Инферно

      Не имей сто рублей, а имей сто друзей, верно? Не будь у Руи такой замечательной, талантливой подруги, как Нене, то пришлось бы уйму времени тратить на поиск человека, который с радостью согласится писать текст для мюзикла и сделает это на высшем уровне. К понедельнику полные версии сценариев для каждого уже были готовы. Сюжет раскрывался с помощью языка цветов — ханакотобы. Конечно же в роли цветка циннии выступал не обычный цветок, а актриса, также как и для Ипомеи, Фрезии, Амариллиса и Эрики было отведено сценическое время. Каждый из этих цветов возникал на пути героя в разное время, но каждый с целью помешать, столкнуть с намеченного пути и запутать. Актёрский состав был небольшим, но зато хорошо знакомым и проверенным временем, потому для Руи не составляет труда распределить роли с учётом всех сильных и слабых сторон. И, судя по лицам, каждый действительно остался доволен решением. Пока ребята ознакамливаются с выданной ролью и стараются в неё вжиться, отыграть сцену, Руи ознакамливается с тем, что успел сделать Акито. Если избежать лукавости и подколов — Акито действительно превосходно писал музыкальное сопровождение для шоу. Он чутко чувствовал настроение каждой сцены, успешно создавая то же настроение с помощью музыки. Эмоциональная окраска, темп, сочетание разных инструментов — не факт, что такое бы сочинил Чайковский или Моцарт. Пребывая в полном удовлетворении от проделанной Акито работы, Руи возвращается на середину сцены и громко хлопает в ладони, призывая данным жестом к тишине.       — Ваши мучения длиной в несколько дней не прошли напрасно — сегодня поднимаемся на сцену и начинаем репетировать! Конечно, вашей хореографической и вокальной муке ещё далеко до окончания, но, думаю, начало репетиций поднимет ваше настроение, и вы воспрянете духом, мои театральные воины! — режиссёр обводит сцену рукой, тем самым приглашая всех подняться на неё, а сам же спускается в зрительный зал, из которого было удобнее руководить процессом.       Первая репетиция Тсукасы в этом театре и зале. Неторопливым шагом он подходит к сидящей на середине сцены девушке, рассматривает её какое-то время, присаживается рядом и аккуратно, словно боясь спугнуть, тянет руку. Девушка поднимается, что заставляет Тсукасу сделать шаг назад, а после начинает едва заметно покачиваться, словно на ветру. Ветер становится всё сильнее, Цинния кружится в этом буйном урагане, постепенно отдаляясь от главного героя. Несколько беглых шагов со стороны Тсукасы, и вот — он, кажется, совсем поймал её!.. Но Цинния выскальзывает у него прямо из рук, устремляясь в даль.

Цветок, куда же ты летишь? Постой, дождись меня! Не упущу я шанс, твоей надежды вьющийся огонь - Вновь отдаляясь ты кружишь, собою лишь пленя… Утерян и баланс, и яркий, шумный звон. Быть может, я смогу сейчас? Догнать, не побоясь Ни леса, ни тревог, ни холода ночного? Гоня сомненья прочь, взлечу над всем, словно пегас, Познаю наконец вкус счастья затяжного?

      Трудовой день успешно завершается спустя несколько часов, когда актёры уже изрядно измотаны танцами и пением. Все благодарят друг друга за хорошую работу и покидают зал, но Тсукасу Руи просит задержаться.       — Что-то не так? — Тенма недоумевающе смотрит на режиссёра.       — Всё так, я просто хочу объяснить тебе некоторые моменты: пока что только в теории, техники усердно работают над всем нужным оборудованием.       