АА или Терпеть нельзя Покинуть

      Они снова собрались втроем в квартире, на этот раз тут все было совсем по-другому: дверь починена, на полу лежат коробки и чемоданы. Кристина сидит на диване, наблюдая за тем, как ловко Кира складывает книжки, склеивает картон скотчем, то и дело переговариваясь с Лизой, что-то показывая ей и шутя. Она почти чувствовала себя третьей лишней. Андрющенко что, была настолько рада съехать от нее? Это было бы обидно, если бы не было настолько никак. Она доказывала себе, что плевать хотелось на этот маленький ураган с женским именем. Что она могла спокойно смотреть, как ее лучшая подруга почти флиртует с ней, держа в руках ее трусы, что это не вызывало у нее тошноты.       — Хэй, Кристинка, помоги, пожалуйста, — говорит Медведева, перекладывая коробку за коробкой в коридор, — мы закончили, нужно перетащить в машину грузовую у дома.       — Поняла, — коротко отвечает, поднимая голову и встречаясь взглядом с Лизой. Они стоят так пару мгновений, будто бы никто не может разорвать эту странную связь по своей воле. Глаза Лизы теплые, темные, как две кружки чая. Они отличаются от таких же темных Мишелевских тем, что в них была жизнь. Жизнь Кристина любила. Но больше тянулась к этим безднам, пустотам, которые засасывали внутрь. И в последнее время они становились еще более холодными, чем раньше. Прошло всего несколько мгновений, и она встает, поднимая коробку обеими руками.       — Ну что, пошли? — наигранно бодро, пока перед глазами все еще стоят они. Живые.       — Ага, — они выходят и заходят, оставляя квартиру девственно чистой, вылизанной, мертвой и холодной. Она еще раз оглядела голые стены, а потом выходит, долго-долго идет по лестнице на первый этаж. Новый дом Лизы выглядит куда более старым, куда более простым, но там чувствуется настоящий уют. Квартира однокомнатная, малютка со старым, но живучим и чистым ремонтом, даже ковер на стене имеется. На него она засмотрелась больше всего. Гипнотизирующий, он был не особо красив, но висел на своем месте.       — Теперь все это раскрывать обратно? — спрашивает Захарова, смотря на кучу вещей, раздумывая, насколько ее собственная квартира теперь тоже будет казаться пустой.       — Я могу сама! Правда, — немного неловко отвечает новая хозяйка квартиры, стараясь смотреть куда-то в окно, на пол, стены, но не на нее.       — Тогда я поехала на работу, — соврала она. Не хотелось оставаться в месте, в котором ее присутствие было неприятным.       Последним, что она видела, было то, как Кира кладет голову на черную макушку, размышляя, куда поставить кактус.       Чертова Андрющенко. Почему она такая? Именно после знакомства с ней ее отношения начали ломаться — еще больше — и лучшая подруга теперь липнет к ней, да даже она сама, Кристина…       Нет, она не будет произносить такие ужасные вещи даже мысленно. Что бы она не чувствовала, она жутко ревновала всех и ко всем, но везде, неважно где, была Лиза. Она прорезалась в ее жизни похуже алкоголизма, вырезалась как ножом по дереву с того дня и навсегда. Вырезала свое имя на твердой коре острым ножом. Мерзость.       Она спускается с третьего этажа по такой же уродливо-атмосферной лестнице, и направляется куда-то прямо по улице. Просто чтобы не смотреть, как все вокруг сходят с ума, чтобы не слушать ее голос, чтобы не видеть совсем ничего из того, что она могла видеть. На ее светлую голову спускалось что-то уж больно похожее на отчаяние в котором просто смертельно важно было кого-то винить. Кого-то, кто не она, кого-то, кто не Мишель. Иначе было бы слишком тяжело. Тяжело возвращаться в пустую квартиру, тяжело слышать тишину, тяжело вспоминать совсем-не-ее темные глаза, пронзающие каждый сантиметр души так, что хотелось вырвать себе волосы. Почему она не могла вспомнить взгляд своей девушки? И почему она не хотела этого делать, слепо уставившись на фонарь, освещавший падающий снег. Как-то все гадко было, не по-новогоднему. Она стояла, понимая, что на новый год хотела бы пожелать никогда в жизни не встречать Елизавету Андрющенко. Без нее, даже с алкоголизмом, было куда проще. А теперь она занимала все ее мысли. И ей это не нравилось.       