a broke lover (you are)

я моральный убийца, размазывающий боль по страницам, мои жертвы — мысли, подобно птицам умирают от яда в своих темницах.

      Просторная комната наполняется мерзким запахом ментола. Привичный запах частичками заполняет пространство, смешиваясь с воздухом, который разносит их по всей комнате. Привычная за эти месяцы пустота больше не давит, как небесный свод на Атланта, да и Джисон далеко не титан, чтобы держать(ся) так долго. Он медленно отъезжает назад на стуле, чтобы сделать песню погромче. Этот винил единственное, что он унес из родительской клетки, от того каждая песня чувствуется острее, будто игла винила двигается не по бороздам, а по его коже — каждый новый тычок болезненно отдается, значит ноцицепторы исправно работают. «Боль — это хорошо» — думается Джисону.

I go crazy cause here isn't where I wanna be And satisfaction feels like a distant memory And I can't help myself, All I wanna hear her say is «Are you mine?»

Поджигая новую сигарету, он снова подъезжает к столу и берет ручку в другую руку. Письма в двадцать первом веке: пошлость или элитарность? Он не знает, но, кажется, что бездушные буквы клавиатуры смартфона задушат собеседника и далеко не от любви. Письмо можно сжечь, разорвать, изрезать на мелкие кусочки и развеять по ветру. Вариантов масса, выбирай любой способ уничтожения и наслаждайся тем, что растоптал чью-то душу. Джисон бы ничему не удивился. Тот, кто сделал это однажды, повторит и еще раз. Но ручка увереннее держится в его руках, начиная свое движение — каждая рана на бумаге олицетворяет то, что кровоточит у Джисона в груди уже несколько месяцев. Если бы от чувств можно было бы также легко избавиться, как от письма, Джисон был бы давно уже свободен, но свод продолжает давить, сколько ни отрицай. Первая точка на бумаге — первое воспоминание.

Тык

В столовой всегда было громко. Это объяснимо — люди хотят хотя бы немного эмоционально разгрузиться после пар рядом с близкими людьми. Джисон не мог их винить, но ужасно хотел заткнуть. Хотя бы на пару минут. Голова ужасно болела, возможно, дело в погоде. Хенджин шутил, что старость. Откинувшись на стул, Джисон с закрытыми глазами прятался от звуков за шумоподавляющими наушниками и ждал Хенджина. Тот пришел не один, а со своим бессменным стражем — Сынмином, что как Цербер охранял и бдил, хотя Джисон назвал бы его скорее Пушком, что как и Цербер, охранял вход — зайди и найдешь философский камень в лице Хенджина. — Выглядишь отстойно, боже, ты вообще спал? — с надеждой спросил друг. Джисон молча вынул его защиту от пения Орфея в его царстве мертвых. Такой избитый в их диалогах вопрос: Хенджин каждый раз спрашивает и каждый раз получает один и тот же ответ под хмурый взгляд своего стража. Рутина. От ответа Джисона отвлек звук упавшего на пол подноса и приборов — какая какофония. Джисон безразлично повернул голову в сторону бедолаги. Маленький паренек, глаза большие и широко распахнутые, губы в немом шоке, одним словом — посредственность, видимо первокурсник. Картина типичная: какой-нибудь неловкий первак навернется посреди столовой и все ржут, как черти. И кажется, что царство мертвых не у Джисона в голове, а вокруг. Но сегодня этому невезучему пареньку удалось словить комбо и облить какого-то здорового мужчину. Парнем назвать эту груду мышц и стальной взгляд не повернулся бы язык. Все ждали шоу, как в типичных сериалах, с буллингом ради буллинга и унижений ради всеобщего веселья. Однако вместо этого происходит целое ничего. Мужчина смотрит на свою грязную черную толстовку, издает протяжное «Бля-я-я-ять» и уходит. Занавес. Аплодисменты. — Боже, почему мы снова обедаем здесь, сука, — негодует Сынмин. — Потому что Джисону снова устроили показательную порку — кто не слушается, тот не ест. — Тот сосет, — опережает Сынмин. Остроумно. Впрочем, как всегда. Но все это не ново. Имеешь свое мнение в семье Хан? Тогда семья Хан поимеет тебя. Джисон с детства понял эту схему. Кроме денег родители не могли предложить ничего, поэтому либо задаривали его всем, откупаясь, лишь бы не мешал; либо лишали всего, чтобы делал то, что должно. Либо слушаешься и кайфуешь, либо, как сказал Сынмин, сосешь. Сегодня ему не повезло. — Кто это был? Расскажи о нем. Вопрос разрезает образовавшуюся тишину. Хенджин поднимает брови, что как гусенички при ползке искривляются. «У него они искривлялись еще сильнее» — думается Джисону сейчас. — Одному подлецу про другого подлеца, — уныло тянет Сынмин. Он прав. Один был подлецом всегда, другой им стал. Дело лишь в случае.

