Я обещал умереть в апреле, но я умер в декабре

Сам не понял, как это вышло. Ты уж прости меня, малышка. Мы только обручились, а теперь тебе суждено стать вдовой, понимаешь? Похвастай перед своими подругами- ты прожила половину их жизни, даже не думая. Я и на том свете остаюсь самодовольным, самодуром- буду вольным! Я здесь долго могу распинаться, но постараюсь рассказать тебе, Бог, вкратце. Солнце пешее слепит мои глаза. Но я лежу в гробу, мне не страшна тишина. С вершин Олимпа, наблюдаю за тем, как я влип там, смотрю и боюсь оступиться, но тут ко мне заглядывает редкая птица. Мой злой воробей. На редкость- пришёл. Весь растрёпанный, бежал, словно с помолвки, (надеюсь, расторгнутой), пуговки расстегнуты, я не вижу кнопок, развязался шнурок-поделом ему. Мои глаза закрыты, а как хотелось б открыть их, чтобы улицезреть, как твои изумруды крошатся в лапки твоей живой рыжей кошки в паскудные и нелепые женские кольца. Тебе плевать. Я это вижу. Как я польщен, но тебя я не слышу. Стучу по стеклу, или что это такое, прозрачное и злое- не даёт мне услышать, что бормочешь ты мне, Бог, слышишь, он мне говорит, не тебе! Не подслушивай! Подслушивать все равно, что мешать суженому! Все равно, что грешить своим же заповедям. И все же я не слышу. В ушных раковинах затычки из костей. Твоё имя, Гарри, на моих губах застыло непорочно. Остолопом, пламенем. Чем-то безумно безбожным. Разреши заглянуть в твою душу и в мысли, вкусить то отчаяние, что принесла моя смерть, нечаянно. Ты тяжело дышишь, твои щёки оранжевые, пунцовые от холода моего тела. И зимы. Но что тут зима, когда твоя любовь- сгорела? Ты проклинаешь, что я умер в декабре и во время мирового голода. Разворачиваюсь спиной- не могу смотреть и не дрожать от холода. Как мне не чувствовать? Не должен же я уже чувствовать, но все-таки чувствую! Душой. Сердце в пятки. Или куда-то под землю, качать кровь, как плодовитые корни, но они не оживут- я проклят. Ты целуешь мои губы и заставляешь прессу гореть, мою невестку-вдову нервничать и отдирать тебя от мертвого меня, она просит не осквернять и так уж проклятое дитя Бога. Дитя Бога. Что ты мелишь, женщина? Я отступник церкви, потому Бог самолично устроил мне концерт тут. А ты все стоишь. Поттер. Молчишь. Языком слизываешь с губ ощущение моих губ. Чувствуешь вкус? Вероятно. Потому ты тянешься обратно? Синие губы мои трескаются под напором рыдания. Я никогда не видел, чтобы так целовали, отчаянно. Ты сминаешь их так трепетно, так нежно, что моя душа тает, как весною снег. Люблю тебя, любил бы, но мне грозит суд, суровее, чем тот, где ты спаситель, подарил мне пару лет милых сновидений. Это божий суд, неверующее око, оно зреет в мою спину, я ее чувствую- под гробом. Ты уйдёшь, любимый, ты пойдёшь по земле из грязи и пыли, из павших людей и меня. Не приходи сюда больше, мой милый. Я чувствую себя с тобой ещё дальше, чем мы были. Я над тобой, ты подо мной. Но мы разделены душой. Ты целуешь меня долго, безнадёжно. Тебя уже не отволакивают и не пихают локтем. До тебя больше не достучатся- ты покинут. Своим верным, строптивым мной. «Малфой» на гробу выгравировано золотыми красками. А ты любуешься на мой белый лоб, как на жену. Мои руки медленно обволакивают в фату. Я обещал тебе умереть в апреле, клялся прийти к тебе в сентябре. Но в ноябре, в стоге сена и пыли, ты достучался в мою дверь, но теперь я умер. В декабре. Я открыл тогда тебе, только чтобы хлопнуть дверью так, чтобы вместе со штукатуркой рассыпалось и так разбитое сердце- во мрак. После этого ты не приходил. Я ночами скучал. Целовал твои картины и краски на глазах. Я рисовал тебя в разных осенях- в первой ты был, как будто во сне, но поздней-поздней осенью, двадцать седьмого-восьмого, ты все-таки пришёл ко мне. А я хлопнул перед тобой дверь. Та последняя поздняя осень проносилась передо мной. Я помнил, как дождь моросил, как я жался в простое пальто, морочил голову своими вопросами: «как же дела у него?». Твой испуганный взгляд. Не нарочно ты посмотрел за спину. И увидел ты картину. Ныне перед тобой галерея. На льняных холстах- твоя шея. Изогнутая и обрамлённая в следы моей долгой любви. Я любил тебя целую вечность. С апреля по май, с мая по жизнь. Я влюбился в тебя где-то осенью. Твои слова ранили очень. В печень. Лопнули почки. Я старался, но не придумал причины сказать тебе что-нибудь лучше, чем то, что я мечтаю, чтобы тебя все бросили. Ах, если бы тебя бросили! Я бы пришёл к тебе позднюю осенью, нарисовал бы во весь портрет изображение моей любви к тебе. Да, моей любви к тебе. Он бы никогда, никогда не стирался на твоей шее! С каждым днём был бы все здоровее. Я смотрю с небес на землю и так мечтаю вернуться назад. Ожить и спуститься с плеяд. В твои нежные руки, дрожа. Гарри, не проводи по щекам, твои пальцы давно замёрзли, а мои губы больше не шепчут тебе козни. Они так и ждут поцелуя ещё. И ты целуешь ещё. Все молчат. Даже священник смолкает. Его свеча давно угасает, словно Бог сходит с ума. Тихий вечер, чистое небо, а в глазах твоих- стена Плача. Я бы долго любил тебя. Долго. Всю осень и зиму. Летом под солнцем и весной под дождем, я расцвёл бы. Прекрасная не угасающая частичка «бы»! Она на моих листах, и в твоих глазах сверкает «бы»! Я люблю и клянусь, я буду. Я смотрю на тебя свысока, но чувствую, как внизу разлагаюсь и тухну. Я сгнию в деревянной коробке, через которую меня обязательно прогрызут лисы и волки. Ты подарил мне целую жизнь. Беспредельных мечтаний, желаний в полночь. Я раньше часто звал тебя ночью. Когда фитиль догорал и я оставался во тьме. Совершенно один. Мой герой, увы, слишком поздно. Забирай свой четный букет. Лучше бы дарил по понедельникам розу и целовал жену каждый день. Но ты ее не поцелуешь. Больше никогда и ни за что на свете. Тебя всегда пугали дети. Проколи же ей живот ножом. Дьявол сразу передал это тебе на ушко. Проклятая, проклятая тушка! Я проклинаю его за то, что передаёт то, что не то. Но ты услышал его. Посмотрел на меня. И дал бы пощёчину. Если бы бортики гроба только позволили. Я мёртв, Поттер. Грезись ты мечтами! Перестань проводить по мне замёрзшими губами! Обними же океан, и жену, детей новорожденных. И забудь меня, Поттер. Забудь меня, мёртвого.