разум будто светился истиной, его злость была святым пророком и божьим наказанием.

      –Идиоты! Вы идиоты! Вы так и не поняли! Мы одинаковые куски мусора, мы равны перед Богом! Ему плевать на нас! Ха–ха! Бо–оже мой! ...

Он схватился за голову, улыбка удивления и просветления не сходила ни на секунду с его лица. Он стал ходить небольшими кругами, будто пытаясь до конца осознать всю правду, сказанную им.

Я почувствовал это озарение, которое источалось из него. Он будто стал святым, будто стал праведником. Сейчас его никто не мог понять, и он сходил с ума от человеческой глупости. Именно сейчас мне наконец действительно захотелось подойти к нему, подойди к нему и наблюдать вплотную за тем, что дальше он будет изрекать...

Он достал новую сигарету, подобрал валяющуюся на земле зажигалку, огонёк пламени на секунду вспыхнул ослепляющим светом, тут же погаснув, закурился слабый дымок. Он поднёс сигарету ко рту, вполоборота повернулся к лежащим, осматривая их довольным забвенным взглядом. Они тихо кряхтели, а те, кто уже сел, пятились от него назад. Они чувствовали ужас, утирали кровь с лица, хватались за искалеченные части тела, отводили взгляд от его хищных весёлых глаз.

      –Ну что? Беги же. Я буду непременно ждать того дня, когда сяду в тюрьму. Спасибо вам, правда... Я никогда вас не забуду.

Казалось, он забыл о всей своей боли, забыл о крови на своём лице, сконцентрированно глядя на испугавшихся парней. Они переглянулись между собой, после чего впопыхах встали на ноги и убежали, сломя голову. Обито спокойно смотрел в их сторону, не шевелясь и не трогаясь с места. Дымок тихо вился около его лица, придавая ему ещё более равнодушный и зловещий вид.

Дикий интерес пробудил во мне чувства. Мои ноги наконец пришли в движение, я смог почувствовать свои конечности и смог управлять ими. Смотря на него с искренним любопытством, я выплыл из–за кустов, приближаясь к нему. Он неподвижно стоял на месте, всматриваясь вдаль.

      –Видел, да? ... Ты видел блеск в их глазах, когда я избивал их? А видел ли ты мой блеск, когда они меня избивали?

Ещё не полностью отойдя от своей обезвоживающей и удушающей комы, я пытался вновь ощутить этот мир, выходя из некого потустороннего загробного мира. Я непонимающе осматривал его, пытаясь понять, но никак не мог найти и единой зацепки, которая бы помогла мне.

      –Они... Были в ужасе... Отчего было их глазам блестеть?

Он выдохнул серым дымом в смешке.

      –Так я и думал... Ты тоже ничего не понял... Вы все не можете принять тот факт, что мы все просто куски дерьма, и что мы одинаковые... И ты? Ты всё ещё думаешь, что ты слуга Деревни? Да. Ты всё ещё чувствуешь себя им, ты всё ещё убиваешься по этому поводу. Какаши... Ты так и не понял ...

Его слова доносились будто откуда–то из вышины, приглушённые и невнятные, запредельные и безумные, и я не мог втиснуться в их восприятие. Постояв пару минут, докуривая сигарету, он откинул её в сторону, поспешно отходя от меня на метр и принимая стойку готовности.

      –... Хорошо, хорошо... Я покажу тебе... Нападай на меня.

Я недоумевал его словам, недоумевал тому, что он осознал, что он принял для себя, что он чувствовал. После этой драки в нём что–то переменилось, его взгляд действительно стал блестеть, также, как он блестел в детстве от своей мечты стать Хокаге. Меня это напугало.

Что же ты понял? ... Кем же ты стал? ...

      –Зачем мне бить тебя... ? О чём ты? ...

В один миг к моим ногам будто ударила молния, нагревая до красна всё пространство рядом с собой.