Около часа Руи показывает имеющуюся на данный момент страховку, которая ждёт своего часа за кулисами, говорит о том, что декорациями будет занята почти вся сцена, и Тсукаса должен использовать всё пространство, которое будет создано для него, а после показывает свои кривые зарисовки. Может, в его голове всё это выглядит идеально, но с помощью рисунка на бумаге передать весь всплеск фантазии ему явно не удалось: Руи рисовал не слишком хорошо, скорее что-то из оперы «палка-палка-огуречик». Во время рассмотрения чужих рисунков диалог приобретает непринуждённый оттенок, чужие бумажные реки с крокодилами и стоящий перед ними гордый Тсукаса в стиле минимализма вызывают лёгкие смешки, как будто актёр стоит на перемене в школьном коридоре и рассматривает каракули своего одноклассника в черновике. Вместе с этими чувствами и диалог становится более школьным, когда вы, казалось, начали с контрольной по алгебре, а заканчиваете обсуждением еды из столовой. Эта смена темы всегда происходит настолько естественно, что её даже и не замечаешь, и порой лишь в голове проскакивает мысль: «Как же мы перешли с обсуждения одной темы на обсуждение другой, если их не связывает абсолютно ничего?». К слову, о еде. Кто не работает — тот не ест, но ребята усердно поработали, значит, заслужили съесть по тарелке рамена в ближайшей забегаловке, верно? Урчание животов в унисон подтверждало мысль о том, что подкрепиться в ближайшие десять минут будет очень хорошей идеей. В трёх минутах ходьбы от театра была раменная, так что спустя несколько мгновений парни уже накинули куртки и взяли курс на покорение тарелки (а может и двух) лапши, которой было далеко до заветного премиум-класса.       С набитым до отвала животом Тсукаса отправляется на остановку. Всё же, этот Руи не такой уж и странный. Конечно, временами его бывает трудно понять, он может говорить очень витиевато, но речь у него явно поставлена, а проскакивающий литературный стиль идеально сочетается с его образом. На первый взгляд кажется, что с такими людьми, как Руи, лучше вообще не связываться, но если узнать его чуть лучше, провести с ним пару дней, то уже благодаришь судьбу за его присутствие в жизни, и с ним уже не то, что хочется связаться — к нему хочется привязаться и не упускать из своей жизни. Тсукаса, пожалуй, первую стадию избежал. Да, чудной, да, ворвался за кулисы и в гримёрку без разрешения, но так ведь только интереснее! Тсукаса и сам чудной: от любого испуга кричит на всю улицу, пока его уверенность в себе и своих действиях не знает границ. Считает себя гением в актёрском мире, Руи же — гений режиссуры. Судьба, тут и говорить больше нечего. Он судьбе безмерно благодарен и в ближайшем будущем обязательно докажет, что заслуживает этот подарок. Боль в мышцах после хореографии напоминает о себе, заставляя юношу потянуться. Этот мюзикл будет прекрасен, но его сценарий не даёт покоя больной голове. Он должен выложиться на все сто, а то и двести процентов, доказать, что он, как (будущая) главная звезда Центрального театра, способен на всё. Из мыслей выводит свет автобусных фар. Да, точно, ему пора домой, завтра не менее загруженный день.       Оборудование закончили заносить в зал: теперь репетиции приобретают более серьёзный характер, на расслабление не будет и секунды, особенно для Тсукасы. Дай бог, будет успевать дышать: постановка серьёзная, так же как и различные трюки в ней. Перепрыгнуть через двухметровый ров, скатиться кубарем с десятиметровой горы, победить в драке с роботом-крокодилом — лишь малая часть того, что он должен делать. И от того, что это лишь малая часть, у Тсукасы глаза горят огнём. Хочется всё попробовать как можно скорее, хочется репетировать днём и ночью, вовсе забыв о потребности в сне. Как жаль, что вечером театр закрывается: он бы с радостью остался здесь жить. Конечно, Тсукаса уверен в своих способностях, и ему не нужно столько репетировать, но, по его мнению, совершенству нет предела. Сегодняшний день посвящён репетиции последней, самой тяжёлой для актёра главного героя сцены. Ему было бы гораздо проще, запусти его Руи в космос, в другую галактику, но Руи заставляет его играть сцену, где он сдаётся, отступает от своей цели и выбирает другой, простой путь. Этот момент ему совсем не по душе, но выбора нет. Придётся играть через силу.

Не поспеть за ритмом Циннии мне никогда, Эта игра отнюдь не стоит свеч. Давным-давно пропала путеводная звезда, Себя мне стоит лучше поберечь. Путей лежит перед ногами бессчётное число, Идти прямой дорожкой проще. Так почему бы мне не выбрать легче ремесло, А не блуждать в непроходимой роще?

