АА или Терпеть нельзя Покинуть

      Кто придумал делать утро таким отвратительно-мерзким, Кристина не знала. Она в целом не знала ничего сейчас. За исключением того, что она вроде бы была на дне рождении какого-то мужика, которого она видела три раза за жизнь. Что она там делала, как добралась, а главное — почему у нее руки в крови — она не помнила. До мозга медленно доходит последний факт, и вот она с опоздавшим шоком еще раз смотрит на них. Костяшки и пальцы в чем-то красном, верно, но на ней нет ни царапины. Она лизнула кожу, морщась от противного привкуса железа. Ну точно не перепутала ни с каким кетчупом, но что тогда случилось? Боль в голове и тошнота намекала на то, что она нажралась как тварь. Это было печально, но и неудивительно, будто она ожидала этого. Она медленно встает на ноги, шатаясь идет в ванную — умыться и напиться ледяной водой, освежая иссохший от алкоголя организм. Когда она вернулась, ее телефон один раз завибрировал. Потом второй, а следом за ним и третий. Она скривилась от отвратительного звука, хватая с тарелки на столешнице горсть сухариков и отправляя их в рот, похрустывая со вкусом холодца с хреном.       — Че только надо… — неразборчиво бормочет, открывает общий чат, и первое, что она видит — «Лизок покинул(а) чат». Она записала ее еще давно, пусть и не писала ничего. Далее следовали вопросы других в стиле «Почему она вышла?» и «Почему я у нее в чс?», на которые Захарова хрипло рассмеялась, ради интереса тыкая дрожащими пальцами на аккаунт девушки.       «Был(а) давно»       — Вот черт, — хмурится, от смеха не осталось и намека. Напрягла мозг, но от этого только больше заболела голова. Она не стала писать, что тоже оказалась в чс у черноволосой, не стала писать вообще ничего, просто кинула телефон на кровать, на время залипая взглядом в стену. Смертельно хотелось выпить, но она могла позволить себе только еще больше воды и таблетку от боли. Нужно было как-то приводить себя в порядок, благо был выходной. Телефон снова издал звук, но на этот раз это был звонок от Киры. Кристина нехотя подняла, хрипя приветствие.       — Йоу, брат, чего-то хотела? — на нее сразу, громко до пульсации в голове, обрушился голос подруги.       — Скажи мне честно, ты совсем мозг пропила или ебанулась? — судя по сухому, агрессивному голосу, она как-то проебалась…       — Что? Прости, я не помню, что вчера было, — хмурится, слушая целую минуту отборного не повторяющегося мата, в котором из цензурного были только паузы на подышать.       — Давай ближе к делу, а? — просит она Медведеву, абсолютно ничего не понимая.       — Я дописалась до Лизы, она рассказала, что ты, блять, накидалась сразу после моего ухода нахуй. Начала драку с каким-то мужиком, она тебя лично увела куда-то успокоить. А ты, блять, сломала ей, сука, нос! Губу разбила, по ногам попинала, боевая ты алкашка, — она замолкает, и вокруг Захаровой как будто выключили весь звук. Только какой-то противный писк, похожий на больничный, разрывал ее голову изнутри. В глазах потемнело, когда она резко упала спиной на кровать,       — Ахуеть я тварь, — она прокашлялась под мрачное хмыканье по ту сторону трубки.       — И че мне теперь делать? Ебануться, — закрывает глаза, чувствуя, как стыд уродливыми красными пятнами расползается по лицу и шее.       — Подумать над своим поведением. Я все понимаю, на драку с мужиком поебать, но Лизу-то зачем? — в голове потихоньку восстанавливался образ девушки, стоящей посередине комнаты с кровью на лице. На первый взгляд холодное спокойствие, но в глазах — океаны боли, и даже не физической.       — Передай по возможности, что мне жаль, — она слышит в ответ что-то похожее на «хуй тебе» и бросает трубку. Ну да, тут никак не поможет это жалкое извинение, от которого она только больше почувствовала себя свиньей. Зачем только сказала? Могла бы пообещать бросить пить, могла извиниться нормально хотя бы. Но она была просто собой, что сейчас было самой плохой из новостей. Она стукнула кулаком о стену, сделала глубокий вдох. Она на самом деле много думала о Лизе, и это было исключительно что-то нейтрально-приятное. Она на самом деле никогда не ненавидела ее, просто что-то заставляло ее злиться, что-то кипело внутри, когда она видела ее безмерно доброе и понимающее лицо. Она была слишком хорошей, слишком сладкой, такой, какую хотелось переломить пополам. Сделать именно то, что сумел Леша. Но в то же время хотелось будто бы защищать, отгоняя как раз таких хищников, ломая им пальчики. Так и не определившись, она подхватила заново телефон, заглядывая в личные сообщения с куратором группы анонимных алкоголиков.       «Доброго утра, я могу сегодня зайти?» — она хочет лично поговорить, может что-то придумать, но только не снова бухать. Почему-то стало страшно именно сейчас. Будто и не было этой жизни, полной алкогольной зависимости, веселья, проблем. Ничего не было. Была только низенькая черноволосая фигурка, покрытая кровью, да кулак Кристины — в этой же крови. Остальное пропало. Казалось бы, жизнь идет дальше, у нее есть все те же друзья и Мишель, чего ради все менять из-за одного человека, который ей по сути никто? Ответить было, конечно, можно. Придумать что-то я объяснить себе, что она никак не связана с желанием окончательно завязать, но это все было бы наглой ложью. Но, кажется, времени обдумать это у нее было предостаточно.       Потому что испортила она все это надолго, если не навсегда.       «Да, конечно, Кристиночка, что-то случилось?»       «Да»       Эта женщина всегда была к ней добра, она же подскажет, что делать? Она вот так справлялась со многими алкашами, давала им смысл жить и не пить, и ей просто необходима была эта поддержка человека, который знал, что делать. Она переодевается во что-то чистое исключительно из уважения к Валентине, которая была ей как вторая мать, да накинула куртку, так и не перекусив. Урчащий живот напомнил о себе уже близко к зданию клуба, и она зашла в пекарню — первую попавшуюся.       — Здравствуйте! — улыбнулась тетя за прилавком, и Кристина увидела те самые булочки. Она улыбнулась, сказав, что перепутала двери, быстро вышла. Что-то было в этом такое, отчего заболело сердце. Она скривилась, решив, что поест уже дома, крупными шагами пошла к нужному зданию. Почему-то все вокруг напоминало ей о том, какая она дура. Да даже эта уродливая оранжевая дверь, холодная и мокрая от тонкого слоя осевшего на ней снега.       — Фу блять, — шепчет она, отбивая ботинки о порог и проходя внутрь. Там все обставлено дешево, но со вкусом, совсем в стиле серых многоэтажек. Многочисленные офисы, общие залы, страшные фикусы в горшках…все такое знакомое и до омерзения неприятное, что хотелось уйти. Но она пришла не любоваться крапчатыми обоями словно из детской поликлиники, да даже не плевать в панельный белый потолок с квадратами люстр. Она хотела закодироваться. Чтобы раз — и навсегда. Выйти другим человеком.       — Ты ведь понимаешь, что все равно надо будет ходить на встречи? Чтобы понять, как трезво жить, милая. Чтобы понять, как просто жить, — ее гладит по ладони Валя, заглядывая в глаза в поисках того, что сама девушка про себя и не видит.       — Да, понимаю. Времени у меня много.       — Хорошо. Ты большая умница, — говорит, улыбается.       «Я большая тварь» — думает про себя Кристина, но благодарит и обнимает, будто бы принимая хорошие слова. Сразу по выходу она пишет Мишель, и та на удивление свободна. В немного расстроенных чувствах она доехала до парка, в котором они договорились погулять. Она обнимает блондинку за талию, вдыхая аромат ее духов, чистый и свежий, прижимается и целует в щеку потресканными губами.       — Я такая голодная, зайчик, пошли поедим, — бережно берет ее холодные руки в свои, согревая теплом дыхания, на что девушка немного грустно улыбается.       — Что-то случилось? Выглядишь так себе, — Мишель гладит ее по волосам, снимая кепку, вертит ее в руках. Такое в целом было разрешено только ей. Для остальных головной убор Захаровой был как приклеенный, как часть ее тела.       — Я проебалась, малыш, крупно проебалась и съездила — закодировалась. Больше никакого бухла, — в ответ она целует ее в уголок губ и шепчет «ты умничка», после чего надевает кепку обратно, пропуская хвост в отверстие, расправляя его пальцами.       Они молча доходят до кафе, думая о чем-то своем. Молча садятся, молча заказывают еду. Эта тишина между ними была как новая стена, которую уже никто не пытался ни сломать, ни переступить. Только обе бросали полные какой-то даже жалости взгляды: Кристина думала, что ее девушке не повезло с ней, Мишель же, кажется, жалела о чем-то своем.