Тык

Они с Хенджином как обычно зависали дома. В комнате Хенджина всегда пахло благовониями, потому что его мать была помешана на эзотерике и гадала. Джисону нравился этот запах и аура в доме — спокойно. Возможно, духи действительно охраняли дом Хванов. Из колонок снова играл любимый альбом Рианны. Хенджин не изменял себе. Вечер пятницы. — Он меня заинтересовал, — будто в пустоту произнес Джисон. Хенджин удивленно уставился на друга. — Что ты от него хочешь? — Не знаю? Мне лишь любопытно, я не строю планы, потому что обычно все идет по пизде стоит лишь мне подумать. И это чистая правда. В детстве, когда позитива больше, чем ума, кажется, что и горы можно свернуть, если сильно захотеть. Особенно, если этого хочет сын главы крупнейшей в Корее корпорации, выбравший в свой первый день рождения деньги из всех вариантов. Но реальность спускает тебя с небес на землю, а ты кубарем катишься с той самой непокоренной горы и злишься на весь чертов мир. — Тогда у вас есть только «Правило четырех П», — забавно, Джисон вопросительно смотрит на друга, тот, слегка лизнув губу, продолжает мысль, — Пососались, — раз палец, —Поебались, — еще палец, — Посрались, — третий, — И попрощались. — Прямо трагикомедия, — язвит Хан. Он и сам не строит воздушных замков, но Минхо не кажется тем, что можно легко выкинуть и купить новое. Такие не продаются, ни ему, ни миру. — Как говорил один мудрец: «В жизни возможны только две трагедии: первая — не получить то, о чем мечтаешь, вторая — получить». — Бернард Шоу? — Оскар Уайльд, невежда, — цокает Хенджин. Что ж, Джисон и не спорит, не от тут спец по филологии и литературе.

Тык

— Где ты был ночью? — отец звонил, искал, как зверь специального назначения, как собачонка, вынюхивал то, о чем знать не должен. Не интересовался столько лет, откуда такое рвение теперь? — С ним. — коротко и ясно, а на душе — тепло, но не от выпитой чашки какао, а от грубых, но самых родных рук на щеках. — Ты влюблен? — Кажется, на первой «П», — друг понимающе кивает.

Тык

Джисон пытается натянуть кофту повыше, но каждая попытка глупее предыдущей. Замазывая сегодня утром следы чужой любви, от фантомно чувствовал касания самых нежных губ и улыбался, вспоминая их. Кажется, его сердце склонно к этому человеку, а он, как послушный раб, смиренно склонил голову. Если и быть рабом, то только такой любви. Хенджин, обращая внимания на дерганые движения друга и вечные попытки подтянуть кофту, понимающе посмотрел и озвучил свою мысль: — Вторая «П»? В ответ улыбка, застенчивая, нежная и робкая, прямо как Минхо.

Тык

«Ничто не вечно под луной, да и сама Луна не вечна». Джисон с детства знал этот стих. Решил еще тогда, что будет любить в моменте, ловить миг с тем, к кому сердечная склонность. Однако, когда ты делаешь другого человека своей Луной, не забывай, что можешь быть не его Солнцем. Вот и Джисон обжегся тем, что раньше грело, ярче всего светило и оберегало. Сейчас ему светит только лампочка, а очередная сигарета прижигает кожу с характерным звуком. Он на крыше, ветер заползает под распахнутую старую куртку с закатанным левым рукавом. Никакой романтики, только серая мораль — «убей своих любимых, пока они не убили тебя» на ребрах. Хенджин появляется будто из ниоткуда. Как всегда вовремя. — Две последние «П»? Медленный кивок головы. Глаза пустышки впечатались в дома напротив. Бернард Шоу говорил: «Постарайтесь получить то, что любите, иначе придется полюбить то, что получили». Джисон не получил ничего, кроме боли, и он стал ее кумиром.

Тык

Агрессивно.

Тык

Бумага прорывается от острия ручки. Ровная дырка красуется на белом листе. Джисон ухмыляется. Похоже на ту дыру, что осталась у него в сердце. Хотя, кому он врет. Его дыра больше. Письмо рвется. Сначала на две части. Затем первая половина разрезается ножницами. Джисон подносит золотую зажигаку, второй сувенир из клетки, сжигая одну четвертую (своей души) письма. Второй кусочек этой половинки он рвет руками. Джисон, стуча по столу, быстро удаляется из комнаты. Оставшиеся части письма валяются в мусорном ведре. Он однажды вручил свое сердце и вот, что с ним стало, поэтому отныне он будет топтать себя сам. Зачем давать такой карт-бланш другим?

я утопал (а) в чувствах и в крови что хлестала из раны в собственной груди ненавидя тебя, закрывал (а) себя изнутри теперь пишу кровяным осколком души: «ты не достоин больше ни одной строчки и точка».