      –ИДИОТ! ПРЕКРАТИ НЕСТИ ЭТУ ЧУШЬ! ТЫ ЧТО, В САМОМ ДЕЛЕ, НЕ ХОЧЕШЬ ИЗБИТЬ МЕНЯ? У ТЕБЯ ЧТО, НЕТ ПОВОДА ДЛЯ ЭТОГО?

Я потерял дар речи. Предо мной вырос тот волк, которого я боялся, которого я находил в нём. И сейчас этот волк готов был порвать меня на части, он вырвался на свободу моей паранойи, когда я гадал, когда же он нападёт на меня.

      –Но... У меня нет повода бить тебя... Разве... Мы тогда всё не решили на Войне? ...

Он посмотрел на меня своим самым уверенным взглядом, который только мог быть у него.

                  Хочешь сказать, ты                                     простил меня?             Хочешь сказать, я простил тебя?

Что–то в моей душе кануло вниз нестерпимо тяжёлым валуном, осознанием придавливая меня к земле.

Я всё это время полагал, что только он хочет отомстить мне лучше. Этими мыслями я, не зная того, скрывал своё желание мести. Я наконец почувствовал, что что–то открылось во мне, я обрёл шестое чувство.

На самом деле всё это время нам обоим хотелось сказать друг другу всё, что мы чувствовали. А той битвы на Войне нам явно не хватило.

Я почувствовал в себе некий прилив адреналина. Ладони будто сами облачались в кулак, тело само приняло боевую стойку готовности.

      –... Кажется... Теперь я понял, что ...

Режущая, распираюющая жаром боль ударила в лицо, заставляя зажмуриться и закрыться руками. Я чуть согнулся, осознавая, как быстро произошёл этот удар. Тут же я ощутил тупой удар коленом в живот, в район чревного сплетения. Боль тут же распространилась по всему телу, раздражая и охватывая душной сетью спазма. Это заставило меня согнуться ещё сильнее, уже близко над землёй, придерживаясь о неё правой рукой, а левой ухватившись за место поражения. Я совершенно не был готов к этим ударам, и неподготовленное тело обмякло от невыносимо распирающих ощущений. Я почти пришёл в себя, распахнул глаза и заметил, как Обито глядит на меня совершенно довольно и выжидающе.

      –Ты чувствуешь? Ты чувствуешь это? Эту боль? Не говори, что тебе неприятно, потому что это не так! Почувствуй, как она разливается по тебе, как она заполняет тебя, как она выбивает из тебя всю дурь! Ты всё ещё не понял!?

Я стёр с маски обильную струю крови, которая лилась из носа. Я тревожным взглядом смотрел на испачканную в ней перчатку на подрагивающей руке, смотрел и внимал, что мне дала эта кровь. На удивление, никогда не показывая мне этого раньше, она вырисовывала совершенно прекрасные смазанные черты, по краям рдея концентрированными тёмными сгустками. Что это? Что это за язык? О чём это говорило мне?

И на секунду я вдруг почувствовал, как мне стало легче. Я почувствовал, как физическая боль затмевала во мне душевную. Я опустился на землю, пытаясь совладать с головокружением, но тут же получил толчок ногой в грудину, заставивший меня окончательно упасть на землю. Он не останавливался, продолжая избивать меня.

Пребывая в бессильном скованном положении и чувствуя каждый удар, толком даже не успевая на него отреагировать, тут я понял, что до этого момента в моей жизни ничего не имело значения. Я понял, что боль всё это время была моим исцелением, что я всё время воспринимал её как мучение, а нужно было наслаждаться ею, нужно было отдавать ей всё своей тело на растерзание. Я почувствовал своё тело неимоверно испачканным в грязи, песке, крови и боли, но именно в это время моя душа парила где–то в небе, оторвавшись от земли. Это забвение, будто эйфория, охватывало меня целиком, доставляя истинное удовольствие.

