Призрачный лягушонок

— Ну же, вылезай… Почему ты постоянно от меня прячешься? — мальчик смотрел в пустой колодец и на разбитую миску, под которой спряталась коричневая пятнистая лягушка.       Он отошёл от каменного круга к дереву, обходя его со всех сторон, пока не нашёл достаточно длинную палку. Мальчишка тут же её схватил и побежал назад к колодцу. Увы, палочка не была столь длинной, чтобы достать до миски. С какой стороны он бы ни подходил, ничего не получалось, быть может руки слишком короткие?       На дворе было лето, достаточно тепло и солнечно. Обычно в такие дни двор был полон: взрослые гуляли со своими детьми, дети со своими игрушками, иногда даже какие-то старушки со своими маленькими собачками, что вечно спорили со старушками, у которых были кошки. Это место будто бы ожило, но мальчик этого не замечал, он по прежнему пытался достать палочкой до миски.       Нет, не получится, разве что самому туда залезть. В принципе, кого волнует, чем он тут занимается? Дети, они такие дети, в попытках сделать что-то личное, взрослые считают это глупостью. А что, если это начало чего-то большего? Даже если так, пока это большее не случится, никто тебя не заметит, даже те же родители. Как странно, когда ты мал, они в тебе души не чают, но стоит стать старше, и ты сразу виноват во всех грехах человечества.       Конечно, им сразу хочется, чтобы ты был золотым ребёнком, делал всë верно, даже если они сами тебе ничего не объясняли. Ты должен быть всегда рядом, всегда послушным, всегда зависимым. Им даже хочется не этого, они хотят, чтобы ты мог всë и сразу, эдакий вундеркинд, которому больше ничего не надо, но, что если ты не хочешь им быть? Хочешь быть таким, какой ты есть?       — Кристоф, милый, что ты там делаешь? Пойдем, нам пора домой, потом погуляешь, — сзади раздался мягкий приятный голос, ну конечно, наверное из-за всего этого шума он не заметил, что мама уже вернулась из магазина.       Да, как же хотелось возразить и остаться, ещё немного прожить кусочек детства, который он быть может и не запомнит. Однако, до разбитой миски он всë равно не доставал, надо придумать что-нибудь лучшее, что-то более значительное. Может, вечером, когда все уйдут, он заберётся в этот колодец и достанет то, что так хочет.       Мальчик отбросил палку в сторону и развернулся, срываясь с места и подбегая к матери с объятиями. Она всегда была ему рада, а он был счастливым ребёнком. Да, в его доме всë, как у обычных людей, нет чего-то сильно дорогого или дешёвого, есть то, что действительно есть. И сейчас он, как истинный мужчина, был просто обязан помочь маме, просто донести хотя бы один пакет до дома.       Да, дом совсем близко, всего несколько десятков шагов, но даже малейшая помощь — это помощь. Кристоф уже представлял, как будет сидеть на кухне и наблюдать за тем, как его мать что-то там готовит, изредка прося его что-нибудь подать или принести. В принципе, его не ругали, если бы он этого не делал, просто иногда приятно осознавать себя полезным.       Кристоф обернулся, смотря в сторону колодца, он к нему ещё точно вернётся. Быть может, это случится не сегодня, но когда-нибудь, когда-нибудь он вновь увидит этого маленького лягушонка, который со страху забился под миску. Хотя, может это не страх, а попытка скрыться от чужих глаз? Забавно рассуждать о том, о чём могла бы думать обычная лягушка. Да, животные от нас сильно отличаются, но мы же не можем точно сказать — полагаются ли они исключительно на инстинкты и выживание, или действительно способны разумно мыслить.       Пока что люди не способны понять свой мозг, а уже считают, что поняли мозг других существ… Это ведь откровенный бред! Растения, не способны думать, а грибы способны, и они не растения, а грибы! Значит ли, что целая планета, являясь экосистемой способна осознавать и мыслить?       Дверь подъезда громко заскрипела, открывая взор на непримечательную лестничную площадку. Да, не только камень и грязные картонки, а ещё старые коврики и спëртый запах сырости с плесенью. Тем не менее, эта незначительная вонь всë ещё казалась родной и прекрасной, во всяком случае детский мозг не замечал какого-либо подвоха в этом месте.

***

      — А папа скоро придет? — спросил Кристоф, сидя на табуретке, не доставая ногами до пола, ну, стоило ещё совсем чуть-чуть подрасти, и тогда он смело может назвать себя взрослым.       — Милый, ты же знаешь, что папа работает. Я и сама не знаю, когда он придёт, но сегодня обещал быть раньше… — женщине и самой хотелось, чтобы её муж возвращался раньше. В конце концов, она не для этого выходила замуж, чтобы сидеть и до ночи ждать мужчину, который сразу же завалится на боковую.       — Почему папа всегда на работе? Разве он не может один раз не пойти? — ребёнок, как есть. Мальчишка всë понимал, но как-то относительно, у него всë ещё складывалось представление, что работа не может быть важнее своих близких, но как же он ошибался.       — Нет, не может. Он зарабатывает там на жизнь, не только себе, но и нам… Когда подрастëшь, то поймёшь, что к чему… — работа, да, она всë это говорила сыну, а что на деле? Нет, вряд ли любовница и замена ей, она ещё не настолько стара. Муж постоянно уставший, а денег в доме совсем не прибавляется.       Сколько раз она просила его сменить работу, найти что-то лучше и престижнее, но тяжело, всë тяжело. Она мечтала о счастливой жизни и большой семье, но с рождением ребёнка ничего не изменилось, стало только хуже. Совсем недавно женщина начала ловить себя на мысли, что винит во всём своего малыша, хотя тот ни в чём не виноват. Если она бы не хотела его рождения, то уничтожила бы сгусток бесформенных клеток при первом же упоминании о нём, но нет, оставила.       Можно было бы сказать, что она основывалась на таких стереотипах как: «Аборт — это убийство», но тогда бы она не была счастлива появлению маленького мальчика. Только от этого счастья ничего не осталось, да, мальчишка её радовал, но на сколько этого хватит? Проще было об этом забыть и погрузиться в работу, просто оставить всë на заднем плане и для кого-нибудь другого.       Она ещё не так стара, ей тоже хочется и тепла, и любви, всего, что могла бы желать женщина в таком возрасте. Её не обременял ребёнок, которого можно было бы отпустить погулять, её не обременяло ничего, только постоянно уставший и раздраженный муж, что больше не был к ней так нежен. Это началось относительно недавно, и она всë ещё верила, что всë закончится и будет как прежде. Однако, всë указывало на обратное, заставляя лишь с грустной улыбкой смотреть в будущее.       — А разве я ещё недостаточно взрослый? — Кристоф скорчил обиженную рожицу, как обычно это бывает. Это заставило мать мягко улыбнуться.       — Нет, малыш, просто есть вещи, которые понять сложнее, чем кажется. Итак, что насчёт картофельного супа? — она всë так же улыбалась. Ей хотелось отвлечься от этих пагубных мыслей, и заодно отвлечь своего сына, чтобы он не задавал столь неприятные для неё вопросы.       — Есть, Мэм! — мальчик слез с табуретки и отдал своей матери честь, а затем подошёл к одному из шкафчиков. Там хранились некоторые овощи, из которых он достал лук, картошку и морковь.       