Она, конечно, думала, что в ответ о ней никто совершенно не думает.       И не видела, как Лиза стоит напротив зеркала, смотря в свои глаза и ища там причину вести себя так отстраненно, заставляя себя думать о том, что она не может так, она не будет так. Но даже того факта, что ей хотелось смотреть в эти холодные глаза, хватало.       Чтобы она понимала, что проиграла.       Чтобы она глушила чувство еще больше, стараясь вспоминать все плохое, все то, что ее должно отдалять, а не притягивать. Это был очень странный опыт — заставлять себя верить, что ей не нравятся девушки. Заставлять себя сравнивать ее с человеком, который делал больно. Но она не была им, конечно. Она спасла ее от него, она подарила надежду. Но она была девушкой. Это поднималось волной раздражения к себе. Ну что сложного было просто оставаться в неведении об этой черте своего характера? Нужно же было…влюбиться.       И это было так сложно — выкинуть человека из головы, почти невозможно. Квартира, вроде своя, казалась более чужой, чем та, в которой она была не более, чем гостьей. Оттого не хотелось находиться дома, оттого она вернулась работать в ресторан оффлайн. Это не сильно помогало, только лица людей мелькали перед ней, не запомнаясь и превращаясь в одну большую серую массу. В этом и был самый большой минус каких-либо чувств: Лиза просто убивала дни один за другим, растворяясь в петле, которая каждый раз приводила к одному месту, одному результату: тому самому зданию, тому самому месту, однако она никогда там не встречала никого знакомого, не видела. Просто садилась на лавочку, грея голые ладони об одноразового стаканчика с кофе, смотря себе под ноги и представляя, что никогда не встречала никого из этой компании, что все было ровно как в тот день, когда она покупала торт. И была благодарна, что ее мир разрушили, вырвали из тесного гипсового горшочка, выкинув в чистое поле. Теперь это уже ее задачей было пустить корни в землю, разрастись мощным деревом, которое не стыдно будет назвать жизнью, а не выживанием.       Но ее все же видели. Кристина всегда сидела у самого окна, иногда поглядывая во время довольно скучных рассказов других об их успехах и провалах. И каждый раз видела фигурку, то и дело проходящую мимо, которую было невозможно не узнать.       В первый раз ей было все равно, ну подумаешь, идет мимо. Второй раз это было любопытное совпадение, в третий уже стало понятно, что это не просто так. Сразу будто бы стало понятно, что, а точнее кого она там забыла. Кулаки сжались от мгновенной злости, отросшими ноготками в мягкую кожу ладоней. После всего, что сделал этот идиот, она и правда верит, что он изменится и хотя бы раз приедет сюда? Ну да, разве что для того, чтобы найти нового собутыльника, хотя вроде фанаток у него осталось еще много.       Другая догадка — еще хуже — мелькнула перед глазами красной тряпкой для быка. Может, эта дура уже сошлась с ним? А он очередной раз обманул, говоря, что будет ходить. Лиза не выглядела как довольный своей жизнью человек, ровно как это было в отношениях с Лешей. Это объясняло, почему она так резко охладела к Кристине. Ну конечно, она все же избила ее любимого, спасла от него… Позор! В тот же момент почти ненависть поднялась в ней совместно с жалостью к себе и грустью, от которой хоть выть на луну, хоть плакать, свернувшись под одеялом в холодной квартире.       