      Пробовать себя в разных ролях, примерять на себя каждый раз новый характер, внешность, мышление — довольно интересно. Но интерес заканчивался именно на этой финальной сцене. Унижение, отвращение. Вот какие эмоции она вызывала в Тсукасе. Для него сдаваться, показывать и признавать свою слабость было непростительно, он должен быть лучшим, он и есть лучший. Петь эти слова своим ртом, выражать эмоции облегчения от выбора более простого пути — более чем отвратительно. К унижению и отвращению примешивается раздражение — то ли на само существование этой части, то ли на себя, потому что не смог достойно сыграть эту сцену. Несмотря на слова Руи, он продолжал видеть в сценарии себя. Хотелось взять несколько листов с текстом, попрыгать на них, разорвать на клочья, сжечь, а после развеять пепел у моря, чтобы не осталось и следа от этого кошмара. По лицу Тсукасы не было понятно, какая эмоция сейчас превалирует, и Руи это напоминало барабан с различными секторами. Сейчас он ещё крутится, но стоит сказать в его адрес хоть слово — обязательно на чём-то остановится.       — Тсукаса, что-то произошло?       — Нет, всё просто прекрасно, — бум. Сектор «Пассивная агрессия» на барабане. Руи хмурит брови, задумываясь на пару секунд.       — Ребята, пока что отдыхайте, Тсукаса — иди за кулисы, — в зале повисает неловкая тишина, Тенма уходит со сцены со злым видом. — Попрошу без лишних обсуждений ситуации, — Камиширо довольно строго смотрит на всех, давая понять, что сейчас будет лучше либо просто промолчать, либо вернуться к репетиции своих ролей. С этими словами он удаляется вслед за Тсукасой.       — Ну и зачем ты меня сюда отвёл, опозорив перед всеми?       — Опозорив? Тсукаса, успокойся, пожалуйста, и объясни нормально в чём дело. Что-то не так со сценарием?       — Я же сказал, всё прелестно. Очень комфортная сцена, где мне надо сдаваться и уходить на более лёгкий путь.       — А, так вот в чём дело… Если ты отказываешься её играть, то я могу немного переписать сценарий.       — Да ты издеваешься надо мной?! — у Тсукасы вот-вот полезет пар из ушей. — Ещё что? Может половину мюзикла упростишь, или вообще превратишь это в спектакль? А может, сразу в детскую постановку «Колобок»? О, думаю, роль Колобка была бы мне весьма к лицу! — от агрессии становится тяжелее дышать.       — Выпустил пар?       Агрессия сменяется удивлением. Он позвал его, чтобы тот банально прокричался и выпустил сильные эмоции? Все мысли в голове смешиваются в одну неизученную субстанцию, ответа на вопрос не находится. Но Руи, кажется, сам видит ответ в глазах напротив.       — Отлично. Значит, возвращайся на сцену и начинай заново.       Руи разворачивается и уходит обратно в зал. Что же сейчас делать? Весь текст со свистом вылетел из головы, лёгкий тремор в руках выдаёт переживание. Сам не справился, а после этого накричал на Руи, мысленно обвиняя его во всех бедах. Вдох. Выдох. Взять себя в руки. После репетиции извиниться перед ним. Сейчас — отрепетировать эту сцену так, чтобы она была идеальной и возвращаться к ней пришлось лишь во время полных прогонов мюзикла. С этими мыслями Тсукаса встряхивает руки, потирает глаза и идёт обратно на сцену. Он сильный, он справится с этим.       День «Х». До начала мюзикла остаётся всего десять минут. Мандраж, ладошки слегка потеют. По словам Руи, все билеты были распроданы, и это слышно из-за кулис: зал шумит, все о чём-то переговариваются, пока есть время, обсуждают предстоящее шоу и строят догадки. Не было ни одного человека, который не был бы взволнован двумя предстоящими часами. И вот, свет гаснет, наступает гробовая тишина, Цинния уже сидит посередине сцены, занавес поднимается. Белый свет прожектора бьёт в глаза, и Тсукаса медленно, под музыку, выходит на сцену. После небольшого танца и первой сольной партии, мандраж и всякое волнение покидают его душу и мозг, обстановка начинает приносить удовольствие и наполнять мотивацией, которая нужна юноше для предстоящих трудностей. Выслушав легенду о Циннии, главный герой оказывается в тёмном лесу, где его встречает Амариллис — нерешительный и робкий юноша. Амариллис препятствует углублению в лес, рассказывает обо всех опасностях, которые могут его там поджидать, рассказывает наизусть каждый камень, о который можно запнуться, хоть сам он там и не был ни разу. И если Амариллис не решился идти туда, то и молодому человеку явно нечего там делать. Юноша, преисполненный энтузиазмом, так не считает, а потому, после небольшой перепалки, отправляется в путь. Реки с крокодилами вовсе не пугают его — он готов на любые испытания перед своей целью! Сразу же после выхода из леса в глаза бьёт яркий солнечный свет, и его встречает миловидная девушка — Фрезия. За её спиной находится парк аттракционов, в который она его приглашает. Главный герой думает, что лёгкое ребячество ему вовсе не помешает, отдых после тяжёлых испытаний и тьмы в лесу будет вполне заслуженным! Веселье оказывается затяжным, и парень пытается