Кристоф уже не в первый раз так помогал своей маме, и в принципе знал, что и для чего необходимо. Он надеялся, что когда-нибудь сам научится готовить, пару раз даже пытался, разве что приходилось вставать на табуретку, так как до верха кастрюли он не доставал. Вот только из-за последней выходки ему позволили только помогать, а иначе, как сказал отец — «Это нам будет только в убыток! Чтобы я тебя больше не видел возле плиты!». И мальчик послушался, больше не приближался к этому чуду техники.       Тогда, некоторое время назад, он решил удивить своих родителей, приготовив что-то самостоятельно, как настоящий взрослый, только затея не увенчалась успехом. Он помнил как мама готовила картофельный суп, и решил сделать то же самое, но чистить картошку у него ещё не выходило. Он использовал достаточно много клубней, так как шкурку обрезал слишком толсто, как иногда говорила его бабушка — «Полкартошки обрезал!».       Он и нарезал всë, в том числе и морковь, и воды налил, вот только дальнейшего процесса он не знал. Это варево кипело очень долго, и никто ведь не говорил, что за ним надо следить. Так обычное отвлечение на любимые игрушки выросло в подгоревшее дно кастрюли, проваренные овощи, что стали угольками, и в выброшенного любимого медвежонка. Да, медвежонка выбросил разозленный отец, как наказание за то, что он испортил «дорогую» вещь.       Кристоф не совсем понимал, почему за каждую испорченную вещь, пусть то будет даже маленький кусочек ткани, отец ему говорил, что она дорогая. Мальчишке уже не раз дали понять, что этот мир держится лишь на деньгах и осторожности, частично даже жадности. Как же ему хотелось, чтобы всë было не так, чтобы он вернул всë, что сломал по чистой случайности или незнанию. Но каждый божий раз он получал лишь один ответ — «Ты испортил дорогую вещь! Ты наказан!».       Иногда ему казалось, что через пару месяцев его самого выбросят в мусорник, как все те игрушки, что туда попадали после каждой провинности. Мама объясняла это тем, что у отца не ладится с работой, что любая вещь сейчас им дорога. А игрушки не так важны, да и отец просто не в настроении, вот и срывается при каждой оплошности. Быть может, они перестали быть так близки в последнее время, но это не означало постоянный гнев и недовольство. Во всяком случае, так казалось Кристофу.       Удивительно, иногда мальчишка мельком замечал какие-то передачи по телевизору. Ему не разрешали его смотреть, якобы зрение испортится, глупым станет, но тогда почему взрослым смотреть можно, а ему нельзя? А что в передачах? Да самое банальное, как всë семейство страдает от пьющего отца, в особенности дети, ведь алкоголики очень жестоки. Но отец Кристофа не пил так явно, да и скорее просто изредка выпивал, в основном только по немногочисленным праздникам. Вся суть была в чём-то другом.       Может действительно это всë нервная работа? Или дело в нём? Быть может отец его больше не любит? Да нет, вроде как, если бы не любил, то и не относился бы с той теплотой и добротой, что была доминирующей среди ругани и беснований. Вообще, сегодня стоит немного расслабиться и призадуматься, возможно какое-нибудь маленькое доброе дельце заставит мужчину улыбнуться.       А пока он просто поможет маме с приготовлением ужина, или обеда, не так важно с чем, главное, что поможет. Иногда ему казалось, что ему многое позволяют из-за этой помощи по собственной инициативе, хотя другой раз говорят, что лучше бы не помогал, сами бы справились. Хотя, может, потому, что он якобы маленький ребенок? Странное у них исчисление возраста. Вроде как маленький, но любой младенец оказывается меньше милее его. Ладно, если бы это было одной лишь вещью, но нет же, если этот младенец что-нибудь уронит и разобьет, его не будут за это ругать. Он маленький, не понимает.       Пока Кристоф задумчиво вытирал тарелку и смотрел куда-то в стену, в прихожей заскрежетал дверной замок. Дверь медленно открылась, скрипя слегка заржавевшими петлями. Их давно надо было чем-то смазать, но никто так и не удосужился это сделать, всë оставили как есть. И мальчишка был бы готов помочь, всë сделать, только бы осчастливить своих близких, но те лишь смеялись, говоря, что он не справится. Ну как так можно говорить? Они даже не знают его способностей, а уже говорят, что всë так безнадежно. Странные люди.       Мать оставила его на кухне, а сама вышла в коридор. Из-за угла было слышно недовольное бурчание и какую-то возню, по голосу было ясно — отец вновь был сильно уставшим. Его саднящий бас стал в разы более хриплым и натянутым, словно он всë делал из последних сил. Нет, проживёт он еще долго, но Кристоф по прежнему не мог понять, что же не так. Они все вместе, все живы, здоровы, а на деле нет никакого счастья. Мать постоянно грустна и сидит в одиночестве, отец вечно на работе или спит в кресле, а он сам по себе. Он не винил родителей за их усталость, они же говорили, что всë ради него.       Правда, он разве о чём-то просил? В последнее время он боялся даже заикнуться о чём-либо, в магазине печенье не попросишь, не скажешь, что хотел бы новую игрушку, как у того соседского мальчика. Нельзя. Запрет. У них нет денег на баловство. Отец снова прошел мимо кухни, коротко поздоровался, и удалился в комнату. Мать вернулась обратно, но не была такой относительно весёлой, как пару минут назад. Снова это угрюмое выражение лица, снова она режет морковь так, будто разделывает свежий труп.       — Тебе с чем-то помочь? — Кристоф подошёл ближе и аккуратно потрогал женщину за часть ее платья, но она лишь дëрнулась, от страха или от неожиданности, он не знал. Она гневно посмотрела на ребенка, что её потревожил.       — Нет… Пожалуйста, не мешай! — женщина повела себя более, чем сдержанно, но этот жест всë равно отпечатался на светлой душе ребёнка. Мама чем-то недовольна, но он ведь ничего плохого не сделал. Слишком послушный, просто ушёл, напоследок смотря в сторону комнаты, в которой был отец.       Мужчина вновь ненадолго оттуда показался, не менее измотанный, чем был. Кристоф смотрел на него, не знал, что сказать. Вроде бы родной человек, но уже в который раз кажется чужим. Он молчал, а взгляд был таким же суровым, как и при недовольстве. Его губы исказились в слабой улыбке, что означало предел организма, криков не будет. Не будет ничего, просто стандартное «можешь идти», и тишина.       Кристоф надел лёгкую куртку, в которой был до этого и вновь покинул квартиру. На улице было тепло, поэтому в этом элементе одежды не было никакой необходимости, извечно белая ворона в этом старом дворике. На улице по прежнему было много людей, кто-то разговаривал, кто-то играл, мимо промчалась кошка. Она просто убегала от собаки, которая в итоге загонит её высоко на дерево.       Мальчик поднял голову и посмотрел на окна своей квартиры, в них можно было различить слабый, тусклый свет. Он шёл от огонька, что горел на конфорке, хотя, старая лампочка едва ли давала больше света. Кристоф вновь осмотрел двор, спускаясь по ступенькам вниз и ступая на сухую землю. Мир вокруг стал каким-то другим, или он сам внутри сломался.       Был ли он счастлив? Вполне. Чего ещё желать? В следующем году он обязательно пойдёт в школу, найдёт там новых друзей, будет так же гулять во дворе. Но, мечты мечтами, надо вернуться в реальность. Сейчас есть сейчас, и надо этим жить, просто смотря в крайне туманное будущее. Среди шума раздалось глухое кваканье, оно исходило из того самого колодца.       