Почему она вообще смотрела в окно? Почему не задернула шторой? Сама себе Захарова объясняла это тем, что она просто хотела убедиться в правдивости своей теории, однажды увидев сладкую парочку вместе. Но почему тогда все ее тело расслабляется на мгновение, когда черноволосая уходит в одиночестве? Почему ей не все равно, как бы она не пыталась себя убедить в этом?       Зима уже подходила к точке, когда вот-вот — и должно наступить новогоднее чудо, но никакой магии не случалось. Получив с утра сообщение, которое она уже давно боялась, но ждала, Кристина сидела в клубе алкоголиков, думая о том, что прошла почти весь путь, но к концу осталась совершенно одна. Никто не придет поддержать ее в начале января, никто не подарит тортик, никто не обнимает и не согреет в февральскую вьюгу. Никто… И только идиотам везло, вон — Андрющенко опять ковыряет носком ботинка заледеневший сугроб.       Она делает глубокий вздох, переводит взгляд. Снег падал довольно сильно, делая пейзаж дальше немного туманным и нечетким, невысоко в небе еще сияло солнышко, которое только начинало свой путь к закату. Все вокруг сияло и блестело, в окнах домов было все больше ярких огней. У кого-то праздник был круглый год, конечно, но большинство только-только вытащило гирлянды, расставило елки. Кристина подумала о том, что она сама еще ничего не украшала, и стало так грустно. Конечно, можно было съездить к родителям, но портить им новый год своим кислым лицом не хотелось. Потому она скорее всего даже не придет на общую тусовку, которую организовывала Кира. Только если не случится какого-то чуда, которое подарило бы ей нужное настроение. Но разве так бывает?       Снова взгляд перевелся на знакомую, которая стояла прямо напротив двери. Она стояла так секунд пятнадцать, после чего развернулась и собралась уходить. Решив что-то для себя, Захарова отпросилась уйти пораньше — как местная отличница — и быстро накинула куртку, не застегивая, вылетела на улицу, лишь бы только успеть. Услышав скрип снега за спиной, Лиза обернулась и встала, только распахнув глаза удивленно. Она что, все это время знала, что она была тут? Не успела она и слова сказать, как запыхавшаяся немного Кристина схватила ее за плечи, наклоняясь близко-близко к лицу, опаляя замерзшие красные щеки горячим дыханием.       — Он не придет, — насмешливо хрипит Кристина, стараясь не смотреть на осточертевшую уже оранжевую дверь, — а я пришла.       И в ответ она сначала видит на лице напротив непонимание, уже сомневаясь в своих словах. И чего это она тут играет, разве не было очевидно, ради кого она тут?       — Кто не придет? — кажется, очевидно это было только для одной из них.       — Леша. Разве ты не его здесь все время ждала? Я уж подумала, что вы сошлись.       Она отводит взгляд, нервно смеется, тихо-тихо так.       — Да я никого тут не ждала, просто, наверное, чувство вины съедает. и я прихожу на автопилоте, — теперь ничего не понимает Кристина, и Лиза продолжает, — я так тупо повела себя с тобой. Не понимаю сама, отчего так. Просто страшно стало, что я что-то делаю не так. Если честно, я не умею общаться с людьми, все или рушится, или…ну, ты видела.       — А как же Кира? С ней вроде все прекрасно, — не чтобы позлорадствовать, а из чистого любопытства спрашивает, отстраняясь и застегиваясь.       — Да мы не так много и общаемся. Чаще молчим, она иногда вытягивает из меня слова и шутит что-то, но я не успеваю как-то. С тобой, к слову, получалось общаться лучше всех, — роняет против желания слова, которые разлетаются в разные стороны бусинами жемчуга, которые уже невозможно поймать, — я скучала, дома находиться просто невозможно, но было ощущение, что я не заслуживаю общения.       