      –Ты чувствуешь это!? Не говори, что не понимаешь... Это наслаждение, это окрыление, это правда!       Ты всё ещё считаешь, что бог любит нас? Ты считаешь, что ему не плевать? Идиот! Вы все идиоты! Богу всё равно на нас всех! Мы с тобой ничем не отличаемся, мы равны! Значит, ничего не имеет смысла! Почему ты думаешь, что ты всё можешь контролировать, если даже бог не может!? Ты всё ещё считаешь себя слугой Деревни!?

Я широко распахнул глаза, внимая каждому его слову. Меня осенило. Я понял, о чём он говорил. Мы действительно ничем не отличаемся с ним. Мы одинаково совершали ошибки, одинаково любили, одинаково избивали друг друга, одинаково ненавидели. Теперь любая проблема не имела смысла. Пускай эти подготовления к должности Хокаге пропадут пропадом, пускай меня с позором выгонят из Резиденции, пускай из Деревни, только что с того? Что изменится? В чём смысл? Где всё это время была какая–то цель в жизни? В чём она заключалась? Какое поведение всё это время было правильным, чьё мнение было самым значимым и справедливым? Мы все равны. Мы одинаково глупы, мы одинаково ничтожны, мы одинаково не имеем смысла, у нас нет цели в жизни, потому что никто не знает смысла в существовании. Единого смысла в жизни не существует, ведь людей слишком много. А если для кого–то отдельного есть свой смысл жизни, то он слишком субъективен, а значит, объективно смысла жизни не существует.

Я настолько ушёл в себя, что только сейчас почувствовал, что он перестал избивать меня. Всё тело ныло, оно всё горело огнём, его сжимал нестерпимый спазм... Но в первые за всю мою жизнь мой разум был чист. Я не чувствовал укора к себе, я не чувствовал своих страхов, я не чувствовал никакой вины и переживаний. Я чувствовал лишь забвение, осветлённость разума и вознесение души.

Собрав мыльность перед глазами в цельную картину и отряхнувшись от опьянения потери в пространстве, я кое–как поднялся с земли, и, хромая, подошёл к нему, ухватываясь за его правое плечо, как за опору.

Я оттянул маску с лица, чтобы перестать захлёбываться в своей же крови, жадно хватая воздух.

      –Я понял... Я понял тебя... Мы не особенные... Мы – никто... Мы всё это время были равны и одинаковы... В жизни нет смысла, так зачем так упиваться и ужасаться горем ...

Он блестящими глазами во мраке ночи смотрел на меня, внимая моим словам. Только он хотел что–то сказать, как тут же получил по своей шее костяшками пальцев, издав протяжный наигранный шок.

      –Ау–у!

Он отошёл назад, зажимая ладонью горячую сонную артерию, и, всё также улыбаясь, всматривался мне в глаза.

      –Хорошо... Но нужно ещё.

Мы по–настоящему разозлились друг на друга, как две бездушные дикие собаки, сцепясь в драке. Мы получали всё новые и новые удары, тяжело дышали и со всей ненавистью и удовольствием в глазах смотрели друг на друга, радуясь каждому полученному и отданному друг другу ушибу.

Я чувствовал себя сумасшедшим. В тихом мраке ночи не было слышно ни единого звука, кроме звуков нашего мордобоя и исцеления, ни единой души, кроме нас двоих. Сейчас мы отчётливо понимали друг друга, проникая в сознания и читая мысли. Мы избивали друг друга за все наши неудачи, за все неправильные поступки, за всё то, что нам не нравилось друг в друге.