В пустом колодце жила зелëно-коричневая лягушка. Кристоф не знал, как она там вообще оказалась, когда он увидел её в первый раз, она уже не была маленькой. Ей наверняка там одиноко одной, от чего он уже в который раз старался вытащить амфибию из её зоны комфорта. Однако, его попытки не увенчались успехом, он был слишком маленького роста, от чего просто не доставал до столь недалёкого песчаного дна.       По дороге к дереву он сломал себе палочку. Жалко куст, ему ведь тоже может быть больно, но да ладно, раны заживают, всë когда-нибудь восстановится. Кристоф сел под дерево, водя палочкой по земле, он любил рисовать. Да, картинки непонятные и невзрачные, но вот тут домик, там облачко, здесь дым из трубы. Глупые рисунки такого же глупого ребенка.       Гул двора с каждой минутой утихал, все постепенно расходились, а он лишь иногда смотрел в сторону дома. В окнах не горел свет, да и никто из родителей к ним не подходил. Летом темнеет поздно, но уже постепенно начинало смеркаться. Его не позовут? Возможно, просто еще не время, и вряд ли это наказание, обычно в такие моменты гулять не позволяют.       Чем ниже садилось солнце, тем холоднее становилось на улице. Хотя, температура максимум понизилась на два градуса. Где-то стрекотали сверчки, а возле озера было слышно кваканье лягушек и жаб. Сумерки медленно уползали вслед за солнцем, позволяя взойти луне и небосводу окраситься в насыщенный густой тёмно-синий цвет. Стали проявляться звезды, что образовывали собой всеми хорошо узнаваемые созвездия — большую медведицу, млечный путь…

***

      Кристоф сидел на качелях, которые были во дворе. Он тихонько раскачивался, слабо отталкиваясь ногами от земли. Было уже совсем темно, а в окнах его квартиры не горел свет. Почему-то это его не беспокоило, и почему-то казалось, если он просидит здесь всю ночь, то ничего не случится. Отец снова будет недоволен, мать снова будет грустить и злиться на него из-за сгоревшего картофельного супа.       Он не мерз, в большей степени из-за тёплого воздуха. Мысли все спутались, в какой-то момент он почти упал на траву, что была покрыта росой. Было тихо, окна его квартиры даже не дрогнули, может мама думает, что он уже давно дома и спит в своей кроватке? Но ведь она всегда приходит к нему перед сном, чтобы пожелать спокойной ночи, значит, дело не в этом.       Мальчик не знал, сколько времени прошло с того момента, как он вышел. Возможно часа три, а может и больше. На качелях он точно сидел дольше сорока минут, он их не раскачивал, просто держался за колючую веревку и смотрел вперед. Мимо пробежала уже знакомая кошка, но она не заметила его, и собаки позади не наблюдалось. Животное показалось Кристофу слишком свободным, ему никто не нужен, оно само себе хозяин.       Дверь подъезда резко скрипнула, темноту прорезал свет от фонарика над ней. На пороге кто-то стоял, высокий, он что-то держал в руке, что-то длинное, напоминающее веревку. Спустя пару секунд, как только человек вышел на свет, мальчик узнал в нём своего отца, так всë же просто стоило подождать! Он спрыгнул с качелей, направляясь к подъезду и почти сразу же срываясь на бег. Но возле ступенек он остановился, суровый взгляд отца сковал все мышцы, а в руке он держал сложенный ремень.       Мальчику ничего не сказали, просто схватили за ворот, но домой затаскивать не стали, всë произошло на улице, в темноте. Кожаный ремень оставлял на нежной детской коже яркие красные следы. Его били со всех сторон, не жалея на это ни силы, ни времени. Он слышал обвинения в свою сторону, что он их так напугал, должен был давно вернуться. Но разве они этого не хотели? Разве он им не мешал? Открытым текстом было сказано.       Кристофа под руку тащили домой, а он плакал, от боли и обиды. И в этот раз ему прилетела пощечина с грозным: «Не реви!». Он пытался сдерживать всхлипы, но капли солёной жидкости катились по щекам. Уже в коридоре он встретился с матерью, но не получил от неё поддержки, только разочарованный взгляд и презрение. Его отправили в комнату, просто сидеть и «думать над своим поведением». Это глупо, как можно осознать свою ошибку, не поняв, что было не так? Найти её где-то там? В пустоте? Но тогда, почему это ошибка?       Кристоф стащил с кровати тёплый плед и забился в угол. Он мог обнять только самого себя, плюшевого медвежонка больше не было. Отец был слишком жесток к этой игрушке. Он виноват, потому что не пришёл во время? Но они ведь знают, что без спроса он не уйдет со двора. Зачем говорить, что мы тебя позовём, а потом ругаться, что не позвали? Зачем обозначать правила, которые сами же нарушают? Глупо. Не логично.       За дверью отчетливо были слышны тяжелые шаги отца, потом какие-то язвительные писклявые пререкания. Грохот, крик, опять они ругаются. Из-за него? Мать кричит на отца, кричит, что он не уделяет ей внимание, а он называет ее «пилой», ей постоянно что-то не нравится. Никто даже не пытается беспокоиться о ребенке, он просто случайно стал мишенью их недуга. Каждый хочет казаться идеальным в глазах других.       Родители играют перед ним спектакль, уже давно. Отец не любит мать, она не любит его, но ради ребёнка будет семья. Кристоф пока что это не осознавал, не понимал, что его родители давно стали просто приятелями, закрылись друг от друга. Но с этим закрытием каждый стал его отталкивать, каждый хочет, чтобы мальчишка любил его больше чем второго. К середине ночи всë стихло, больше ни звука, только стук дрожащих маленьких зубов.       Кристоф аккуратно стянул с себя плед, всматриваясь в темноту. Он так ничего и не видел, занавески были плотно задернуты. Ещё хорошо, что у него есть своя маленькая комната, где он может побыть в одиночестве. Бабушка всë это скрашивала, говорила, что дома живёт злой дух, что иногда портит очаг семьи. И он ей верил. Верил, что всë это однажды закончится, они будут счастливы. Мама снова будет мило и счастливо улыбаться, а отец вновь будет проводить с ними время.       Кровать тихо скрипнула и слегка прогнулась под его весом. Мальчик улëгся поудобнее, но всë равно продолжал смотреть в потолок. Сон совершенно не шёл, он всë думал о произошедшем сегодня. Такие мысли не должны заполнять мозг ребенка, но он им уже давно не был, уже сейчас ему дали понять, что это время счастливое только отчасти. И даже самый счастливый мальчик терпит дома неприятности, его родители тоже ругают и наказывают.       Только у него всë складывалось немного иначе. Его не так часто наказывали, а если и наказывали, то это всегда было больно. Возможно, отец находил какое-то странное удовольствие в том, чтобы избивать ремнём собственного сына. Только, стоит сказать спасибо, урок запоминался раз и навсегда. Самым обидным моментом было то время, когда на него сердилась мама, она ударяла его полотенцем, или давала пощёчину, от которой оставались болезненные следы.       Никто перед ним не извинялся, всë так и должно было быть, в порядке вещей. Родители вели себя так, словно ничего страшного не произошло, будто бы они были правы. Правы тогда, когда били по носу до крови, если ты не убрал игрушки. Когда били ремнём по всему телу, ведь ты сказал что-то не то. Ты их раздражал — и снова тебя били по носу, выбивали молочный зуб и говорили, что это нормально. Оттягивали за волосы и называли «сукой», «свиньей неблагодарной», и ты это по праву заслужил?       