Она частично врет. Потому что боялась она скорее сделать что-то не так, как-то показать, что ее чувства куда сложнее, потому что сама не признавалась себе в том, что чувствовала. Это был целый спутанный комок из мыслей и чувств, у которого она не могла долго найти кончик — чтобы распутать. И вот, наконец, за этот кончик дернули с другой стороны. Она не знала, холод ли ей развязал язык или что другое, но будто бы молчать было невыносимо. Нет, она не будет ничего говорить о влюбленности, навязываясь третьей лишней в отношения, в которых ей были приятны обе. Нет-нет, только минимальные намеки на привязанность — как и полагает просто-подруге-натуралке.       — И я…скучала, — говорит она, тут же чувствуя теплые искренние объятия, которых так не хватало, наверное, им обеим.       — Не хочешь сходить в пекарню тут рядом? За булочками.       — Теми самыми?       — Ага.       — Ну пошли, почему бы и нет, — она, наверное, не совсем хотела, но делать было нечего, да и идти в пустой дом было последним желанием.       Там пахло корицей, имбирными пряниками и ягодами, и женщина приветливо улыбнулась, кажется, узнав Лизу.       — О-о-о! Девушка, все же пришли за свадебным тортом? — ее лицо тут же помрачнело, и Кристина не придумала ничего лучше, чем приобнять ее за плечо, переключая внимание на себя:       — Свадьбы не будет, и я, как верная подруга, должна утешить ее булочками с кофе. У вас же есть кофе? Можно, пожалуйста, самый новогодний и сладкий? — не найдя ничего, что можно было бы сказать, она пробила весь заказ, только в спину крикнув пожелание «хороших будущих отношений», на которое они только посмеялись, каждая по своей причине.       Чтобы не отморозить ничего, было решено сесть в машину Кристины на передние сидения. Какое-то время они сидят молча, вдыхая приятный аромат еды. Это ощущалось очень странно, будто хотелось что-то сказать, но ничего не лезло в голову.       — Как будешь отмечать новый год? Меня уже пригласила Кира, но я даже не знаю, буду там болтаться как говно в проруби. Хотела бы даже к вам с Мишелькой напроситься, но буду прям совсем лишней.       — Да не будешь, — с какой-то странной интонацией ответила, криво улыбаясь, — она с утра сказала, что нам надо расстаться и улетела куда-то обратно в Тай.       Лиза почти роняет стаканчик с кофе, тут же откладывая его и смотря на собеседницу с искренней заботой.       — Извини, я не знала. Как ты?       — Не знаю. Ощущение, что меня не кинули, а просто отпустили, отвязали, знаешь, как воздушный шарик, который теперь летает где-то. Я совсем плохой человек, если сильно не грущу?       — Нет, совсем нет. Все по-разному переживают разрыв отношений. Ты умница. Тогда, может, вместе посидим у Медведевой? Хотя, ты, наверное… — она хочет сказать что-то про семью, но Захарова перебивает.       — Давай. Почему бы и нет. Правда я уже отказала Кирюше, но ничего, сегодня напишу, — она улыбается, и уже почти верит, что новогоднее чудо существует. Хочется вновь заглянуть в карие глаза, наполненные жизнью. Хочется поверить, что она может быть кому-то действительно нужной. Хочется просто жить, не думая, что тебя вот-вот — и опять бросят.       — Знаешь, — начинает Кристина, — твои глаза похожи на кофе. Только не этот, а эспрессо.       — Горячие, горькие и живут тридцать секунд? — посмеивается, отчего ее лицо становится ещё красивее. Таким искренним, ярким, светлым. С морщинками в уголках глаз, с пятнышком сливок над верхней губой. Захарова хотела что-то сказать, но прикусила язык, просто смотря на нее по-особенному. И только внутри что-то греет, будто все должно было привести к этому.       А она молчит.       И Лиза молчит в ответ.       Только зима не стесняется, покрывая землю все более пушистым слоем снега, приближая конец года, приближая сказку, магию и изменения. Все, что случается — то урок, который нужно усвоить, принять и простить. А все, что не случается — просто ветер в непослушных волосах.