Я понял, что очистился. От прежних мыслей о духоте переживаний, о хвате тревоги, о нелюбимой работе, об игрушке госудраства не осталось и следа. Всё это Обито вытряс из меня, боль без остатка поглотила все мои страдания, очищая мой разум. Я наконец наслаждался жизнью, я вспомнил те времена юности, когда с удовольствием избивал на миссии каких–то преступников и понял, почему это доставляло мне так много животного удовольствия. Общество сказало бы мне, что это в порядке мужских вещей, что так и должно быть, но я больше не слушал бы. Я отказался от всех посторонних мнений, я полностью отгородил их от себя, я больше не старался никому угодить. Я старался быть только самим собой, я наконец принял себя. А когда это произошло, я смог сделать главное. Не имея в руках никакого оружия, одной мыслью я умертвил того чёрного волка, который был олицетворением моих животных истязаний. Он пропал, и я больше ничего не боялся. Я был открыт для всего, я говорил всему «да» и не обращал ни на что и ни на кого внимания.

Вцепившись ему в волосы, я поднёс его лоб к с своему, чуть ударившись, как баран.

      –Обито, ты... Ты изменил мою жизнь в худшую сторону... Что же ты наделал...       ... Спасибо тебе огромное.

Он скалился в улыбке, потянувшись рукой к моему горлу, но найдя в себе остатки сил я перехватил его намерения, цепляясь за неё. Мы ещё минуту пытались перехватить инициативу на своё сторону, но, не сумев перебороть друг друга, сползли на землю, упёршись в неё коленями.

Мы поняли, что это некий финал нашей схватки. Я не знаю, сколько она длилась, я совсем потерял счёт и осознание времени. Но теперь, когда запал нашей ненависти друг к другу наконец иссяк, когда мы вычерпали из себя всю злобу, тем самым открыв наши души и очистившись, наше прекращение драки вряд–ли можно было назвать прощением, скорее, это был конец нашего накопившегося негатива. Как бы я хотел, чтобы этот негатив был рогом изобилия. Я бы безумно хотел избить его и ещё раз, когда для этого будет повод, ведь ни я, ни он не будем против.

Возможно, разбитым носом и идущей из него кровью, протёртыми в дыры местами ткани и ушибленными конечностями, бредовыми мыслями о вознесении я пробил дно. Но, это было неважно. Это не имело смысла. Имела смысл лишь боль, и она стала моей реабилитацией.

Мы не спеша поднялись с колен, опираясь друг на друга руками. Посмотрев на небо, черноту которого невозможно было отграничить горизонтом, ночь наконец тоже засияла предо мной. Она была совсем не мрачна, совсем не уныла, она совсем не отягощала меня, не тянула вниз ко дну, как несколькими минутами ранее. Она стала для меня одной большой грудной клеткой, позволявшей мне вдохнуть настолько глубоко, что я смог распространиться на окрестности домов, зайти на деревья, на кусты, лечь на тёмный воздух, распластаться на ночном небе. Руки сами поднялись в воздух, восхваляя праведность бескрайней ночи. Приятно стало не только от осознания свободы, но и от наслаждения жизнью, пропитываясь каждым вдохом ночной свежести.

            Аа–ха–ха–ха! Хаа–ха–ха!

Я смутился и обернулся назад, увидя Обито, показывавшего на меня пальцем и державшегося за живот. Он смеялся совершенно искренне и с иронией, громко и отчётливо. Я смотрел на него с неким смущением, но вскоре его смех пробудил во мне ответную реакцию. Я зажмурился, расплываясь в такой же улыбке, полной осознания и простоты. Никогда ещё смех не открывался для меня с такой стороны, с такой надменной и высокой.

Мы направились домой, шёркая о песок дорожки ногами и стараясь не падать. Мы шли будто по тёмному тоннелю, в котором глазки звёзд меня больше не утешали. Они стали пустыми и безразличными мне, не означавшими более никакого ”спасения“ от зыбких песков тёмной ночи. Всё вокруг будто стало ненастоящим, не имеющим смысл, напрасным и смехотворным. Позади не было слышно никаких шагов, казалось бы, недавно приближающейся смерти – она испугалась крови и сбежала. Всё тело внутренне неприязно содрагалось при каждом лишнем движении, но мне было всё равно. Казалось, в голове у меня совершенно пусто, там даже ветра не гуляло, не говоря уже об истязаниях. Может быть, я уже умер? Может, это и есть Рай, – или я всё же отправился в Ад? – где от страданий не осталось и следа? И, тогда, мы оба умерли. Раз уж так, то пускай так и будет.