Все хотят идеальных детей, идеальных во всём. И никто не хочет их воспитывать, это слишком сложно и неизвестно, кто вырастет. Люди вырастают плохими от всего — от книжек, игр, компаний, телевизоров, а воспитание нет, оно тут ни при чем, родители — святые люди. И кого волнует, что нимб у них над головой даже не терновый венец, а кольцо из грязи и слизи, что пульсирует и истекает кровью. Дьявол, он во всём виноват, да нет, он тут ни при чём.       Кристоф ещё долго крутился на месте, пытаясь уснуть. Без игрушки это было сделать сложно, и теперь он слишком часто не высыпался. Он пытался играть с другими детьми, но рано или поздно они отдалялись, просто знакомые на время, грустно. И что с ним такого? Он какой-то не такой? Да нет, просто старается не мешать и не лезть ни в свое дело, отчего ещё больше отдаляется. Попытки быть идеальнее себя самого превращают человека в подарочную обёртку, которая хранит под собой что-то мокрое и беспомощное.       Через час мальчик уснул. Во сне он был более свободным, тут было всë, о чём он только мог мечтать. Всё солнечное и яркое, тёплое и прекрасное, как тогда, лет шесть назад. Он не знал, когда всë сломалось, когда выпал тот самый винтик, на котором всë держалось. Нет, это не он, всë не из-за него. Кошмар медленно подбирался, всë шире и шире раскрывая свою слюнявую зубастую пасть, чтобы проглотить несчастное сознание ребёнка.       Ближе и ближе. Стало жарко, но он не кричал, лишь тихо мычал, если закричит — снова ударят. Снова он почувствует боль. Боль не способна избавить его от ужаса, который он начал ощущать вокруг себя совсем недавно. Когда стал немного старше. В сознании мать была похожа на мерзкую болотную кикимору из сказок, а отец предстал гнусавым волосатым чёртом, у которого ещё и нос пятачком. Кристоф весь крутился, было страшно, ночные чудовища подбирались всë ближе и ближе. Кто-то его душил, кусал, запихивал себе в пасть. Подобные ужасы обычно не снятся таким маленьким мальчикам, но в его сознании всë было иначе, начиная с того момента, как он впервые увидел Мурку.       Старенькая кошечка, что жила у них возле подъезда. Её хозяйка умерла от старости, и животное мирно доживало свои дни. Она никуда не уходила, а знающие иногда её подкармливали. Кошка была серого окраса, уже прихрамывала и не могла так быстро убежать. Кристоф тоже пытался её кормить, но родители этого делать не позволяли, в особенности мать, она считала, что нечего её золотому сыночку подкармливать всяких бродячих кошек. А ведь она была ласковой, приобнимала своим хвостиком и всегда громко мурчала, пару раз Кристофу даже удалось ей принести нарезанных сосисок, но участь у неё была слишком ужасной. Приятель отца, один дед, что жил по соседству — терпеть её не мог. Называл вшивой тряпкой, часто пинал и прогонял, а ведь несчастная кошка просто хотела согреться.       В один прекрасный день он натравил на неё своего пса, который в два счета расправился с бедняжкой. Кристоф за всем этим наблюдал из окна, даже заплакал, он ведь привязался к ней, к такой хорошенькой. Мурка не смогла убежать, как и отбиться, лапы были не такими сильными как раньше, а когти перестали быть острыми. Старик над этим лишь потешался, вместе с его отцом, а пёс жадно жрал кровавые останки. Мальчик знал, что это неправильно. Зачем так делать? Кошка не желала никому ничего плохого, просто хотела быть среди людей, но её предали. Заманили в засаду и скормили злющему псу, который только выполнял волю своего глупого хозяина. И почему людям надо издеваться над теми, кто их гораздо слабее и не может дать отпор?       А теперь с тем кровавым месивом вылезали и внутренние демоны. Мальчик проснулся, осматриваясь по сторонам. Хотелось спрыгнуть с кровати и помчаться в комнату к маме, устроиться под боком и уснуть, как маленькому пушистому зверьку. Показать, что ты не настолько плохой, каким тебя считают. Вот он я, без иголок, что вас постоянно ранят, без цепких коготков и острых зубов, я весь ваш. Мама, не грусти, будь спокойнее, папа, пожалуйста, будь добрее к маме. Но этого не происходило, всë только отдалялось, рассыпаясь на мизерные осколки.       Кристоф тихо вышел из комнаты, проходя вдоль по коридору прямо до ванной. Там висело крупное зеркало, в которое он часто смотрел, боясь обнаружить кого-то сзади, или что отражение начнёт с ним говорить. На самом деле, его такой методике научил дед — говорить с самим собой, подбадривать себя, это якобы помогало избавиться от страха и грусти. Вот и сейчас он пытался собраться с мыслями и поговорить с самим собой. В таком возрасте это кажется чем-то абсурдным, странным, ваш ребенок наверняка аутист или страдает каким-то психическим недугом, раз вместо сверстников предпочитает отражение в зеркале. Бред. Это не так. В таком случае… Полмира состоит из сумасшедших и больных на голову врачей.       Зеркало якобы не только наше отражение, но и наша сущность. Мы видим себя в нём иначе, совсем другими, не такими, какими мы являемся на самом деле. Возможно, мальчик уже тогда болел, он не был уверен, но ему казалось, что стены вокруг сжимаются. Он боялся ни темноты, ни стен, ни даже страха, а самого себя. Все сводилось к тому, что он маленький монстрик, но зачем он тогда пытается помочь другим? Ему шесть лет? У него странные мысли? Это так плохо, что его надо упечь в изолятор?       Нет. Нет. Камера с мягкими белыми стенами в квадратик не поможет, он уже заперт в карцере — в своем теле. Мозг хочет одного, сердце — другого, душа — иного. Все мысли путались, это переходная стадия из ребенка во что-то большее? Во что-то более опасное? Если так, то это происходит слишком рано, и уж точно должно происходить не с ним.       Он осторожно дотронулся до зеркала, пытаясь потрогать собственную плоть и самого себя. Зеркало слегка качнулось и свалилось в раковину, разбившись на множество осколков и порезав ему руку. Было больно, скорее всего гвоздик в стене прогнил, и от малейшего касания развалился. Мальчик не мог ничего сделать, он не нарочно, он просто хотел помочь самому себе.       В коридор раздались быстрые шаги, что шли на звук звона и свет в ванной. Шагов было много, похоже оба родителя всполошили из-за грохота посреди ночи. Мать закрыла рот рукой, а отец вновь сверлил его раздраженным взглядом, как и разбитое вдребезги зеркало. Он был сильно недоволен, к тому же его ещё и разбудили. Никто не обращал внимания на кровоточащую руку мальчишки, им было попросту всë равно, что с ним происходит. Важно лишь то, что тот напортачил, так ещё и посреди ночи. Отец не выдержал, сделал рывок вперед и схватил малыша за ворот, слегка приподнимая того вверх. Мать громко взвизгнула, но пощечина её быстро успокоила, хоть и ненадолго.       — Что ты творишь, чёрт возьми?! Весь дом будишь, так ещё и вещи портишь… Что ты тут делал?! Отвечай! — мужчина значительно повысил свой тон, превращая ругань в настоящий скандал. Слишком странно, что мальчик так поздно был в ванной, слишком странным было его поведение.       — Ничего… Просто… Просто… — Кристоф вновь захныкал. Слёзы стали рефлексом, который раздражал большинство людей. Он был мал, но этого ему всë равно не прощали, просто называли жалким, но он ведь не достаточно взрослый, чтобы быть поистине сильным. — Пытался… Приободрить себя…       Он говорил правду, как его и учили. Когда-то мальчишка пытался врать, в основном по мелочам, их же как правило не замечают. Вот только он не знал, не знал, что что-то может стать заметнее другого, от чего теперь был более осторожным, старался быть честным. Честность не помогала, лишь больше разжигала огонь гнева в душе его отца, тот с силой его тряхнул. Детское тельце превратилось в перепуганную безжизненную тряпочку, что молча висела в лапах «волосатого чёрта». Кошмары снова становились явью, и это всë из-за кошки? Обычно такого не происходит, но, говорят, у детей бывают психологические травмы. — Приободрить?! А ты не слишком ли мал для этого?! Марш к себе! И не высовывайся! — отец фактически швырнул сына в его же комнату, с грохотом захлопывая за ним дверь.       На деревянный пол обвалилась бело-желтая штукатурка, рано или поздно потолок обвалится полностью.       Кристоф снова плакал, в этот раз не поднимаясь и вообще никак не двигаясь с места. Это было сравнимо с темницей, как какого-то оборванца его бросили сюда! Не заперли, но заставили своими словами сидеть ровно и ориентироваться исключительно по звукам. Ещё год назад он пребывал в своем счастливом детстве, а теперь оно казалось мрачнее войны, о которой рассказывал дед. Вообще, лето со стариками он проводить любил, они были к нему гораздо добрее, чем родители. Не было строгости, не было ничего, что могло бы его ограничивать, и он всë равно боялся. Боялся попросить о помощи, боялся рассказать о своих проблемах, боялся сказать, что он плохо себя чувствует. У него всегда всë хорошо!       За дверью раздавалась возня, которая медленно сменилась удаляющимися шагами. Где-то в квартире хлопнула ещё одна дверь, и уже более приглушенно раздавались крики. Отец кричал громче, но никак не мог переспорить визг матери. Они так сами всех разбудят, но им не докажешь, да и не выйдет. Он должен сидеть здесь и не высовываться, ждать разрешения и своего «помилования». Всё вышло не так, как бы ему хотелось, все вышло иначе. Он не думал, что отец так вспылит из-за его ответа, что в этом такого? Вроде как в каждом возрасте можно себя успокаивать и подбадривать, разве нет? Это не алкоголь и не сигареты, которые могли бы быть под запретом. — Какого чёрта он несет?! Что это за бред такой?! — отец всë никак не мог угомониться, даже наспех открыл бутылку водки, постепенно глуша свой пыл в мизерных стаканах. Только от подобного его состояние становилось нестабильным, каким-то не таким, он будто бы менялся в лице.       — Какой еще бред?! Ты схватил бедного ребёнка и тряс его, словно он бездушная кукла! — мать не пыталась уступать, и не хотела. Она последняя, кто ещё понимал, что Кристоф всë же их сын, не просто какой-то там беглец с дороги. Она его родила и воспитала. — О приободрении! Где он этого наслушался?! У твоей матери, я прав?! Она вечно рассказывает ему небылицы, и он в это верит! — мужчина со звоном поставил рюмку на стол, грозно смотря на свою жену, как же он терпеть не мог её дурацких придирок и заявлений. — Не смей сюда приплетать мою мать! Он ещё ребёнок! Пусть верит тому, чему считает нужным! Ты постоянно им не доволен! Постоянно недоволен мной! Да что же ты за отец такой, который только работает и приходит домой спать?! — женщина сейчас больше напоминала разгневанную до неузнаваемости фурию, что металась из стороны в сторону, пытаясь достучаться до сознания своего ненаглядного мужа.        — Я между прочим нам на жизнь зарабатываю! Тебя никуда не берут и не принимают! Верно, ты же просто неотëсанная баба! — он кричал в лёгком опьянении, даже замахнулся и ударил несчастную по голове. Нет, она не упала, но прилично пошатнулась.        — Ты… Даже не уделяешь ему время… Как можно быть таким уродом?! Издеваешься над женщиной… — снова удар.       Она говорила и без того тихо, пытаясь прийти в себя после первого раунда. Ей не удалось, она была в отключке значительно раньше, чем успела что-то сказать.        — Урод?! Я то?! Стерва ты! Шлюха! Я уверен, что в мое отсутствие ты кого-то сюда таскаешь! — он ударил её еще раз, а затем уже ногой под ребра. Женщина ему не отвечала, но боль постепенно пронзала её тело. Он ненавидел этих людей всем сердцем, и где-то там раздался скрип двери, а в проеме стоял Кристоф, что созерцал эту картину.       Мальчик бросился к матери. Он боялся. Боялся её потерять, как же так, почему папа это делает? Что случилось? Ей же больно, зачем? Ответ пришёл сам собой, его так же сильно ударили тяжёлым ботинком, но сил защититься не было. Из глаз брызнули слёзы, хотя ещё минуты так три назад казалось, что они все давно вытекли. Кристоф боялся, но уже давно должен был признать, что отец изменился. Он перестал улыбаться, любить, радоваться даже самым простым вещам. Раздалось тихое цоканье пряжки, и ремень, подобно змее развернулся в руках мужчины.        — Папа! Пожалуйста, не надо! Я буду хорошим! Маме больно! — мальчик понимал, что женщина страдает не меньше него, её надо защитить, но что он мог? Подставиться под удар? В принципе, уже ничего не оставалось, только бы это всë не продолжалось!        — Конечно будешь, щенок! — и это прозвище оправдало себя, Кристоф заскулил от первого же удара, от сильной боли и отчаяния. Он не мог сдаться так просто, но удары всë равно ломали его. Унижения, недовольства, всë это слишком глупо, и как же глупо не мочь всему этому противостоять. Он всë ближе склонялся к земле, чувствуя холод пола и тепло тела рядом, что всë ещё было без сознания.       Его тело постепенно становилось красно-розовым, ремень попадал даже по лицу, в особенности было больно, когда удар приходился на грубую жестянную пряжку. Тогда могли остаться даже кровоточащие царапины. И ведь он никому не мог об этом сказать, всë, вроде как, в порядке вещей. Его бьют — значит наказывают, значит он снова в чём-то виноват. Точно, он покинул свою комнату, хотя должен был находиться в ней. Он будет хорошим. будет послушным. Сделает всë, чтобы заставить отца прекратить. Но Кристоф ошибался, если человек с гнильцой, то его уже не изменишь, ни больницей, ни любовью, ни своими успехами. Он всегда будет тобой недоволен. Хотя бы мать его поддерживала, и то, в последнее время она тоже отдалилась.       Постепенно мальчик стал ощущать себя совсем уж одиноким в этом огромном мире. Все куда-то бесследно исчезали, переставали существовать рядом с ним. Он словно стал пустым местом. Его видели, замечали, но только визуально, а так, словно он призрак среди людей, который скитается от отчаяния. Но ничего, скоро всë изменится, он пойдет в школу, встретит много друзей, станет таким же обычным, как и все остальные. Нет, не поможет даже то, что его сознание отключилось, а тело лишь принимает всë новые и новые удары, которые потом будут сильно болеть и пульсировать. Кровь — это не страшно, он уже когда-то её видел, видел внутренности Мурки и кровавый оскал пса, нет, уже не страшно.       Страшен был лишь отец. За что он так с ними? Виноваты оба? Но они просто пытались его поддержать, успокоить, заставить отдохнуть и расслабиться. Все равно ничего не выходило. Сначала он чем-то не понравился матери, а под конец дважды разочаровал папу. Сначала не пришёл во время домой, а затем по неосторожности разбил зеркало. Глаза перестали различать свет, настала кромешная тьма.

