the light behind your eyes

— Сириус? — Что? — Обними меня. Римус часто просит меня обнимать его. Не вижу в этом ничего плохого — напротив — я вижу, что я ему совсем не безразличен. Мне нравится обхватывать его тело — он такой настоящий. Забавно, но когда я обнимаю кого-то другого — пусть даже Джеймса или Лили, — я совсем не задумываюсь о том, что под их одеждами есть тело. Что они имеют плоть — что она, плоть эта, мягкая и тёплая. И даже если и так, то тепло это я готов разделить с другими обнимающими их людьми, а тепло Римуса — только моё. Почему-то начинаю ревновать, пока сам же наслаждаюсь им. Надо это прекращать — это ясно, но иногда мне кажется, что и Римус думает о том же. Не хочет мною ни с кем делиться. Мне нравится думать, что так и есть. И ощущение появляется, что влюбляюсь ещё больше. — Знаешь, когда вырастем, — говорю куда-то ему в шею, — когда закончим Хогвартс, переедем жить на море. Где тепло, нет дождей и луны. Про луну это, конечно, было лишнее, признаю. Но он не обиделся — знаю. — От луны не убежишь, Бродяга, — он шумно выдыхает, рисуя круги на моей спине, — но дождь и правда надоел. Мы прекращаем объятия. Я хочу сказать, что никакая луна нам не помеха, а он только то и делает, что пытается заткнуть мне рот своим. Он не любит целоваться быстро — для него это целый ритуал. Сначала в губы, потом — их уголки, дальше по кругу, и в конце — пол-лица попадает под его «поцелуйный обстрел» — это я так назвал его неторопливые движения. Думается мне, он делает это нароком — я то люблю, когда от скорости губы стираются. Но все же его взгляд такой сосредоточенный, полный искреннего счастья заставляет влюбляться, влюбляться, влюбляться… Сильнее. — Как-то раз мне снился сон, где мы живём в маленьком домике на берегу океана. Ты всё ходил там, говорил, что… Римус приоставливает его рассказ — я вижу, что он смущается, не может сказать что-то. Смотрю мягко настолько, насколько вообще могу, пытаясь не улыбаться. Такой он милый. Пусть договаривает, что начал! Стараюсь не разрушить момент, не хочу смущать его ещё больше. Аккуратно подталкиваю — или мне всего лишь так кажется — не молчать. Показываю, что мне-то он может во всех подробностях… — Ты говорил, что всё, чего ты хочешь — быть моим, — наконец говорит он. — Ну так это же правда! Улыбаемся, как дети. Наверное, мы ими и являемся — не знаю, мне кажется, что ребёнком я буду всегда. Даже через сто лет! Однако иногда мне становится скучно, и я не нахожу ничего лучше, чем взволновать Римуса ещё больше прежнего. Не со зла — ему это тоже нравится — сам меня просил почаще выводить его из зоны комфорта. — Мои чувства к тебе гораздо больше, чем раньше, любимый, — касаюсь его щеки пальцами. Он моментально краснеет и замирает на секунду, — я чувствую, что влюбляюсь в тебя всем сердцем. И это намного большее чувство, чем прежде. Намерено говорю серьёзно, без иронии или намёка на улыбку. Римус смотрит мне в глаза, я — в его. Красивые. — Хватит уже меня смущать. Ты же знаешь, что… — …Что тебе приятно такое слышать, и ты рад, что я говорю это? Но никогда не признаешься в этом? Тихо смеюсь. Он берет мои руки в свои. — Луни… — Ладно, ладно, ты прав. — Смотрит, а взгляд его на моих руках, — я тоже влюбляюсь все больше и больше с каждым днём. Кстати, где там Джеймс? Смешно — он переводит тему. Но ничего, я потерплю, пока он перерастает свою неуверенность.