Мы доковыляли до пустующей квартиры, мрачной и безмолвной. Впервые входя домой, я не ждал радостного лая, ибо не хотел. Эти пустота и тишь наполняли внутреннюю полость таким же вакуумом, наконец давая мне обрести свободу.

Я не стал включать свет, пройдя в комнату. Лишь лёг на кровать, всё в этой же грязной форме, выдыхая и глядя в потолок.

Послушай–ка я. Что будет с того, если однажды твоя любимая вещь испортится? Это лишь вещь. Как эта масса может повлиять на всю суть? Как она может чем–то опечалить, чем–то задеть твоё духовное состояние? По сравнению с тем, к чему тебя могут привести твои мысли по ночам, это покажется глупостью. Может, этого мира вообще не существует, и нам следует относиться ко всему гораздо проще? Если всё до невозможности усложнять, можно прийти к выводу о том, что на самом деле всё изначально было на поверхности.

Он молча лёг на спину рядом, заразясь действием разглядывания потолка. На наших лицах и руках ещё оставалась небрежно размазанная кровь, конечности всё так же ныли, голова порой кружилась, что заставляло ненадолго покидать реальность. И совершенно не было какого–либо чувства стыда или примерения пред друг другом. Мы были исчерпаны до дна и наконец спокойны. Это то, чего нам так не хватало все эти годы. А ведь, мы всё думали и думали, как же нам наконец выразиться пред друг другом? И ответ всё время был очевиден. Подраться.

Он вдруг стал расспрашивать меня, и наш диалог будто тянулся куда–то в бесконечность, размеренный и крылатый, безмерно широкий и всеохватывающий, пока мы лежали где–то на уголке вселенной, где–то совсем высоко и вдалеке ото всех.

      Какаши? Что есть для тебя самое                         главное?

      Самое главное? ... Я и не знаю                               теперь ...

            Ну–у... Если раньше главным, условно, были правила и Деревня, то что                         сейчас?

      М–м... Я не чувствую ничего сейчас. Перечисленное тобой сейчас для меня не имеет и капли смысла и веса.                         Хотя, ты это итак уже понял.

      Ага. Ну так что? Быть может, это теперь главное – мир в твоей квартире, твои собаки, ты сам? Или это – сходить с             ума от нового осознания?

      Думаю... Ничего из этого. Я просто перестал чувствовать вообще что–либо, я не ощущаю себя в этом мире, я где–то                         за рамками.

      А там, где ты сейчас, там есть бог?

      Сложно сказать... Сложно сказать, есть ли тут вообще что–либо. Но если бы он был тут, я бы чувствовал какой–то       долг пред собой. Но этого нет.

            Спасение отягощает долгом?

                  ... Да... Да. Именно так.

      Значит, спасение ограничивает тебя рамками, то есть ты не свободен. Любая надежда в спасение, то есть на самом деле то, что у тебя в голове, оно будет ставить тебя в рамки, отнимая у тебя свободу. Там, где нет свободы, может ли присутствовать счастье? Можешь ли ты сделать себя счастливым, пока будешь                   верить в лучшее?

      Нет... Но как тогда избавиться от собственной головы, от собственных             мыслей, ради получения                                     свободы?

      Перестать думать об этом, направляя свои мысли в другое русло, перестроить себя. Опровергая спасение и надежду, можно получить свободу,                   можно достичь своей цели.

                  И какова цель?

      М? Цель? Ах, не–ет, это не та цель. Это лишь мелкое хотение, возможно                   даже мимолётное.

      Постой... Это разве не нечто огромное и маячущее впереди, как                   ослепляющий маяк?

      Приведи мне пример того, что можно назвать такой настолько огромной целью, предстающей светом                   большого маяка.