***

— Не знаю, на что вы надеялись, но с вашим ребенком всë впорядке. Немного замкнутый, но, в целом, всë хорошо… Вы уверены, что с ним что-то не так? — психолог смотрел на пару в лёгком недоумении. За всю его практику было множество разных случаев, но в этот раз всë было как-то странно, родители явно не были рады хорошему состоянию своего чада. Во всяком случае был недоволен отец.        — Да, уверен! Это не нормально, что он говорит с собственным отражением и рассказывает про глупую лягушку в колодце! — в данном случае глупее выглядел отец, такие странные придирки. Но мужчине они казались более чем обоснованными и логичными, он по своему любил и переживал за мальчика.        — В таком случае, это максимум дефицит внимания. Многие дети говорят сами с собой, как и взрослые, пытаются что-то понять или развлечь себя. С лягушкой… Знаете, это далеко не проблема, может вы сами запишитесь к нам на приём? С Кристофом всë в полном порядке… — психолог имел глупость сказать такое раздражëнному человеку. Он видел проблему совсем в другом, в сознании другого человека, который неоправданно обвиняет шестилетнего ребёнка в таких непонятных вещах.        — К вам?! Вы что, считаете меня психом?! Да вы своими словами только деньги сдираете! Вы просто мошенники, вот вы кто! — похоже психика отца оставляла желать лучшего. Его состояние не было стабильным, постоянные срывы и крики, он больше напоминал истеричную женщину чем себя прежнего.        — Как вы говорите, психов, лечат психиатры, мы лишь отвечаем за слегка нестабильное и пониженное эмоциональное состояние… С вашим ребенком всë хорошо, он самый обычный и нормальный человек! А если вы считаете, что мы только сдираем с вас деньги, то извольте тогда не обращаться сюда за помощью! — на этом разговор оборвался. Конечно, зачем просить помощи там, где никому не доверяешь? Порой люди делают слишком уж необдуманные действия.       Мальчик просто сидел в коридоре и слушал крики, что доносились из-за тяжелой белой двери. Он только несколько раз сходил к этому психологу, и ему это ничего не дало. Правда, только тут он говорил более открыто, совсем непринужденно, смог рассказать больше, чем родителям. Мужчина его спросил о насилии, обижал ли его когда-то кто-то из родителей, он не ответил. Вызвал большее напряжения, ведь подозрений стало только больше. Он боялся, что за это его высекут сильнее, чем было до этого, он боялся и не хотел предавать отца. Предавать. Странно. Они вроде как давно не соратники.       Домой они возвращались молча, пешком. Мать и отец молчали, даже не смотрели друг на друга, в их глазах читалось отвращение. Кристоф не знал, чем помочь, как их приободрить. Подойти и обнять? Но ведь папа его не поймет, назовет слишком слабым и сентиментальным. Глупым. Как всегда. Именно он утверждал, что как только мальчик пойдёт в школу, то тут же всё осознает и поймёт, поймёт, что жизнь не так проста, как кажется. Он уже дал понять, своими побоями и руганью, заставил бояться. Но не только себя — каждого.       Отпроситься у матери вышло, и она его обняла, погладив по голове и поцеловав в щеку. Он любил такие моменты, они были самыми сокровенными и приятными, мама делала это нечасто. Боялась гнева отца или была не в настроении. Она не хотела посвящать своего мальчика, своего единственного сына в такие вещи, это бы его сломало окончательно. Она дура. Живёт с чудовищем. Всё это терпит ради сына. Только это снова ничего не даёт, кроме боли и разочарования. Она хотела как лучше, а стало лишь хуже.       Кристоф остался стоять один возле каменной лестницы. Он ещё долго смотрел на запертую железную дверь, стараясь не слушать весёлый смех позади себя. Компания из нескольких детей во что-то играла, снова был тот самый двор и радость других. Ему просто не повезло. Он развернулся и пошёл к дереву, вновь подходя к колодцу и заглядывая в него. В небольшой луже на песчаном дне сидела лягушка, впервые она не пряталась. Может, она так же несчастна, как и он? Да нет, вон как радуется, ей хорошо тут, ей не страшно.       Мальчик вновь потянулся вниз, пытаясь достать два, но его руки не доставали и до середины, слишком глубоко. Хотя, вряд ли глубина колодца составляла больше его роста. Глупые действие. Бесполезные. Но себя было необходимо чем-то занять, вот он и пытался. В какой-то момент его тельце соскользнуло вниз, и он упал вниз головой в этот маленький колодец. Часть руки намокла, а лягушка от испуга упрыгала обратно в свою разбитую миску. Он не думал, что так выйдет, но цель слишком близко, чтобы её упускать. Пришлось подниматься.       Колодец не был глубоким, но достаточно для того, чтобы с поверхности его никто не видел. Такой страшный и непонятный, он казался только выше и холоднее. Кристоф осмотрелся, места было немного, он почти что занял тут всë пространство. Его отсюда не услышат, а если вылезет, то кто-то точно испугается. Ладно, стоит переждать некоторое время, может, большая часть людей разойдутся, и он выберется из этого своеобразного капкана. Вместе с лягушкой. Пока он только мог сидеть на влажном песке и смотреть вверх, будто бы узник в овраг. Его никто не слышал. И чем тише он сидел, тем больше лягушка высовывалась наружу. Вскоре она вновь заползла в воду.        — И теперь ты не боишься, да? — Кристоф и сам не заметил, как начал разговаривать с лягушкой. Та даже не шелохнулась от его голоса, лишь квакнула в знак подтверждения.       Он смотрел на амфибию так, словно она была человеком, словно она его понимала. Вроде как совершенно неподвижное и хладнокровное существо, с обычным трехкамерным сердцем, но даже оно чувствительнее таких развитых людей. Лягушка громко квакнула и слегка передвинулась, её глаза неподвижно смотрели в стену. И о чём она думает? И способны ли они вообще думать? Говорят, у животных всë по инстинктам. Однако, иногда они подвергают это полному сомнению, делая совсем нестандартные для них вещи. Спасают друг друга, другие виды. Самостоятельно приходят к человеку. — Знаю, не ответишь… Папа тоже не отвечает… Но ты меня слушаешь… Как тебя зовут? Я буду звать тебя Фрос! Ты хороший слушатель… — еще минут двадцать Кристоф сидел и молчал, устремив свой взор на существо. Было как-то спокойно, просто молчать и чувствовать, что тебя слушают. Даже если не понимают.        — Может тебя вытащить отсюда? Тут нет простора… не хочешь увидеть пруд? — мальчик поднял голову и посмотрел наверх, в кружочке колодца можно было видеть только небо и часть дерева. Немного, но вполне достаточно для полного покоя. Так странно, лягушка не человек, человек не лягушка, но иногда так хочется ей стать.       