объяснить Фрезии, что ему уже пора, но та его вовсе не слушает. Хватается за него, как маленькое дитя за маму, и отказывается выпускать — веселье не должно заканчиваться так быстро! Сражаться с девушкой было вне позволительных действий, так что пришлось ограничиться простым побегом. За воротами на его пути встаёт Ипомея — на первый взгляд девушка без злых умыслов, которая обещает показать ему короткую дорогу до Циннии. Кто знал, что обещания окажутся обманчивыми, а дорога будет лежать через крутые горы, с одной из которых его позже столкнут? Выбившийся из сил, весь в ссадинах и синяках, юноша медленно встаёт, а после отрекается от своего пути, сдаётся. Эти песнопения слышит Эрика и уводит его под руку, обрекая на одиночество. Минутой позже на сцену выходит Цинния, садится, а следом за ней такой же измотанный, ещё сильнее прошлого, парень. При взгляде на Циннию его губы расползаются в тёплой улыбке, а на лице читается фраза: «Вот мы и встретились вновь, я долго искал тебя». Парень присаживается рядом с ней и обнимает со спины, на что Цинния отвечает лаской. Прожектора гаснут, зал наполняется восхищением, шум аплодисментов оказывается почти оглушающим. Все актёры во главе с Руи выходят на сцену, держась за руки, свет вновь освещает их лица, и под нескончаемый шум весь коллектив синхронно кланяется, выражая благодарность за просмотр. Они стоят так ещё с минуту, а после покидают сцену. За эту минуту Руи успевает детально рассмотреть лицо Тсукасы, крепко держащего его за руку и бегающего глазами по всем зрителям. Капелька пота стекает по чужому виску, а улыбка светит ярче любой осветительной техники в этом здании. Он, кажется, настолько счастлив сейчас, что готов прыгнуть к зрителям и обнять каждого. Такая воображаемая картина заставляет тихо посмеяться. Тсукаса краем уха слышит чужое посмеивание и поворачивает голову в сторону звука, сталкиваясь взглядом с Камиширо. Они тонут в глазах друг друга несколько секунд, после рассеивая этот неловкий момент звонким смехом. Занавес опускается, помещение наполняется тишиной, которую нарушает лишь смех этих двоих. Тсукаса, от переполняющих его эмоций, кидается в объятия, а Руи ловко ловит его. Сердце в этот момент, казалось, покинет грудную клетку, переломав все кости. Внутри будто расцветал прекрасный сад.       — Руи, ты лучший! Ты смог поставить такой грандиозный мюзикл! А лица людей, ты их видел, видел? Все улыбались, все были восхищены! Я так рад, что согласился тогда, так рад, что выступил сегодня! Спасибо тебе большое, я надеюсь, что ты поставишь ещё далеко не одно такое шоу со мной! Я в восторге не меньше, чем зрители! — Тенма от собственной радости был готов задушить безумного гения в своих объятиях прямо здесь и сейчас, что он, видимо, и пытался сделать.       — Тсукаса, тише, задушишь меня ведь! Кто тогда будет писать сценарии? Акито заставим? — упоминание в этом контексте Акито вызывает новую волну смеха.       — Думаю, он будет не против! — где-то отдалённо кричит Акито: «Эй, я всё слышу и я против!», и этот ответ лишь раззадоривает парней. Через некоторое время они всё же отлипают друг от друга, тяжело дыша после марафона смеха.       — Уф… Ладно, мне уже пора идти…       — Руи, уже уходишь!? Как так?       — Кто-то же должен писать новую гениальную и не менее безумную историю для своей звезды Центрального театра, — усмешка вырывается сама собой.       — Так не пойдёт! Пойдём хоть по рамену съедим!       — И откуда в тебе столько энергии? У меня столько нету, поэтому вынужден тебе отказать. Но если ты хочешь отпраздновать своё первое выступление здесь и само успешное шоу, то мы можем устроить банкет завтра! — Руи улыбается, уже придумывая, как всё организовать.       — Бе-бе, у меня нет энергии. Ладно! Завтра так завтра, со всеми остальными будет даже лучше!       Камиширо приезжает домой, валясь с ног от усталости. День был насыщенным, продуктивным и сложным, но от того не менее радостным. Голова устало падает на подушку, будто её только что отрубили. Горизонтальное положение после всего произошедшего ощущается не иначе, как попадание в рай. Опять он засыпает в уличной одежде, но что поделать, жизнь гения непроста, а глаза слипаются сами собой. Пара секунд и его за ручку, как маленького ребёнка, уведут в царство фантазий и сюрреалистичных сюжетов. В голове сама собой всплывает яркая улыбка, чужой смех и объятия, отдаваясь теплом в области грудной клетки. И хорошо было бы думать, что эти воспоминания греют сердце, но лёгкие переполняет и наружу рвётся сильный кашель, от которого Руи вынужден присесть на край кровати. Вроде одевается по погоде, простыть нигде не мог, а кашель… Кашель перестаёт быть похожим на простудный. В горле как будто что-то встало и он сейчас задохнётся. Долгие, бесконечные секунды мучений, и на ладони оказывается окровавленный лепесток. Лепесток циннии. С жёлто-красной расцветкой. Похоже, интерес к Тсукасе был далеко не как к актёру, способному и согласному на всё.