      Собственное счастье в полной                               свободе.

      Ах, оно... Чтож. Да, возможно, это единственное, с чем можно сравнить его свет. А если брать что–то другое? Это несопоставимо. Значит, есть ли смысл в том, чтобы угождать другим людям, выбирая не себя, то есть не собственное                         счастье?

            Получается, мы слишком                               эгоистичны.

      Пускай люди обижаются на слово “эгоизм” сколько угодно, но, выбирая не себя, а других людей, мы никогда не                   придём к своему счастью.

                  Значит, любви нет?

            Почему же? Ты очень самоотвержен... Любя кого–то, нельзя отдавать всю любовь другому человеку, нужно оставлять любовь к себе в таких же количествах, иначе счастья не будет,             а что за любовь без счастья?

                  А что есть счастье?

      Выбор себя. За выбором себя последует лёгкость и трезвый взгляд, позволяющие обрести всё то, что ты             можешь назвать счастьем.

      И что есть счастье для тебя, Обито?

                  Моя вольность.

            Что ты имеешь ввиду под вольностью? Пить пиво и курить, назло                         врачам?

      И это в том числе. И вообще, вольность есть признак бытия человеком. Без вольности ты лишь собака на привязи и в наморднике, лишь обучаемое животное. А что есть счастье для тебя? Ты так и не ответил, что для                   тебя главное.

      ... Я думаю... Главным всё это время являлось это осознание, с пути которого мне бы не хотелось сходить. Видимо, я всё время был в поиске. Ну а моё счастье сейчас – лежать и не вставать.

      Это правда... Ты действительно так думаешь... Наши счастья одинаковы. Быть в моменте любого временного промежутка дня, просто радуясь удобному положению в кресле или беззаботному бардаку на рабочем месте – это и есть счастье. И что ещё нужно?                   Всего навсего.

      Значит, всё глобальное не имеет                               смысла?

      Красота, тот же смысл, в глазах смотрящего. Что есть глобальное? То, что затрагивает уж точно не тебя одного, вбирая в себя какое–то множество общества, обязывая тебя той или иной ответственностью. Если в этой массе точных людей тебе захочется хотя бы на миг раскрыть ту свободу, которую тебе хочется чувствовать всегда, и которая придаёт тебе счастье, то вероятнее всего это помешает их точным работам, они станут косо смотреть на тебя или отчитывать, или вовсе скажут: ”Не веди себя так на людях, пожалуйста. Мы здесь занимаемся умными и важными вещами.“ Согласишься с ними – начнёшь терять волю к жизни, откажешься – они сами отвернутся от                   тебя, выгнав.

      Получается, открыв людям свою свободу, они не поймут и испугаются?             Придётся носить маски                               ”обыкновенности“?

      Далеко не все не поймут твоей свободы, пускай даже таких будет гораздо меньше, чем испугавшихся. Мы, например, сейчас не боимся ничего, говоря друг другу абсолютную правду без каких–либо удушающих масок нормальности. И мы оба не знаем, почему мы настолько уверены в искренности друг друга, но о другом мы и думать не можем. Нам нет смысла врать друг другу, особенно сейчас, когда всё осознание лежит на поверхности.       Говоря о самом понятии нормальности... Это лишь нейтральная полоса поведения в обществе, абсолютно бесцветная, прозрачная и бесвкусная. Само понимание этой ”нормальности“ как что–то нормальное звучит трезво в рамках общества, но, выйдя за его рамки, это превращается в абсурд. Нормально быть серым, неопределившимся между несколькими разногласиями, упавшим на колени пред другими только ради того, чтобы они правильно поняли, приняли, полюбили тебя? Определённо нет. В первую очередь нужно полюбить себя. Если ты хочешь достигнуть всеобщего признания, изощраясь всеми возможными усердными методами, но имея ненависть к себе и принижение от самого же себя – хоть в порошок сотрись, люди ни за что не полюбят тебя и не начнут ставить тебя хоть в какие–то рамки. Возможно, ты вызовишь у них лишь какое–то подобие эмпатии, но по сути своей это будет лишь жалость, какую обычно вызывает хрупкий, больной котёнок. Посеяв в себе плохое отношение к себе, люди будут чувствовать это, и, сами того не замечая, относиться к тебе, как недоразвитому.