У лягушек в жизни проблем не меньше, чем у него. Они живут в дикой природе, их ловят и едят цапли, аисты, иногда даже коты. Только Мурка бы не стала ловить лягушку, но это уже в прошлом. Снаружи всë постепенно стихало, да и темнело. Часть дерева окрасилось в ярко-оранжевый цвет, он скорее всего отражался от кристально-чистых окон. Время вылезать, но надо как-то забрать своего друга с собой. Мальчик протянул к амфибии руку, а та слишком спокойно на нее залезла.       Впервые он ощущал себя нужным, впервые он оказывал помощь, от которой не отказывались. С одной рукой было тяжело, но постепенно, хватаясь за острые и скользкие камни, что местами были покрыты мхом, он выбрался. Во дворе было почти что пусто, только случайные прохожие, что спешат домой с работы, поскорее отдохнуть и забыть тяжелый день. Фрос не двигался, просто сидел на руке, будто бы так и должно быть. Его кожа стала какой-то липкой, начала выделять белую субстанцию. Бедняге требовалась сырость и влага.       Кристоф отнес лягушку к ближайшему пруду и отпустил. Та поплыла свободно и беззаботно. Лягушки слишком красиво плавают, при этом отталкиваясь только задним длинными лапами, которые схожи с хвостами русалок из сказок. Над прудом парили светлячки, за которыми лягушка начала охоту, запрыгнув на одну из наиболее плотных кувшинок. Мальчик так бы и наблюдал за этим, если бы откуда-то сверху не раздался голос его матери, она кричала ему из окна, звала домой.       Он попрощался с лягушкой и побежал к подъезду, слишком окрылëнный тем, что о нём вспомнили. Глупые детские мечты, родители любят всегда! Хотя, нет, не всегда, иногда ты не достоин любви, остаёшься без ответа. Ты должен. Постоянно что-то и кому-то должен. Должен быть приличным. Должен быть умным. Ответственным. Честным. Идеальным. Любящим. Исполнительным. Добрым. Понимающим. Стопроцентный человек, тот, каким тебя хочет видеть общество. Тот, кто лучший из лучших и всë равно, всë равно с кучей недостатков. Тот, у кого в сутках полгода, тот, кто всё и для всех.       В квартире было тихо, но Кристоф знал, что его ждут. Хотел подбежать к матери с объятиями, извиниться за всë, что когда-то натворил. Он ведь любил её, любил как любой другой ребёнок. Но это никто не замечал, не замечал его стараний и попыток выйти на контакт. Он надоел. Помешал. Стал неправильным. Испорченным. Его интересы должны быть такими, чтобы о них знали все и не знал никто. Испорченный обществом и компанией… Какой? Почему? Откуда такие мысли? Наверное, снова дьявол…       Он сидел в своей комнате в темноте, молча смотрел в стену, изредка переводя взгляд на цветастый плед. Его не ждали, просто вернули в реальность, просто, чтобы он вернулся вовремя. Они все сидели по своим комнатам, в своей раковине, как моллюски. Не желали покидать ту зону, в которую загнали себя сами. Кристоф выглянул в окно, отсюда он мог наблюдать пруд, даже лягушку разглядел. Похоже, она была счастлива в своем новом положении. Жаль, что он не сможет взять её домой.       Хотел бы он собаку, но отец против. Кошку? Никому это не надо. Никто не возьмет на себя ответственность за существо, которое неприятно. Все питомцы гадят, их надо кормить, они пристают, линяют. Если не линяют, то слишком шумные. Слишком дорого. Слишком мерзко. Рыбку? Для неё нужна вода. Вы только мучаете несчастных животных, они должны жить на воле! На воле, а с человеком нельзя? Человек зло. Человек добро. Человек развитое существо, которое не способно определиться с самим собой, но решает всë за других. Идиотизм? Нисколько… Проблемы других важнее и интереснее собственных!       Он не прав. Он идиот. Его там не было. Я придумал лучше. Я лучше остальных. Вы не важны. Вы не те, кем хотите быть. Извечное эго других, всë слишком завышено, нет тех стандартов, о которых вечно толкуют. Люди сами придумали себе правила и запреты, а теперь ими недовольны. Это глупо, слишком глупо. Кто диктует правила? Люди! Они пытаются указывать даже природе! Даже воздуху, который им не подвластен… Что же будет, встреть мы другую расу? Что-то не хорошее…       Мальчик лёг на кровать и отвернулся к стенке. Внутри было неприятное болезненное чувство, точнее чувства, что превратились в один огромный комок. Он рос с каждым днём, становился всë более запутанным и многообразным. Он не мог понять родителей, а они его. Он был правильным, всегда. Неправильных людей не бывает, как и мыслей, просто у нас слишком много мнений и взглядов на что-то одно. Мало — ошибка, много — тоже ошибка. Кристоф не мог ответить на один конкретный вопрос: в чём он был виноват? Отец его не слушал, даже не пытался. Его слушал Фрос, но он лягушка и не умеет говорить.       Так рано пришлось обозначить проблемы. Так рано пришлось учиться понимать вещи, которые даже не все зрелые люди понимают. Он слишком мал, он не знает, не поймёт, а с чего вы решили, что не поймёт? Каждый развивается по-разному. Порой даже аутисты оказываются умнее некоторых обычных детей, которые строят из себя маленьких Наполеонов. Где-то там раздавались шаги, непривычные нечеткие. Скорее всего, это был отец. Звон стекла, гром метала, что он там делает? Что происходит с его папой, когда он наливает жидкость из бутылок себе в стакан? Эта жижа пахнет неприятно. Слишком резко, даже голова болеть начинает. Мальчик думал, что с ним такое не произойдет, он не станет пить эту дрянь.       Снова визг матери. Он закрыл уши подушкой, сжимая её. Больно, неприятно, всë равно это ничего не заглушает, он старался заснуть. Хороших снов ему не снилось, он стал бояться больше. Он неправильный, не такой, как надо, а в школу должен пойти нормальный ребёнок. Мальчик сходил к психологу, но он констатировал его состояние как благополучное. Внутри всë вверх дном, постоянно борются два волка, а снаружи мягко и хорошо, что не так? Почему этого не замечают? Он слишком хорошо научился всë скрывать, чтобы лишний раз не тревожить своих близких.       Где-то там раздался глухой удар, что-то тяжелое упало. Оно ударилось об какой-то ящик и затихло, больше не было слышно ни мычания, ни каких-то хрипов. Кристоф не стал выходить, его сковал какой-то ужас. Каждую ночь он слышал в квартире непонятные звуки, всевозможные шорохи и скрипы. Он привык. Но от этой привычки невозможно различить, что действительно важно, а где просто что-то разбилось по неосторожности. А ещё он боялся темноты, но не той, что в его комнате, а той, что в другой части помещения. Тут его глаза уже давно привыкли к комнате без света, где все было чёрным, но в коридоре темнота сгущалась.       