***

      — Она так и не появилась? — спрашивает как бы просто так Кристина Киру, сидя у себя дома с чашкой чая в руках. Та качает головой, выглядит она как-то потерянно.       — Только написала, чтобы не трогали ее, ага. Недавно заходила в ресторан, сказали, что она перешла на работу онлайн, а больше информации попросила не говорить. Как знала, что я попытаюсь узнать. Или кто-то другой. Как думаешь, может она просто нашла новую компанию и живет по-человечески? А мы тут крутимся, переживаем. Даже как-то обидно, что из-за одного вечера она оборвала контакты со всеми, — смотрит довольно выразительно на собеседницу, явно намекая, но без лишней злости.       — Да я и так виню себя, завались! Тебя она хотя бы не ненавидит больше жизни, как скорее всего меня.       — А ты против этой ненависти? Она же тебя бесила, — забавляется Медведева, откровенно дразня подругу. Та закатывает глаза и бьёт кружкой по столу.       — Бесишь меня сейчас ты. И вообще пиздуй, мне сегодня в ночь работать. Не хочу больше говорить о какой-то девке, пропавшей почти на месяц в никуда.       Кира смеётся, но уходит, но взгляд, которым она одарила ее на прощание был, пожалуй, слишком странным. Она на что-то намекала? Неужели подумала о том, что эта Андрющенко могла понравиться ей, Кристине? Да нет…бред какой-то.       Днём она немного поспала перед работой. Впервые было такое, что сон был тяжелым и тревожным, прерывистым каким-то. Будто какое-то чутье кричало о том, что ее ждет что-то плохое. Она приняла это как очередного наглого клиента и забыла, обнимая подушку и представляя на ее месте Мишель, которая ни за что в мире не согласилась бы ночевать на ее раскладном диване. Та скорее бы умерла, чем позволила бы трогать себя во сне. Ближе притеснившись щекой к мягкой ткани, Захарова проспала до будильника.       Она доехала быстро и вышла, любовно гладя машину по боковым зеркалам. На самом деле Кристина обожала ночные смены, было в них что-то свое. Атмосферное и душевное. Окна мастерской, в которой она работала, выходили на небольшой спальный райончик. Старенький, теплый и уютный. В основном там были многоэтажки, только два шестнарика возвышались в центре свечками на праздничном пироге. Сейчас, в самом начале зимы, когда снег совсем невинно и нежно хлопьями летал над еще зеленоватой травой, воздух искрился — особенно у фонарей, блестел, немного морозил. Через этот легкий туман разноцветные, от голубого до рыжего, окна жилых комнат казались гирляндой на елке. Немного размытые квадратики, напоминающие о том, что везде в этом мире теплится жизнь — главное, найти ее. Главное — не упустить. Девушка позволила себе остановиться на улице перед дверью еще на немного, задирая голову вверх: по темному небу медленно текли серые-серые облака, кажущиеся в городском освещении желтоватыми, и луна одна светилась сверху вниз, мертвая и безликая. Она уже хотела идти в здание — греться, но тут заметила что-то странное.       По одному маленькому чистому клочку без туч падала звезда, рассекая собой черноту тонким хвостиком. Через мгновение она пропала, и Захарова не успела бы загадать желание даже если бы захотела. Но она и так в такое не верила. Только улыбнулась мечтательно, взмахнув ладонью, повторяя путь огонька по небу. Это было невероятно красиво, но теперь нужно было работать. Она заходит внутрь, и в нос приятно и привычно бьет запах машин. Она всегда была настоящей фанаткой автомобилей, наверное, это досталось ей от брата с его воспитанием. В детстве она много времени проводила с ним в гараже, спрашивая, где, зачем и как находятся разные детали и вещи. Тот объяснял, иногда подкрепляя слова подзатыльниками, и так потихоньку породил в ней Любовь. Большую, чем к людям, если честно.       — Есть на сегодня работа? — она спрашивает коллегу, сидящую на телефоне. Та пожимает плечами, широко зевая.       — Вроде оставалось несколько деток на длительном ремонте. Пока можешь там повозиться, не особо торопись, а то заказчик ребрышки ножом пересчитает.       Кристина смеется, открывая шкаф с рабочей формой, без стеснения стягивая с себя уличное.       — Не переживай, ты же знаешь, какие у меня ручки ласковые! — та смеется, отпивая кофе из почти литровой кружки.       — Ага, жаль только, что не к людям.       Захарова закатывает глаза, затягивая рабочий комбинезон, скрывается за дверью, ведущей в гаражи для тех машин, которым требовалось очень долгое «лечение». Там она могла возиться сутками, что-то меняя, подкрашивая, прикручивая и откручивая. И эта ночь была бы идеальной, если бы примерно в три часа кто-то не постучал бы в дверь.       — Что такое? — Кристина, вся потная и испачканная, смотрит в дверной проем — там та же ее коллега, Настя, с телефоном в руке.       — Тут тебя зовут, — говорит она, и ее лицо довольно напряженное.       — Да что такое-то! Я занята, не видишь? Если кто-то приедет из постоянных мудаков, так и скажи.       — Да нет, тут девушка…       — Тогда сама прими, блять!       — Она хочет слышать только тебя.       Тяжело вздыхая, она утирает пятно на щеке рукавом, размазывая его еще больше, прислоняет телефон к уху. По мере того, как она слушает, сначала с нее слезает злость, затем ее лицо вытягивается удивленно. В конце — теряет краски, бледнея почти до цвета белоснежного потолка в клубе анонимных алкоголиков.       — Мне надо срочно отъехать, я объясню как приеду, ладно? — она обращается к знакомой, которая только кивает, хмурясь.       — Я скоро буду, потерпи немножко, тсс, не плачь, все будет хорошо, — осевшим голосом она шепчет в трубку, пока ее собственные глаза наполняются слезами ярости.       В мгновение она отдает рабочий телефон и прямо так вылетает к машине.       Ей звонила Лиза.       «Прости, что звоню, я просто не знаю, что делать… Можешь приехать? Тут он…» — ее голос прервался диким мужским смехом и ударом, от которого вскрикнула уже сама девушка, — «он бьет по двери чем-то тяжелым, блять» — дальше она смогла только всхлипнуть, задыхаясь в слезах.