            Тому, кто будет любить себя и       уважать, вряд–ли уже понадобятся                   мнения других людей.

      И за это, думаю, можно отдать должное обществу, пускай может даже беспросветно глупому, ведь, воздействуя на нас своими мнениями и замечаниями, мы крепчаем, и впоследствии нам уже не нужен никто, ведь у нас есть мы сами. Эгоизм ли это? Пускай они называют это так, как хотят. Если общество считает любовь и уважение к себе эгоизмом, то они – самое настоящее зло из преисподни. Ведь кто и что по–настоящему сделает нас счастливыми? Только мы. Только мы знаем, чего мы на самом деле хотим, и может ли это быть чем–то плохим? Если в обществе, где каждый друг друга должен поддерживать, внезапно не найдётся места тебе – у кого ещё искать эту поддержку и заботу? Только у самого                         себя.

      Так есть ли чистая любовь на самом деле, между как минимум двумя людьми, без примесей презрения и                         принижения?

      Чтож... Настолько кристально чистая – вряд–ли, но всё же нельзя полностью отрицать её существование. И потом, если бы все старались довести своё умение любить до идела, превращая его в “правильное” и точное настолько, что оно бы уже перестало быть их настоящим чувством, будет ли это вообще честно по отношению к другому? Ведь по большей части это                         будет уже ложь.

      И всё же, несмотря на всю любовь к себе, порой хочется почувствовать её и от кого–нибудь ещё. Одиночество будет             преследовать нас всегда?

      Обретая что–либо, впоследствии неизбежно захочется получить чуть больше. И что с того? Хочешь – так бери. Что касается одиночества – возможно, его дыхание в спину неизбежно, и навсегда чувство одиночества потерять невозможно. Ну а к тому, кто думает больше всех, одиночество будет приходить чаще всего, ведь оно может быть вызвано совершенно разными источниками, будь то непонимание со стороны окружающих, несходство во вкусах, банальная усталось от рутины.

      Быть может, природа заложила в нас тоску по любви со стороны других людей, для того чтобы мы продолжали       род, как любое здоровое животное?

      Чтож... Думаю, это так. Но не нужно из–за этого винить рыбу за то, что она когда–то вылезла на сушу, а теперь мы вынуждены страдать и всё в этом духе. В конце концов, она жила в своё удовольствие, и мы тоже должны жить в                   своё удовольствие.       Не знаю, стоит ли бороться со своим животным началом в попытке перестать нуждаться в заботе других, но совсем превращаться в зверя точно не нужно – всё же человек достаточно разумен для того, чтобы хотя бы на немного, но возвыситься перед остальными животными, задумываясь о бытие живого. И опять же, разве для твоего отказа от разумного человеческого преобладания рыба вышла на сушу, захотев изменить свою жизнь в лучшую сторону? Для чего? Чтобы в итоге оступиться в своём умственном развитии, снова став обычным животным? Это противоречит не столько какому–либо стремлению к интеллектуальному развитию, сколько самой природе, ведь её главный устав заключается в эволюции, что даёт лучшее приспособление к меняющимся                   условиям среды.

      Но в чём весь смысл какого–то развития? Куда это в конечном итоге приведёт, чего мы добиваемся путём становления всё лучше и лучше, если в конечном итоге в один день наступит                   конец света?

      Ты ведь сам сказал – люди эгоистичны. Они стараются по большей части лишь для своего временного промежутка жизни, пускай даже говорят, что: “В будущем станет гораздо лучше.” Но какое им дело до того момента времени, когда их кости уже будут гнить в земле? Нужно жить здесь и сейчас, выбирая себя. Вот и всё. А что случится,             то пускай и случится.