Один раз он так ночью там столкнулся с отцом, очень сильно испугался от неожиданности. Мальчик просто вышел попить воды, а в результате заработал ещё одну фобию. Обычно в таком возрасте дети спят в той же комнате, что и родители, но бывают и исключения, когда каждому необходимо личное пространство. С одной стороны — хорошо, ты чувствуешь себя уже более взрослым, более самостоятельным, с другой — тебя ещё больше начинают контролировать. Контролируется всë, даже до самых мельчайших деталей — как ходить, как одеваться, как смотреть, как есть… Как быть идеальным… Если не выходит, то ты виноват, ты наказан. Ты будешь стараться, только бы стать тем, кем никогда не станешь, кем будешь снаружи. Видимо, обложка гораздо значительнее содержания, какая разница, что там, если не прочтёшь. Красиво оформлено — достаточно, большего от тебя, в принципе, не потребуют.       Кристоф тихо лежал на кровати, вслушиваясь в тишину. Ничего не происходило, уже как минут десять. Тишина периодически начинала пищать, словно заевший динамик телевизора. Она медленно поглощала сознание, мальчик не заметил, как уснул. Он проснулся под утро, в боку что-то сильно закололо, будто бы туда вставили лезвие. Наверное, он просто неудачно повернулся, от чего теперь чувствовал сильную тянущую боль. Возможно, это было сломанное ребро, которое уже срослось. Побои не могли пройти без последствий, и если не было сильно выраженных гематом, то что-то точно было не так внутри. Ещё повезло, что у кости не было тех самых мелких осколков, которые могут прорезать внутренности, заставляя их кровоточить и создавать еще больший дискомфорт.       Кристоф даже тихо захныкал. Он уже не любил себя за это. За эту глупую несдержанность. Если ему было больно или обидно, то он был не в состоянии сдержать слез и всхлипов, то ли слишком эмоциональный, то ли совершенно бесхарактерный. Он боялся это делать при родителях, но всегда с треском проваливался. Мальчик хотел бы сказать, что ему больно, что возможно нужна помощь, но он боялся лишний раз спросить. Его наверняка вновь обвинят в не аккуратности, в ужасном поведении, в том, что с ним постоянно какие-то проблемы. Теперь он понял, что лучше появляться тогда, когда тебя никто не увидит и не услышит, не сможет осудить и задеть.       Кристоф поднялся с кровати. Медленно. Непонятная боль что-то защемляла между желудком и ребром, дышать было больно. С каждым вздохом что-то издавало треск и скрежет хрящей, приходилось вдыхать воздух часто и слабо, только бы не стало хуже. Говорят, боль можно унять болью, но при глубоком вдохе было невозможно вдохнуть дальше. Кристоф находился в полусжатом состоянии, не мог подняться, но и не мог опуститься назад, придется подождать. Он ждал, через пять минут всë прошло, словно этого не было, защемление в сосудах и крови, какие-то образования, не известно. Стоило бы проверить все у врача, пока это не стоит бешеных денег, но нет, это просто случайность, просто что-то внезапное.       Кристоф осторожно сполз по простыне на пол. Он ждал, что боль вновь проявится, но больше ничего не было. Ни температуры, ни головокружения, всë встало на место. За окном уже давно рассвело, но дома все спали. Отец наверняка ушёл ещё раньше, может даже ночью. С утра мальчик его никогда не видел. Он самостоятельно оделся, такое происходило впервые. Его всë равно за что-нибудь да накажут, так что тянуть, пока никого нет, надо всë успеть. Он любил их двор, но не любил его летом, когда там слишком много людей. Иногда складывалось ощущение, что никто не работает и не утруждает себя какими-либо занятиями. Всё слишком глупо и неправильно, но днём ему этого не позволят.       Мальчик вышел на улицу. Двор был пустым, а воздух всë ещё слегка разряженным. Солнце ярко-светило, но по прежнему находилось где-то далеко за домом, отчего трава до сих пор была мокрой, а большая часть местности оставалась в полупрозрачной тени. Он спустился вниз, снова осматриваясь — мокрые кусты, пение птиц, бездомные кошки, чья-то старая машина. Кто знает, ездит ли еще этот запорожец? Кристоф двинулся по направлению к пруду. Было тихо и спокойно, как и гладь воды, словно огромное зеркало. Там отображались облака и голубое небо, иногда пролетающие над головой птицы. По очертаниям они напоминали ворон, но так как не издавали ни звука это было тяжело определить.       Кристоф посмотрел на воду. Там было и его отражение. Пруд больше походил на вход в другой мир, и оттуда на него смотрел другой он. Только он с трудом мог разглядеть очертания своего лица, лишь темную крупную тень. С утра было тихо, пока где-то поблизости не раздалось утробное кваканье. Мальчик посмотрел в сторону, замечая на глиняном островке знакомую лягушку, именно её он вчера вытащил из колодца. Она обладала интересным узором на задних лапках, это были ярко-синие черточки, такие бывают слишком редко, чтобы повторяться. Похоже, Фрос нашёл себе новый дом, о чём свидетельствовала кучка листьев возле норки, из которой он вылез.       Мальчик присел на край пруда, на мокрую траву. Одежда точно испачкается, но это не важно, такой момент слишком для него ценен. Тишина, пустота, так спокойно, даже не приходится думать о родителях, он не слышит этих криков. Он наблюдал за лягушкой. Та снова громко квакнула. Ей кто-то ответил тем же на другом берегу. Да, ему тут точно не одиноко, всего пара лягушек, но уже целая семья.       — Вижу тебе тут нравится… Я рад… Жаль, что ты не можешь рассказать, что делал ночью… — Кристоф перевёл свой взгляд на пруд, глубоко о чём-то задумываясь.       Он наконец-то нашел то место и время, когда ему действительно что-то очень нравится. Рано или поздно это исчезнет, обязательно, ничто не вечно. Когда-нибудь, через много лет, он также будет тут сидеть и смотреть на пруд, думать о чём-то своем. О чём-то ином. Фрос… Он… Возможно, тоже тут будет, будет более крупным, чем сейчас, но в той же ярко-зеленой ряске, под которой видны только желтые глаза с крупным зрачком. Из дома по прежнему никто не выходил, значит мама всë ещё спит, он её не разбудил, и она за него не волнуется. Наверное, не волнуется. Насколько он мог запомнить, она волновалась постоянно, каждую секунду, за то, за что не стоило бы.       Одним вечером пруд был красивее, в темноте под светом луны едва была видна вода. Но над прудом летало очень много светлячков, выглядело так, словно множество маленьких звездочек спустилось с неба именно к этой маленькой луже. Говорят, что в пруду живут какие-то рыбы, но Кристоф их никогда не видел, да и не замечал намеков на их присутствие. Ему всегда больше нравились лягушки, более загадочные, а ещё они просто выглядели приятнее, пусть от них и исходил запах грязи и глины. Какой-то сырости.       Постепенно становилось светлее. Может, он сидел слишком долго, или просто в это время дня солнце движется слишком быстро. Он просто не знает, что движется далеко не тёплый горящий шарик, а то место, в котором он находится. Хотя, для жизни это важно? Для такого простого человека даже не обязательно знать о существовании космоса, он всë равно там никогда не побывает и не увидит, что там происходит. Всё слишком относительно… Жизнь важна… А для кого она важна? Что вообще называют этой жизнью?