      Обычно страх неизвестности пугает людей. Ты не боишься этих слов о неизбежном наступлении каких–либо             изменений в твоей жизни?

      Я думаю, нет смысла в таком страхе. Не нужно тратить время и силы на переживания, лучше потратить их на что–то действительно стоящее. Тебя вот–вот выгонят с работы за долги? Пускай, ищи новую работу. Твой близкий человек скоро умрёт от болезни? Да, это не может не вызывать горечи, но это не означает, что нужно лечь на пол и умирать. Потрать лучше свои силы на то, чтобы вспомнить все хорошие моменты, проведённые с ним, скажи ему правду, расскажи ему о своих чувствах к нему. Мы итак все неизбежно умрём, и когда это для кого–то было откровением? Да, грустно, выплесни свои негативные эмоции наружу, но от твоих слёз смерть никуда не уйдёт. Она итак каждый день маячит рядом с нами, просто мы думаем, что: “Это же совершенно обычный день, что может пойти не так?” Абсолютно всё, что угодно, что может тебя убить, хоть зачастую шанс и                               маленький.

      Ты говоришь о том, что нужно радоваться своей жизни и каждому                         прожитому дню?

      На самом деле, это совсем необязательно. Ненавидишь свою жизнь – хорошо. Хочешь убить себя – ты в абсолютном праве думать так, ведь это твоя жизнь. Нет, совсем необязательно любить свою жизнь, но тут встаёт другой вопрос – почему ты её не любишь? Очевидно, это как–то связано с твоей самооценкой, с твоими приоритетами в жизни, ожиданиями от самого себя. И отсюда есть два пути – остаться в этом болоте, проклиная весь этот мир, либо же – отбросить все свои ожидания, тревоги, надежды, веру в спасение и всё в этом духе, и тогда жизнь покажется тебе игрой, в которую ты играешь просто ради интереса и ради какого–нибудь забавного достижения. Но и первый, и второй пути – это всё же пути, самолично выбранные людьми. Мы не можем осуждать кого–то за какой–либо поступок, не вписывающийся в наши понятия, потому что мы не можем управлять другими людьми. Тебе дана в распоряжение одна       жизнь, и это только твоя жизнь.

      Ты ведь стал теперь играть в       жизнь, а не выживать в ней, как раньше?

      Да. Абсолютно так же, как и ты.

      Игра в жизнь – вольность, а вольность – твоё счастье. Ты счастлив       сейчас, разговаривая со мной?

      Определённо. Мне стало очень много чего нравится, по сравнению с тем периодом моей жизни, когда я выживал. Мне нравятся грязные лужи от дождя, перемешанные с песком. Нравится тёплый рассеивающийся свет настольной лампы, который люди используют для себя. Нравятся небрежные мятые складки на одежде. Более того, мне даже стал нравится ты. Позади меня больше нет ничего, что бы                   меня сдерживало.

      Тебе нравится быть рядом со мной?

            Да. Так же, как и тебе со мной.

      Что бы ты хотел сейчас сделать?

                  ... То же, что и ты... ?

                              ...                   Нет. На этот раз – нет.

Какая–то грань вселенной пошатнулась вдалеке, отрываясь от всего тёмного стержня и изоблачая переливающиеся внутренние стороны. Это ощущалось бы прежним мной как безумство, смятение и неправда, но сейчас этот танец дальней вольности представал пред мной завораживающим, притягательным и волевым актёрством, отбрасывающим всевозможные сомнения и ненужные думы.

      Какаши. Мы только что признались             друг другу в любви, а ты и не                               шелохнулся.

      Хм. Мне хорошо, Обито. Я не чувствую своего тела, меня нет здесь,             конечно я не шелохнусь.

      Тем не менее, ты чувствуешь свои мысли и эмоции, пускай и размыленно.

                              Да.       Всё прекрасно... Всё так красиво...